Пепелище

Пепелище

Пламя прогрызло потолок, и бушующая огненная масса дождём обрушилась на спальню.

— Мама! — раздался из-под кровати надрывный детский голос, разрезая толщу огня и дыма. — Мама! Папа!..

Но родители не отвечали. Все проявления жизни глохли за воем огня и треском мебели под его раскалёнными зубами. Дикое режущее слух шипение выплёскивалось на поверхность клокочущих и стрекочущих звуков неизвестной природы. Пламя с такой яростью пожирало всё вокруг, что казалось, будто то не огонь, а разъярённый и изнеможённый голодом хищник. Оно чавкало, хлюпало и сопело, обгладывая мякоть интерьера на костях фундамента дома. Пожирая всё без разбора, оно словно ещё больше впадало в безумие от изобилия и количества яств. Оно пыхтело. Оно стонало. Оно ворчало и давилось от удовольствия.

Дверной проём обвалился, захлестнув сияющими красными всплесками часть коридора и ковёр у входа в спальню. В месте соприкосновения семян жара и ткани тут же вспыхнули новые прожорливые искры и сразу же принялись слизывать с пола элемент уюта. Дыма становилось всё больше. Кислорода всё меньше. Повсюду, увлекаемые безумным хороводом, плясали чёрно-жёлтые тени. И чем больше останки семейного гнёздышка обращались в пепел, тем плавнее и мягче становились их танцы.

— Мама! Папа! — снова захрипел детский голос.

Но ответа вновь не последовало. Вместо этого где-то внизу на первом этаже раздался мощный удар. Такой, что ползающий повсюду огонь вздрогнул. Снова удар, и снова ответная дрожь. Словно пламя почувствовало: несмотря на весь его устрашающий вид и опасность, пришёл кто-то, кто его не боится. Кто-то дерзнувший бросить вызов стихии и готовый принять неравный бой. Сойтись в схватке не на жизнь, а на смерть, в борьбе за ещё совсем юную и невинную жизнь.

Несколько человек бесцеремонно вторглись в логово жара и пламени. Бестелесный хищник тут же набросился на наглецов, вонзая в тех свои раскалённые зубы. Столь наглая выходка будто бы не просто разозлила огонь, а ввела в состояние бешенства. Он начал впиваться в них. Он стал вгрызаться в них. Он взялся запугивать их, пытаясь расплавить не только одежду, но и решимость. Но хищник не знал, что человеческая воля способна выдержать любой жар, даже тот, под которым плавится тело.

Они пошли на таран. Подточенные огнём деревянные лаги ломались под ногами. Изъеденные огненной молью шкафы падали на пути, преграждая дорогу. Свисающие облезлые провода удавками цеплялись за шеи. Пепельные метели били в огнеупорные шлемы, залепляя обзор. Кряжистые обломки картин, словно истлевшие руки мертвецов, то и дело цепляясь за ноги, путались между ними. Над головой вместо потолка – сплошное пылающее небо, затянувшееся огненными тучами, а на плечах – нескончаемые потоки струящегося дыма. Но вопреки всему, невзирая на риск, препятствия и творящийся вокруг ужас, люди двигались вперёд.

— Бригада Дыму. На втором этаже ребёнок... Двое! Как слышно? Здесь двое детей! — передал по связи пожарный. — Один не выведу, нужна помощь!

— Дым, говорит Пепел, — откликнулся напарник, — выдвигаюсь к тебе. Какая комната, приём?

— Первая по правую руку со стороны входа на второй этаж! — отчеканил пожарный, надевая кислородную маску на первого ребёнка.

Дым уже повёл детей в сторону дверного проёма, когда на столе рядом лопнул баллон какого-то освежителя. Вал пламени чуть было не захлестнул их, но Дым успел среагировать и закрыть собою детей. В этот момент изъеденная огнём балка с пронзительным треском сорвалась с потолка и нанесла точный удар прямо по ним. В воздух взметнулся фейерверк мерцающих искр, под градом которых несчастные рухнули на пол.

— Ды-ы-ым! — срывая голос, закричал Пепел, став невольным свидетелем этой ужасной картины.

Поддавшись эмоциям, он тут же бросился в пекло, но не успел даже приблизиться – новый вал пламени смёл его по пути. Мгновение. Замешательство. Крик. И новая попытка помочь оканчивается неудачей.

Перекрытие второго этажа обрушивается вниз вместе с людьми, прямо в разинутую пасть неистового и беспощадного пожара.

***

— Как бы отлажены на сегодняшний день ни были алгоритмы, насколько прекрасно бы ни работали системы пожаротушения и соблюдалась техника безопасности, люди продолжают погибать. Очень прискорбно это признавать, но пожары до сих пор остаются одной из главных угроз современности. Огонь уничтожал, уничтожает и будет продолжать уничтожать. И даже самая лучшая подготовка и защита от него до сих пор не гарантируют сохранение жизни ни спасателю, ни спасаемому. Мы запустили человека в космос, расщепили атом и спустились на дно самой глубокой точки на земле, но приручить огонь так и не смогли. Хотя живём в иллюзии, будто это так. Но если бы мы действительно в этом преуспели, если бы мы действительно смогли одержать над ним победу, трагедий больше никогда бы не случалось. Как я неоднократно заявлял, моя цель не просто разработать ещё одну систему оповещения или противодействия огню. Я нацелен устранить пожары как явление внутри и за пределами людского общества.

— Простите, Эдуард Александрович...

— Дым. Обращайтесь ко мне просто Дым.

— Эм… Как скажете. Господин Дым, простите, если мои следующие слова вас как-то заденут, но вам не кажется, что ваши заявления звучат несколько утопично? Поймите правильно, наша комиссия...

— Я всё понимаю. И считаю вашу реакцию на мои слова абсолютно нормальной. По поводу утопичности вы верно подметили, только в моём случае это реальная цель.

Несколько групп мужчин самых разных чинов и возрастов принялись едва слышно дискутировать между собой.

— Господин Дым, — начал другой член комиссии, — мы ещё находимся на этапе тестов других ваших разработок. Почему именно этой, по вашему настоянию, прямо сейчас стоит уделить самое пристальное внимание?

— Шёлковый пепел не требует больших производственных мощностей. Достаточно прост в установке и почти не имеет особых условий эксплуатации. Да, есть некоторые недоработки, устранить которые я рассчитываю в ближайшее время и, конечно же, с вашей поддержкой. Если вы готовы будете проинвестировать этот проект, думаю, уже через месяц можно будет наладить массовое производство. А через два оснастить им половину нашего города: от больниц и школ до общественного транспорта.

— Не слишком ли вы торопите события? — спросил Дыма мужчина в мундире.

— Вы даже не представляете, какие перемены сейчас зависят от вашего решения. То, что всё это не пустые слова, для вас должны говорить уже завоевавшие авторитет и надёжность системы защиты от огня, разработанные мной ранее и активно применяемые повсеместно благодаря вам. Работая со мной, думаю, вы уже давно убедились, что я не преследую никакой коммерческой выгоды. И что намерение у меня лишь одно – уберечь людей и их кров. И если я вдруг вот так спонтанно обращаюсь к вам, это может означать лишь то, что потенциал у данной технологии поистине невероятный. Поверьте, она не идёт ни в какое сравнение со всем тем, что было разработано мной ранее. Это уже не просто технология – это воплощение цели, к которой я шёл последние двенадцать лет.

Возникло молчание.

— Господин Дым, — начал мужчина в роговых очках и белом халате, — расскажите, пожалуйста, вкратце ещё раз о составных компонентах и принципе работы этой технологии.

— Шёлковый пепел – это вещество, которое я получил благодаря синтезу плазмы, запечатанного набора фотонов, холодного огня и ещё нескольких элементов. Основой всего служит обычный пепел. Пусть вас не пугает количество и виды компонентов, я уже изобрёл установку, позволяющую производить шёлковый пепел, скажем так, в домашних условиях. Настройка и программирование рабочих единиц происходят посредством воздушно-капельной нейросети. В конечном своём виде она напоминает белую особо чувствительную к перепаду температуры глиняную субстанцию, которая размещается в своеобразном гнезде – алюминиевом плафоне с круглым отверстием посередине. Место расположения плафона не имеет значения, но желательно, чтобы он находился рядом с потенциальным очагом возгорания. В случае возникновения несанкционированного источника огня, пепел «выползает» из гнезда и устремляется к пламени. Он способен двигаться по любым поверхностям, пролезать через любые щели и трещины, а когда добирается, то впитывает пламя, как губка воду. Всё до последней искры, тем самым купируя очаг ещё в зачатке, независимо от особенностей воспламенившегося материала.

Лица комиссии говорили сами за себя.

— Я понимаю, — продолжал Дым, — это звучит несколько... неестественно, но оно так.

— А что происходит с поглощённым огнём? — раздался вопрос, полный любопытства.

— После впитывания пепел возвращается в гнездо и рассеивает поглощённую энергию в виде тепла, — ответил Дым.

— Почему «шёлковый пепел»? — спросил кто-то из многочисленных наблюдателей.

— Потому что устраняет огонь он максимально мягко и безболезненно. Предвосхищая ваши вопросы, отвечу: да, я уже испытал его на собственном теле.

Среди комиссии возникло непродолжительное замешательство, следом за которым повалил град вопросов:

— А какой объём пламени он способен «впитать»?

— Какая должна быть масса самого пепла?

— Как он поступает с естественными очагами, вроде газовых горелок или камина?

— Он устраняет риски повторного возгорания?

— Коллеги, — обратился председатель комиссии к собравшимся, пытаясь обуздать их любопытство, — давайте будем благоразумны. Считаю, если всем нам так не терпится увидеть в деле творение господина Дыма, для этого нужно встретиться лично. Где-нибудь на полигоне и с образцами. В ином случае, дискуссия может затянуться. Поскольку господин Дым не имеет такой возможности, пока ограничимся изучением его докладов по этой разраб...

— Я готов! — решительно заявил Дым. — Скажите только куда, и я прибуду на место во чтобы то ни стало.

— Господин Дым, — продолжил председатель комиссии, — время нас не гонит. К тому же, в вашем положении...

— Только скажите куда, и я буду в назначенном месте и в нужное время!

Люди с сочувствием смотрели на изобретателя.

— В таком случае, — начал человек в мундире, — я организую вам транспорт. Завтра мои люди свяжутся с вами и обо всём проинструктируют. Будьте готовы.

— Спасибо, — с чувством сказал Дым, вложив в это слово всю свою благодарность.

— Коллеги, вас я попрошу остаться для урегулирования деталей грядущей встречи, а с вами, господин Дым, мы на сегодня прощаемся. До скорой встречи!

— Да, до скорой встречи! — кивнув, ответил Дым.

Вещание прекратилось, и множество маленьких окошек с группами участников погасло вместе с экраном компьютера. Дым ещё какое-то время смотрел в пустой монитор. Очнувшись от мыслей, он напомнил себе, что нужно начинать готовить оборудование к транспортировке. Как следует ухватившись руками за обручи на колёсах, он развернулся и катнул свою инвалидную коляску в сторону мастерской.

***

Как и обещалось, на следующий день с Дымом связались, чтобы обсудить детали, и уже на этом этапе возникли первые сложности. Оказалось, что единственный доступный для испытаний полигон с лабораториями и всем необходимым оснащением, до которого всем участникам было относительно недалеко, располагался очень глубоко в лесу. Бездорожье. Глушь. Дикие земли и гиблые топи. Голодные звери и буреломные чащи. Добраться можно только по воздуху. Так же всё необходимое оборудование Дыму требовалось доставить до точки отправки самостоятельно, а это путь в тридцать с лишним километров. Помимо прочего, возникли сложности с погрузкой экспериментальных установок на борт. Точнее, с документами, разрешающими это осуществить.

Следующие два дня Дым потратил на то, чтобы решить все организационные вопросы. Рано утром третьего дня он был в аэропорту.

— Подождите, вы уверены? — спрашивал он пилота, изумляясь состоянию самолёта, на котором предстояло лететь.

— Абсолютно! — звонко хлопнув в ладоши, воскликнул пилот, широко при этом улыбаясь. — Еле уговорил начальство разрешить мне этот полёт. Изначально по заявке должен был лететь другой самолёт, но у меня хорошо подвешен язык. Сечёшь? Ну, типа, висит хорошо? Типа, на чём-то?

Но Дым юмор не «сёк». Только с подозрением косился на пилота.

— М-да, не лучшая шутка. Ладно, мне поручено доставить парня по имени... По имени...

— Дым? — с надеждой на ошибку, спросил изобретатель.

— Точно! — снова звонко хлопнув в ладоши, воскликнул пилот. — Мне поручено доставить парня по имени Дым сегодня на Южный полигон. И чем раньше, тем лучше. Тебя, дружище, там уже ждут, а меня ждёт ещё куча дел после. Железяки твои я уже загрузил. Осталась только самая главная... Ну? Ну? Смекаешь, о чём я?

— Честно признаться...

— Да о коляске я о твоей! О коляске, дружище. Ладно! Ну что ты так распереживался? Нормально всё будет.

— А он точно долетит?

— Ну-ка, дай помогу, — сказал пилот и втолкнул Дыма по специальному трапу на борт. — Долетит ещё как! Я вёдрами и похуже управлял. У этого хотя бы крылья есть.

— Что?!

— Говорю, я сто раз так делал. Ну, вот и всё! — снова звонко хлопнув в ладоши, заявил пилот и принялся со скрипом закрывать бортовой люк. — Ща! Ща-а, погоди-и-и! — навалившись всем весом на дверь, сквозь стиснутые от натуги зубы пропыхтел он.

Только когда в петлях люка что-то необнадеживающе хрустнуло и тот наконец захлопнулся, с той стороны глухо донеслось:

— Во! А я что говорил. Даже двери закрываются!

За чем последовал очередной торжественный хлопок в ладоши.

Внутри самолёт весь был завален непонятного назначения оснащением, которое, судя по виду, давно уже утратило пригодность. Первое время Дым провёл, вцепившись в коляску. У него потели ладони от каждой вибрации, хруста или звука. Но пилот вёл себя весьма уверенно, и это немного успокоило его. Окончательно расслабиться помог вид по ту сторону иллюминатора. Бесконечная пучкообразная зелень с тёмно-синими пятнами озёр и сетями рек словно обволакивала своей красотой воспалённые мысли. Внутренняя суета и нервозность погружались в тёплый кисель умиротворения, позволяя вздохнуть полной грудью. Когда всё лишнее перестало заботить Дыма, он смог спокойно любоваться творениями природы. Его восхищал этот масштаб и какая-то сложная простота всего вокруг. Глядя на неё, он думал, что если бы очень давно один человек не решился войти в его пылающий дом, он никогда этого не увидел бы. Думал о том, как он благодарен ему за подаренный шанс жить и возможность наслаждаться красотой этого мира. О том, что у того человека, без сомнения, тоже были мечты. Была семья и желание жить. Но он поставил всё это на карту и бросил вызов стихии, чтобы спасти незнакомых ему людей. Людей, с которыми его ничего не роднило. Ничего не связывало. Что это за сила, ведущая сердце? Почему мы откликаемся на её зов и способны войти в пылающий ад, лишь бы помочь тем, кто нуждается?

Для Дыма это было чем-то за гранью. Являлось чистым воплощением доблести, пленяло своей чистотой. Зажигало внутренний свет и придавало почти осязаемую форму духу, который не сломить теперь ни болью, ни тяготами, ни физическими недостатками. Сделать мир лучше и безопаснее – вот цель, что ведёт его в жизни. И он никогда не забудет, кем ему была подарена эта жизнь. И какую цену заплатил даритель.

Самолёт сильно тряхнуло – так, что Дым едва не опрокинулся. Спасла только система ремней, крепко фиксировавшая его коляску и его в коляске на месте. Скрупулёзно упакованное оборудование подбросило вверх и с силой приложило об пол. Хлам, валявшийся по углам, полетел по салону в разные стороны. Дым едва успел уклониться от нескольких железных болтов, метивших ему прямо в голову.

— Что это было?! — крикнул он пилоту.

Тот, звучно хлопнув в ладоши, уставился в приборную панель.

— Да всё нормально! — ответил он.

— Какая-нибудь воздушная яма?

— Не-е-т. Просто мы падаем.

— Что?!

Не успел Дым осознать в полной мере ответ пилота, как поклажа уверенно поползла в сторону носа самолёта, что говорило об увеличивающемся крене.

— Мы реально падаем?!

— Ну, да. Да всё нормально, я сто раз так делал! Парашют есть? — спросил пилот, выбираясь из-за штурвала и надевая свой, но, взглянув на коляску Дыма, сделал такое лицо, будто случайно разбил чужую вазу.

— М-да, но не беда! Используем один на дво...

В этот момент боковая часть окна позади него лопнула. Брызги стекла рванули внутрь, тогда как пилота выбросило из самолёта наружу. Дым успел закрыться руками от осколков. Когда он снова поднял голову, то увидел, как небо в окне над панелями управления сменилось сплошным зелёным ковром. Самолёт шёл штопором вниз. Всё случилось так быстро, что Дым не успел толком даже испугаться. Огромная скорость. Скрежет разваливающегося самолёта. Много листвы. Мощный удар и темнота.

***

Лицо обдало жаром. Нагретый воздух обжёг пазухи. Дым распахнул глаза в тот момент, когда струящийся сгусток огня описал дугу прямо перед его носом. Он инстинктивно отпрянул назад и крепко приложился затылком о стену. В ушах мгновенно зазвенело, а из глаз посыпались искры. По всему телу очагами вспыхнула боль, перебив Дыму дыхание.

Когда боль поутихла и он пришёл в себя, то заметил, что находится в комнате какого-то дома. Небольшая, тесно обставленная и плохо освещённая, она напоминала больше кладовую музея, чем жилое помещение. Под потолком висели засушенные пучки трав, на множестве полочек стояли сотни склянок и баночек с различным содержимым. Пол был устлан коврами и шкурами животных, а стены исписаны письменами на неизвестном Дыму языке.

Комната освещалась несколькими свечами, одна из которых стояла возле кровати, на которой он лежал. Неподалёку, сгорбившись над столом, спиной к Дыму стоял старичок с небольшим факелом в руке. Дым понял, что именно этот факел только что скользнул перед его глазами.

— Простите, где я?

Но старик не ответил.

— Кто вы такой? Извините, я не...

Дым попытался приподняться, чтобы получше разглядеть незнакомца, но из-за боли и волнения руки были слабы – не удержавшись на локтях, он случайно толкнул тумбочку, и стоящая на ней свеча полетела на пол. Его обуял ужас, когда он увидел, как из-под свечи, упавшей на шкуру, тут же в разные стороны поползли язычки набирающего силу пламени. Он только успел набрать в грудь воздуха, когда старичок обернулся и, сурово посмотрев сначала на гостя, затем на пламя, тут же направился в их сторону. Достигнув очага, он не затоптал его, а наклонился и что-то зашептал, подставив свою длинную бороду. Огоньки собрались в один пылающий шарик, который, перепрыгнув со шкуры на бороду старика, взобрался по ней прямо к нижней челюсти, откуда нырнул точно в факел. У старика сгорело всего несколько волосков – остальная часть бороды осталась нетронутой.

Старик поднял с пола свечу и окинул Дыма недовольным взглядом. Тот в ответ смотрел на него с открытым ртом. Затем старик вновь зажёг свечу и, поставив ту на место, вернулся к своим делам.

Дым не мог поверить увиденному. Огонь вёл себя так, будто он... Разумен. Дыму даже подумалось, что у него галлюцинации, но крохотная опалина на полу говорила сама за себя.

— Простите, пожалуйста, я не хотел портить ваши вещи. Если я могу что-то сделать для вас, чтобы как-то...

— Могёшь, — достаточно молодым для своего вида голосом ответил старик. — Помолчи ещё толику.

Он смешал какие-то настои и добавил те в факел. Цвет пламени сменился с жёлтого на фиолетовый. Старик снова подошёл к кровати и сунул Дыму факел прямо под нос. Дым снова перепугался и отпрянул назад. И опять впечатался затылком в стену.

— Ау-у! — не выдержал он.

— Да не дрягайся ты! — велел старик.

Дым продолжал уворачиваться от выпадов старика. Старик продолжал атаковать Дыма факелом.

— Да что вы делаете, прекратите!

Но старик и не думал прекращать. Поскольку ноги у Дыма не работали, а кровать стояла в углу комнаты, деться ему было некуда. Он сопротивлялся, как мог, и в конце концов старик не выдержал. Произнеся «Прости, Баксумакс», он ловко крутанул пальцами факел в руке и со всего маху саданул деревянной рукоятью Дыму по голове. Сразу за этим снова возникла темнота.

Когда Дым пришёл в себя во второй раз, он всё также был на кровати. Старика не было видно. Как ни странно, голова не болела. Факел, которым его приложили, висел у изголовья кровати и вальяжно покачивал своими огненными лепестками. Дым пришёл в ужас от такого использования открытого источника огня, но опыт прошлого пробуждения не позволил ему пытаться как-то на это влиять. Чтобы убедиться, что всё произошедшее ему не привиделось, он посмотрел на пол. Опалина на шкуре была на месте.

Минут через двадцать появился сам старик. Он сурово посмотрел на Дыма, после чего перевёл взгляд на факел. Тот, как только старик это сделал, тут же затрещал, будто в огонь попал сухостой.

— Вот значить как? — произнёс старик, глядя на факел, словно между ними только что произошёл диалог. — Для него это благо. Будем ждать.

— Что происходит? — спросил Дым.

— Ныне уже произошло, — ответил старик.

— О чём вы?

— О том, что ты всё-таки глаза растяпил.

Лицо Дыма выражало явное замешательство. Тогда старик улыбнулся, поставил рядом с кроватью табуретку и, усевшись на неё, принялся объяснять. Из его рассказа следовало, что чуть больше месяца назад в нескольких десятках километров от его дома рухнул самолёт. На месте крушения он нашёл искалеченного и переломанного, но ещё живого Дыма. Было понятно, что позже люди прибудут на место крушения, но до того времени Дым бы не дотянул, поэтому старик взял его домой, где и выхаживал всё последнее время.

— Я был без сознания... Месяц?!

— Ну уж лан те, «без сознания». Когда я тебя кормил, ты просыпался. Чёт балакал и опять засыпал. Видать, был очень слаб и плохо себя чувствовал, поэтому не до конца понимал, что тво́рится. Я, кстати, Знахарь, — протянув Дыму руку, представился старик. — А это Баксумакс, — кивнув на факел над кроватью Дыма, добавил он. — Впрочем, вы уже знакомы.

Оказалось, что «Знахарем» старика прозвали те, кто наведывался к нему за помощью. У людей должны были быть очень серьёзные проблемы, раз они умудрялись преодолеть пешим ходом всю эту многокилометровую глушь. Сам старик уже и не помнил своего настоящего имени, поэтому так и стал себя называть – просто Знахарь. Он был кем-то вроде шамана, живущего здесь в гармонии с природой. Особенно... с огнём.

— Но этого просто не может быть! — воскликнул Дым, глядя на Баксумакса. — Огонь – это не живое создание.

— Да.

— Что значит «Да»? Разве вы не будете опротестовывать это?

— А на кой?

— Ну, как же… Чтобы доказать мне свою правоту.

— А тебе это так надобно?

Дым растерялся. Он понимал: старик не собирается скрывать от него правды, но и не собирается переубеждать его в неоднозначности окружающего мира. Выбор, в какой мир ему верить, Знахарь оставлял за ним.

— Послушайте, я очень благодарен вам за всё. Я всем вам обязан. И я понимаю: вы спасли меня, потому что вы хороший человек, но неужели это единственная причина?

— Дело не в том, какой я человек, а в том, какой человек ты, — ответил старик. — Баксумакс мне всё про тебя рассказал.

Дым с недоверием посмотрел на факел, потом на Знахаря.

— Не дивись так, — ответил на это старик. — Это очень старый огонь. Он много знает, далеко слышит и высоко видит.

— Ну-ну. Что ещё он может? В магазин ходить?

— Нет, но принести исцеление ему под силу.

— О чём вы?

— А как, по-твоему, так быстро зажили все твои болячки и в труху сложенные кости?

А вот это было уже реально странно. Дым всё ещё ощущал последствия авиакатастрофы, но скорее на уровне сильных ушибов, нежели непоправимых увечий.

— Ну и что же этот... Баксумакс вам ещё обо мне говорит?

— Говорит, что изобретение твоё проблемы не решит.

— Что?! Да вы даже не знаете, как оно раб...

Тут до Дыма дошло, что старик, живущий в глуши без газа и электричества вряд ли мог знать о последних инновациях в области спасательных технологий.

— Ещё он поведал мне о том горе, что сбылось с тобой, — продолжил старик. — О родителях и сестре, которых ты лишился, о недуге, который ты получил в том пожаре, и о всех тех людях, которые погибли, пытаясь спасти тебя и твою семью. О том человеке, который вынес тебя на руках из огня, но позже так же умёр из-за полученных ран. И ещё о том, что с того самого дня в знак благодарности ты носишь его имя.

— ... это не имя. Это позывной.

— Я знаю, Дым. Не буду юлить: у меня и впрямь были причины прийти за тобой. Ваши жизни имеют большую ценность.

Дым не понял почему Знахарь говорил о нём в множественном числе, но решил не перебивать, чтобы не упустить ничего важного.

— Я просто не мог позволить твоей оборваться, — продолжал старик, — но вместе с этим я не имею права вмешиваться в неё больше дозволенного. Всё, что я могу сейчас – это предложить тебе выбор.

Старик сделал паузу, смотря Дыму прямо в глаза. Тот же, при всей неосведомлённости, понимал, что находится на важнейшей развилке в своей жизни, выбор пути на которой определит всю его дальнейшую судьбу.

— Если ты пожелаешь узнать больше о другой стороне мира огня, я буду обязан тебе о ней поведать. Не всё, конечно, только дозволенное, но даже так обратной дороги у тебя уже не будет. Ты больше никогда не сможешь отречься от этих знаний и будешь вынужден впредь жить, считаясь с ними. Если же ты выберешь иной путь, всё, что ты здесь увидел или услышал, уже через пару недель покажется тебе ожившим сновидением, потому что к тому времени ты уже будешь дома.

— Откуда вы это знаете?

— Оттуда же, откуда и всё былое – от Баксумакса. Тебя ищут. На месте падения не обнаружили твоего тела, потому люди блуждают в окрестностях, разыскивая тебя. Просто пока они делают это не в той стороне. Но скоро они придут сюда. А до этого времени я должен сыграть отведённую мне в твоей жизни роль.

— Это ещё какую?

Старик ухмыльнулся.

— А вот это решать тебе.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Понимаешь, просто пока не осознаёшь. Думаю, на сейчас с лихвой сказок. Оставлю тебя, чтобы дать всё как следует обкумекать.

Старик покинул комнату, оставив Дыма наедине с собой и потрескивающим над головой Баксумаксом. Вернулся он через несколько часов. Какое-то время возился на кухне, причитая что-то в свою длинную серую бороду, после чего вошёл в комнату с тарелкой похлёбки в руках. Поставив ту перед Дымом, он взглядом намекнул своему гостю на ужин. Но Дым не притронулся к еде. Вместо этого он многозначительно посмотрел на старика. Этот безмолвный диалог был красноречивее любых слов. В ответ старик понимающе кивнул.

В следующие полторы недели Дым становился частым свидетелем проявления воли у пламени. Он видел, как то двигается, реагирует на странную потрескивающую речь Знахаря и даже как будто принимает решения. По заверениям Знахаря, огонь – это не просто стихия или природное явление, которым люди считают его испокон веков. Огонь – это разумное создание, которое живёт по своим законам. Каждое пламя отличается от другого. Каждое пламя – это новое пламя. У каждого свои особенности и характер. Оно так же, как и люди, способно размножаться, и каждая новая его часть имеет возможность вырасти в самостоятельный самодостаточный костёр.

Дым много узнал о пламени. О том, что их жизненный цикл хоть и похож на людской, всё-таки в корне отличается от него. О том, что огонь бывает разный и с разными намерениями. Что его так же можно разозлить или наоборот растрогать. Что огонь может помочь, а может уничтожить.

На вопрос, что же за огонь убил его родителей, Знахарь отмолчался и лишь бросил короткое: «Мне запрещено об этом говорить. Ты всё узнаешь, когда придёт время». На вопрос: «От кого?» — старик ответил: «От внука убийцы твоих родителей», что просто сразило Дыма своей неоднозначностью.

Дым действительно видел всё это время, как Знахарь общался с огнём факела по имени Баксумакс и как тот ему отвечал. Оба издавали потрескивающие звуки, свойственные процессу горения, и если в случае факела это было нормально, то вот за Знахарем наблюдать было любопытно. Его лицо в этот момент демонстрировало настоящие мимические пируэты. Губы дрожали, то вытягиваясь в трубочку, то разъезжаясь, обнажая зубы до самых дёсен. За счёт этого потрескивающие звуки, которые он издавал, имели невероятное количество вариаций: от глухо щёлкающих непрерывных очередей, до затянутых, звонких, напоминающих похрустывание с эхом.

Мир, чью завесу каждый день приоткрывал для него Знахарь, всё больше манил Дыма. Его любопытный ум никогда ещё не сталкивался ни с чем подобным. Всю природу бытия Дым привык воспринимать только через науку и книги, а это было соприкосновение с той стороной, которую наука познать не могла. Во всяком случае, пока ещё не могла.

Наблюдая за Знахарем, Дым видел, с каким уважением относился его спаситель не только к огню, но и всей природе в целом. В ответ на что, природа открывала ему двери туда, куда обычным смертным заглядывать запрещалось. Дым тоже пытался увидеть эту незримую, но прочную связь человека и мира, в котором он живёт. Связь, в которой нет первых и последних, в которой есть только абсолютное единство и гармония. И это не могло не очаровывать. Дым слушал и запоминал всё, что говорил Знахарь, стараясь при этом не перебивать и не задавать лишних вопросов, чтобы ничего не упустить. Пристально следил, что и как тот делает. Но вместе с этим Дым понимал: одних знаний недостаточно, нужны ещё и навыки.

Когда он попросил старика обучить его тому невероятному языку, на котором он общается с пламенем, Знахарь ему отказал.

— Тогда для чего всё это? — возмутился Дым. — Зачем мне знать о каких-то тонких материях, если я никак не могу с ними взаимодействовать? Какая-то бессмыслица получается!

— Во-первых, за столь короткий срок невозможно научить тому, о чём ты просишь, — улыбаясь, ответил старик. — Мне самому потребовались годы одних только повторений. Во-вторых, у тебя иной путь.

— Опять загадки.

— Мне нечему тебя здесь научить, но не потому что твоя чаша полна, а потому что ты рождён, чтобы наполнить её самостоятельно.

На это Дым лишь разочарованно всплеснул руками.

Чем дольше он жил у старика, тем глубже пытался проникнуть в суть вещей. Постичь всю эту монументальность, таившуюся за кажущейся простотой. Он уже привык и даже с некоторым равнодушием относился к тому, что огонь в этом доме вёл себя как полноправный жилец. Привык он и к своему пребыванию здесь. И потому раздавшийся однажды стук в дверь стал настоящей неожиданностью. Старик, в этот момент как раз подававший Дыму еду, улыбнулся и произнёс: «Похоже, это за тобой».

На пороге комнаты показались члены поисково-спасательной группы. После отдыха, чая, которым напоил уставших ребят Знахарь, и длительных разговоров об авиакатастрофе, приняли решение выдвигаться. Поскольку Дым был не в состоянии идти, чтобы не использовать носилки, ребята договорились нести его по очереди на себе. Так было быстрее. Пройти требовалось около пяти-шести километров до точки, куда должен был прибыть вездеход и эвакуировать уже всю группу. Во время сборов и настроек навигаторов, Знахарь подошёл к кровати Дыма и протянул тому мешочек с сушёным чаем и некоторыми лекарственными травами. А ещё старую стеклянную ёмкость, напоминающую лампаду с защитой очага от ветра. На немой взгляд Дыма Знахарь взял Баксумакса и прислонил того к открытому окошечку на пузатой части стеклянного сосуда. От факела отделился язычок пламени и, точно рука, протянулся в сосуд. Коснувшись его сердцевины он зажёг там новый крохотный огонёк.

— Возьми его с собой, — сказал старик, закрывая окошечко, — и не забывай заботиться о нём. Без тебя он долго не протянет. Его время и так строго ограничено.

Дым с радостью принял этот прощальный подарок и крепко пожал руку своему спасителю.

— Вы уже второй на этом свете человек, спасший мне жизнь.

В ответ на это Знахарь как-то тоскливо посмотрел на Дыма. По-отцовски положив руку ему на плечо, он произнёс:

— Не потрать её зря.

Уже спустя десять минут старик махал вслед удаляющейся группе. Несмотря на то, что в сознании Дым провёл тут чуть меньше двух недель, он успел привязаться к старику. Его преследовало ощущение, словно Знахарь был просто очень дальним родственником, который пришёл на помощь в трудную минуту. А так как Дым уже давно забыл, что такое родственные узы, эти чувства воздействовали на него сильнее всех остальных.

— Этот Знахарь не тянет на качка, — начал тот из спасателей, который нёс на себе Дыма, — поэтому я ума не приложу, как он смог дотащить тебя от места крушения до дома? Да ещё и в одиночку?

— Сразу видно, — добавил тот, что шёл позади, — человек живёт на свежем воздухе и питается только свойской едой. Вот она, сила витаминов!

***

Возвращение Дыма живым вызвало широкий резонанс в обществе. Оказалось, что всё то время, пока шла спасательная операция, за её ходом пристально наблюдали представители прессы. Тема крушения широко освещалась. Выдвигалось множество теорий и предположений, интерес к которым ещё и подогревал выживший пилот.

— Это был перегруз! — хлопнув в ладоши, весомо заявил он, строя в новом интервью новое предположение о произошедшем. — Определённо это был перегруз. Я сто раз с таким сталкивался!

— Но в прошлый раз вы говорили о турбулентности?

— Да? Ну, значит, и турбулентность тоже! — с полной уверенностью заявлял он по телевизору.

После того, как стало известно о чудесном спасении Дыма, местные новостные каналы в погоне за сюжетом не давали ему покоя. Излишнее внимание очень мешало ему улаживать проблемы, возникшие из-за всей этой ситуации. Приходилось заниматься реорганизацией сорванных испытаний. Подготовкой новых образцов и настройкой всего того, что было уничтожено.

Конечно, всё это было сущей ерундой в сравнении с тем, что он был жив. Того же мнения придерживалась и комиссия, а потому настаивала на том, чтобы впредь не торопить события и дать Дыму оправиться от последствий до конца.

Дым хоть и не спорил в открытую, внутренне был настроен совершенно иначе. Он прекратил появляться на улице. Все думали, что он отдыхает и восстанавливается, тогда как отдых был последним, что его заботило. Работая днём и ночью, он спешил всё закончить как можно скорее и вновь организовать встречу с комиссией. Он понимал, что каждый день, каждый час промедления могут стоить кому-то жизни. Так он истязал себя чрезмерными нагрузками до такой степени, что в какой-то момент просто не выдержал и рухнул без сил. Он вывалился прямо из коляски и распластался по полу. Сознание затянуло в зыбучую тьму и Дым отключился.

В себя его привела вспышка огня прямо перед носом. Он дёрнулся в сторону, но единственное, что у него вышло – это вяло перекатиться по полу.

Лоб покрылся испариной. Дыхание сбилось, а сердце суматошно лупило по обратной стороне груди. Прошло какое-то время, прежде чем Дым осознал, что это был просто сон. Он взглянул на часы и с ужасом обнаружил, что проспал около суток. Потеря целого дня доставила ему почти физическую боль. Дым так расстроился, что с досады приложился затылком об пол. Удар был не сильным, но достаточным, чтобы вызвать в ушах звон, а заодно стать напоминанием о старике и его методах исцеления Баксумаксом. Тут же вспомнилось и про лампаду и наставления старика. Последнее время ему было некогда обдумывать сказанное Знахарем, но, как и обещал, он заботился об этом крохотном очаге, не давая ему погаснуть.

Для Дыма было странным ухаживать за источником того, с чем он вёл неустанную борьбу. Кое-как он взобрался обратно на коляску и, собравшись с силами, покатил в спальню. Туда, где на столе стояла лампада.

С тех пор, как Дым вернулся домой, очаг не проявлял какой-либо паранормальной активности. Теперь это был совершено обычный язычок пламени. Никакой магии. Ничего. Дыму даже закрадывалась мысль, а не привиделось ли ему всё это? Мало ли какой бред может твориться в голове человека после пережитой авиакатастрофы?

Подъехав к столу, Дым снял с лампады колпак, отставил его и уставился на огонёк. Тот дрогнул в ответ на колебания воздуха, а затем снова послушно выпрямился. Дым смотрел на него, ожидая сам не зная чего. В какой-то момент ему это надоело и он, круто развернувшись на месте, катнул коляску в сторону коридора. Не успел он добраться до порога, как в его голове снова возник образ сгустка пламени, проносящегося прямо у самого носа. Дым инстинктивно уклонился, хотя не было поводов для переживаний. Ему ничего не угрожало.

Но в отличие от прошлого раза это был не сон.

Дым развернулся и подъехал обратно к столу. Он снова вгляделся в очаг, понимая, что оба видения, посетившие его, дело «рук» огня из лампады. Вспомнился тот необычный язык, которым Знахарь общался с Баксумаксом и которому он не согласился обучить Дыма.

Странные мысли начали посещать его голову. Он вдруг подумал, что несмотря на все свои познания о природе пламени, совершенно ничего, как оказывается, о нём не знает. Старик много рассказывал, но всё это было чем-то абстрактным, никакой конкретики.

Вся эта ситуация с крушением и проживанием у старика сильно отразилась на его отношении к огню. Особенно учитывая тот факт, что именно пламя выходило его, как заверял Знахарь.

Да, он всё ещё стремился к реализации шёлкового пепла. То было делом всей его жизни, но теперь казалось будто бы неполноценной мечтой. Словно есть ещё одна её часть, которую нужно просто встроить в общую концепцию, как пазл. И, кажется, он уже понимал, что это за часть...

Но как это сделать? И не глупо ли вообще пытаться? Дым встряхнул головой, будто спешил таким образом избавиться от наваждения, и поехал в лабораторию. Но навязчивая идея стала преследовать его. Через некоторое время, проезжая по коридору в сторону кухни, он остановился около комнаты с очагом. Задержавшись на нём ненадолго взглядом, отправился дальше. Чуть позже, проезжая обратно, снова остановился, но снова ненадолго. Через пару минут вернулся вновь и, выглянув из-за угла, посмотрел на огонёк так, будто следил за ним, сам при этом пытаясь остаться незамеченным. Покачав головой, он снова направился в лабораторию.

Через двадцать минут Дым сидел напротив лампады. Положив на стол руки и опустив на них подбородок, он следил за горением пламени.

— Ай, ладно! — произнёс он вслух. — В конце концов я ничего не теряю.

В лаборатории началась суета. Дым ворошил свои старые наработки, катал части разных конструкций с места на место, перебирал множество записей и чертежей. Делал он это с таким усердием, будто точно знал, что ищет. На деле же он просто рассчитывал на то, что на глаза попадётся что-то такое, что заронит в его голову первую идею. У него возникло странное ощущение, будто в том, что он ещё даже не придумал, скрывается невероятный потенциал. И это необъяснимое чувство только усиливалось, всё больше захватывая Дыма. «Огонь, огонь, огонь, — повторял он про себя, бегая глазами по заголовкам собственных записей. — А может быть?.. Хотя нет, это не то», — спорил он сам с собой, вчитываясь в абзац про драгогель – субстанцию, похожую на плавленый силикон без цвета и запаха, которую он разработал ещё два года назад. Ей обрабатывались все вещи и помещение. При возгорании обработанной области, драгогель выпаривался из неё и обволакивал огонь во что-то вроде кокона, лишая тем самым источник пламени кислорода. Перспективная разработка, но, к сожалению, оказалась слишком вредной для здоровья. Тут же были материалы по хладофаксару – системе самонаводящихся лучей, пучки которых превращали источник огня в глыбу льда. Справочник по стационарным всасывателям и результаты диагностики бытовой росы. Отчёт по работе промакивателя пятой серии и многострадальный плазменный схлопыватель, который оказался чуть ли не опаснее, чем сам пожар. И ещё целый ворох различных документов по его изобретениям.

Несмотря на разный принцип работы, все разработки имели одно предназначение – полное устранение огня. Дым никогда даже представить не мог, что однажды задумается о каком-то ином подходе.

Перерыв несколько ящиков со своими идеями, он всё-таки нашёл то, что искал. Находкой оказались старые записи о влиянии вибраций на окружающую среду, которые он использовал для одного аппарата. Дым смотрел на титульный листок пожелтевшей бумаги, а в его голове начинал закипать крепкий мыслительный бульон. Огонь для него всегда был неразумной стихией, методы борьбы с которой строились только на этом принципе. Сейчас же на его мысли пала тень, отброшенная знаниями, полученными от старика Знахаря. Что с огнём можно попробовать... поговорить. Да, ровно так, как это делает Знахарь. Если мир пламени такой, каким он его себе представляет, то даже если это не решит проблему, в потенциале может открыть целую область новых методов спасения людей.

«Каждое пламя – это новое пламя», — говорил Знахарь. Возможно, если понять причины возникновения того или иного пожара, спросив об этом прямо у него, можно будет кратно уменьшить последствия?

Думая об этом, Дым прекратил что-либо делать. Он сидел, крепко сжимая пачку листов, и внимательно смотрел в никуда. С каждой секундой идея всё меньше казалась ему бредовой.

Знахарь отказался учить его языку, сославшись на то, что «за столь короткий срок это невозможно». Интересно, почему? Он же может в перспективе вернуться к старику и вплотную заняться обучением? Хотя несколько лет это... Значит, нужно было разработать некий «переводчик» с языка огня на язык человеческий. Причём, чтобы можно было не только «понять огонь», но и дать возможность огню понять себя.

— Это определённо самая глупейшая из всех когда-либо придуманных мной вещей, — произнёс он вслух, — и я просто обязан воплотить её в жизнь!

Любой переводчик, который мгновенно переводил текст, работал, черпая данные из базы, изначально заложенной в него. Наверняка это были те самые многостраничные справочники, опираясь на которые алгоритмы находили нужные слова и словосочетания и переводили их в рамках выбранных языков. Следовательно, прежде чем заняться разработкой переводчика, нужен был справочник языка огня. Но такого просто не существовало, если не считать одного очень пожилого, который проживал глубоко в лесу.

Даже если он найдёт сумасшедшего лингвиста, который согласился бы попробовать такой написать, идея изначально обречена на провал. Язык – это закономерности, это смысл, это прежде всего передача информации. В языке же огня всё работало как-то иначе. По другим правилам. Именно поэтому в потрескиваниях огня люди, по крайней мере, абсолютное большинство, за всю человеческую историю не усмотрели каких-то признаков осмысленности. А может, потому что не пытались усмотреть?..

Дым взялся за голову. Мозг уже пух от раздумий. Что можно было сказать с полной уверенностью – это определённо будет непросто. Дым вернулся в спальню, поставил очаг прямо перед собой и стал буквально сверлить его взглядом.

— Помоги мне, — попросил он, — подай мне знак или идею, или что-нибудь ещё, что поможет понять тебя.

Но пламя не шелохнулось, ни после просьбы, ни через час. Дым смотрел на него в упор, но так ничего и не дождался.

— И как после этого думать, что в тебе есть какая-то жизнь? — произнёс он, разворачивая свою коляску, чтобы снова поехать в лабораторию.

Это движение было настолько небрежным, что Дым случайно задел стол колесом. Лампада покачнулась и почти опрокинулась, но Дым успел среагировать и поймать её.

— Ещё бы немного!.. — с ужасом в голосе произнёс он, пока побеспокоенный очаг шумно потрескивал.

Дым замер. Каждое «недовольное» похрустывание этого крохотного пламени будто иглой вонзалось в его слух, проникая сквозь уши и впитываясь в мозг, в котором произошёл натуральный фейерверк из нервных импульсов, устремившихся по нейронам. В этот момент он понял: чтобы понять огонь ему нужен не другой человек. Ему нужен другой огонь. Поставив обратно очаг, он аккуратно накрыл его специальным колпаком и на всех парах покатил в лабораторию.

Весь оставшийся вечер он изучал алгоритмы, работающие в переводчиках. При помощи коллег-изобретателей и учёных он создал программу на базе нейросети, которая позволяла анализировать на предмет совпадений большой поток разноформатных данных, загруженных в неё. Когда настройка программы была закончена, Дым отправился в интернет. Там он принялся скачивать терабайты видеозаписей с пожаров и аудиотреков с шумом костров. Сразу после загрузки все эти материалы отправлялись в программу.

При всей своей сложности идея была проста. Специально настроенные алгоритмы вычленяли из содержимого звуки, издаваемые огнём, и рассортировывали те по заранее заготовленным библиотекам. Нейросеть анализировала содержимое библиотек. Перед ней были поставлены задачи найти совпадения, интонации, ритм, закономерности и другие проявления, свойственные языку. Далее шла переработка полученной информации в первый вариант «огненного языка». После за работу принимался другой набор алгоритмов, который формировал из этого два справочника: один на восприятие, второй – на произношение.

Дым опирался на гипотезу, что если огонь «говорит», то его «речь» будет записана на скачанных файлах. Да, иногда это будут разные, не имеющие между собой связи фразы, но из них уже можно будет попробовать что-то понять. Или составить какое-нибудь предложение. И чем больше записей будет пропущено через программу, тем обширнее будут его справочники. Да, это не классическое изучение языка, но и язык был явно нестандартным. А ещё такой метод позволял обрабатывать гигантский объём информации одномоментно, без отдыха, перерыва и снижения внимания, на что не способен был человеческий мозг.

Далее Дым подключил к работе ещё одну нейросеть. Теперь он уже не сам сёрфил интернет в поисках нужных файлов, а делегировал это ей. Она же скачивала материалы для обучения и самостоятельно ставила очередь на загрузку в программу, параллельно осуществляя «перевод» полученных на выходе данных, опираясь на заранее загруженные в неё лингвистические базы. За счёт этого процесс формирования справочников пошёл в десятки раз быстрее, а Дым получил возможность отдохнуть.

Следующие сутки процессор его компьютера «кипел» от масштабов обрабатываемой информации. Но вместо полноценного отдыха Дым занимался новыми чертежами, делая лишь короткие перерывы на сон. О еде он забыл вовсе.

Было четыре утра, когда он подключил к своему компьютеру высокочувствительный студийный микрофон и несколько портативных колонок. Поставив лампаду в окружении всего этого оборудования, он снял с неё защитный колпак и запустил в работу программу. Микрофоны молчали. Звуковая шкала стояла на нуле. Тогда Дым вспомнил эпизод прошлого дня, когда он чуть не уронил очаг. Макнув палец в кружку с давно остывшим чаем, занёс его над огоньком. Скудная капля упала прямо на фитиль и пламя тут же затрещало.

— Лммдчпптпч смбаьс лмлдпс ар куда аоо дурень! — донеслось из колонок.

— Что? — произнёс Дым.

Ему не показалось. В переводе явно звучало два отчётливых слова: «куда» и «дурень». И если первое могло быть обычным совпадением, то вот второе, исходя из ситуации, явно говорило о недовольстве со стороны этого маленького огонька. Тогда Дым повторил тот же жест.

— Дртсд остлл какак ишрвыи истьбс арьзд.

На этот раз было ничего не понятно. Тогда Дым принялся повторять это снова и снова в попытке добиться хоть какого-нибудь результата. Ушло полкружки чая и много сил на поддержку горения пламени, прежде чем Дым свалился от усталости. Результат при этом всё-таки был достигнут. Дым абсолютно точно понял, что огню это не нравится. Во многом, потому что пламя минимум три раза назвало его «придурком» и один раз даже «идиотом». Ещё, вроде как, пообещало сжечь ему ресницы.

«Нужно больше информации», — подумал Дым и восстановил пополнение справочников. После очередного короткого сна он закончил работу над инициализатором, так же встроенным в программу. Все последующие дни Дым провёл за тестами. И с каждым новым качество перевода становилось всё лучше, так как угроз в свой адрес он слышал всё больше.

Пока нейросети пополняли полки его электронных справочников, он решал проблемы, возникающие в попытке коммуникации с пламенем. Не хватало какой-то детали. Программа могла считывать звуки, пусть и криво, но переводить их, и могла даже составить предложение, которое можно было бы задать огню, но вот озвучить его через колонки она по какой-то причине не могла. Над этим нужно было ещё больше работать. Более того, требовалось создать что-то, что могло позволить коммуницировать с пламенем без посредника в роли компьютера.

В один из дней, когда он решал эти задачи, в дверь его дома постучали. Дым удивился, отвлёкся от работы и поехал открывать. На пороге оказались Григор, Евгений Палехский и Оскар. Все они были представителями науки и общества изобретателей. Григор даже являлся членом комиссии, с которой Дым договаривался об испытаниях его новой технологии.

— Боже, Дым, что с тобой?! — спросил Палехский, увидев его. — Ты после авиакатастрофы, по-моему, выглядел лучше!

— Дружище, — спросил Оскар, — ты вообще спишь? Твои подглазины, похоже, стали больше щёк.

— Да всё нормально, — отмахнулся Дым, — не волнуйтесь так за меня. Кстати, что это вы вдруг лично нагрянули? Есть же телефон?

— Да мы звонили, — ответил Григор. — И не только мы. С тобой пытались связаться из отдела разработок. Ещё ребятам из подразделения технических инноваций нужна была консультация, а также Виктору из тест-центра что-то от тебя понадобилось.

— Но ты вообще не «алё», — добавил Палехский, — после обращения к айтишникам несколько дней назад пропал с радаров. Мы подумали, что-то случилось, вот и заявились лично.

Дым ощупал карманы. Выудив оттуда телефон, он увидел на экране восемьдесят восемь пропущенных вызовов.

— Оу, — виновато произнёс он, — м-да, залёт.

— Что происходит? — спросил его Григор. — Ты выглядишь так, будто годы провёл на необитаемом острове.

Вместо ответа Дым вкатился обратно в дом и жестом позвал всех троих за собой. Гости переглянулись, но пошли следом.

Внутри царил полумрак. В гостиной их встретили горы бумаг и непонятного назначения приспособления, установленные друг на друга. Мебель была завалена книгами, а на полу остались только тропинки, следуя по которым Дым мог перемещаться из комнаты в комнату. В коридоре штабелями громоздились ёмкости с неизвестными материалами, колбами, заполненными разноцветными жидкостями, магнитами, аккумуляторами, платами, микросхемами и ящиками с инструментами. Остальные помещения, входы в которые встречались по пути, пребывали в темноте, но даже из плохо освещённого коридора было видно, насколько они завалены книгами и каким-то технологическим хламом.

Кое-как добравшись до лаборатории, гости увидели, что Дым ждёт их около единственного островка чистоты – двухуровневого стола с компьютером и несколькими мониторами, освещающими помещение. На столе стояла лампада, обставленная колонками и нависающими над ней микрофонами. Жгуты проводов тянулись между башенок из справочников, колон бумаг и чертежей.

— Как у тебя здесь... уютно, — сказал Палехский.

— Теперь всё будет иначе, — проигнорировав сарказм Палехского, произнёс Дым, указывая на лампаду.

— Вау, — наигранно улыбаясь, произнёс Григор, — это же... А что это?

— А то ты не видишь? — улыбнувшись, сказал Дым. — Лампада с огнём, конечно же.

— И? — спросил Оскар. — Это какое-то твоё новое изобретение?

— Да! — гордо заявил Дым. — Правда, оно ещё не закончено, но его появление изменит наше представление об огне. Презентую вам первый в своём роде огненный переводчик!

Гости переглянулись.

— Типа, — начал Григор, — он переводит куда-то весь объём пламени?

— Нет, — заговорил Палехский, — скорее всего, эта штуковина осуществляет какие-то расчёты, переводя что-то во что-то. Да?

— Может, он вообще имеет ввиду расход пламени? — обратился к коллегам Оскар. — Что-то вроде ускоренного выгорания? Но, Дым, как оно работает?

— Нет-нет, вы не поняли, — усмехнувшись, покачал головой хозяин дома, — это в буквальном смысле переводчик, — показав на горы микрофонов и колонок рядом с компьютером, добавил Дым. — Он переводит язык пламени на наш, человеческий.

— ...

— ...

— ...

— Да, — добавил Дым, — я знал, что вы оцените.

Оскар пытался задать какой-то вопрос, поднимая руку, но каждый раз как открывал рот опять его закрывал. Григор растерянно поглядывал на коллег, будто ожидая их реакции на подобное заявление.

— И... Зачем же? — первым решился спросить Палехский.

— Я наконец понял, на какие удивительные вещи способна сила звука, — вдохновенно говорил Дым. — Когда я изучал доклады о вибрациях во время разработки пульмолатора, я вычитал о том, что у всего вокруг есть своя чистота. Тогда меня это не зацепило. Сейчас же я понял, что в этом ключ. До меня уже разработали звуковые огнетушители, но я решил пойти дальше и заняться разработкой технологии коммуникации с огнём. Суть в том, что язык – это то, что помогает нам понимать друг друга. Благодаря нему наша цивилизация стала такой, какой мы её знаем. Благодаря нему мы смогли уберечься от многих проблем. Слова имеют силу, несопоставимую ни с одним оружием на земле. Они способны исцелять там, где даже самые передовые лекарства бессильны. Они способны возвращать нас в прошлое, показывать будущее и менять настоящее. И даже отнять или подарить жизнь. И я абсолютно уверен, что уж огонь им остановить под силу. Если мы сможем понять его, выяснить причины возникновения пожаров...

— Причины и так известны. Их установлением занимаетс...

— Не перебивай, — встрял Палехский, — дай ему закончить.

— Так вот, — продолжил Дым, — если мы сможем выяснить причины возникновения пожаров, мы сможем их предвосхищать. А там, где предвосхитить не получилось, мы сможем взаимодействовать с огнём не так, как сейчас. Только представьте, что пожарным больше не придётся гибнуть в огне. Что эти без сомнения достойные люди, не входя в пылающий дом, смогут «договориться» с огнём отпустить хотя бы людей. Смогут убедить пламя никого не губить. Что тушение пожаров теперь в принципе будет выглядеть совершенно иначе, если мы поймём, что огню надо. Ну, или хотя бы попытаемся понять. Дальше больше. На основе этих знаний можно будет создать целые методички, которые станут обязательными к изучению для всех людей. Ввести их как часть техники безопасности. Чтобы не только пожарные, но и каждый мог «договориться» с огнём. Таким образом мы сможем сберечь и имущество, и покой каждого из нас, и самое главное – людские жизни.

— Подожди, — начал Палехский, — то есть, ты хочешь сказать, что вместо бригады пожарных, справляться с огнём теперь сможет каждый? Просто «поболтав» с ним и попросив его не спаливать всё вокруг?

— Знаю, звучит как бред. Любая идея, которая в потенциале может что-то сильно изменить, всегда звучит как бред. Но разве это важно, когда на кону стоят жизни ни в чём неповинных людей?!

— Знаешь, — начал Григор, — главное, что у тебя всё хорошо. А мы, наверное, пойдём. Да, народ?

— Да, — ответил Оскар, — Нам уже надо идти.

— Удачи, Дым, — сказал Палехский, — не провожай, мы захлопнем за собой дверь.

Дым молча смотрел, как уходят его коллеги, когда до него едва слышно донеслось:

— Наверное, посттравматический синдром. У парня явно поехала кукуха.

Затем последовал хлопок и звуки шагов прекратились. Дым понимал, что такая реакция естественна и не стал обижаться на коллег. Вместо этого он снова погрузился в работу. Прошла ещё пара дней, когда ему позвонили из тест-центра. На этот раз Дым держал телефон со включённым звуком. Звонил его знакомый, работавший в архиве. Он рекомендовал Дыму включить сегодня вечером выпуск новостей, намекнув, что тот узнает о себе много нового. Дым так и поступил.

Оказалось, всё, что он рассказал коллегам, те поведали прессе. Выпуск вышел не комичным, а очень обидным. Палехский без иронии рассказывал о том, как ему жалко Дыма. Что тот пережил ужасные события, которые сильно отразились на его психическом состоянии. В результате которых Дым теперь верит, что огонь можно «уговорить» погаснуть.

Данный репортаж тут же породил волну мемов и обидных шуток в его адрес в интернете, из-за чего люди начали его донимать. Они стучали в окна его дома и демонстративно зажигали спички, делая вид, что разговаривают с огнём. Подростки рисовали карикатуры с его изображением на заброшенных гаражах. Кто-то баллончиком написал на двери его дома «огненная сплетница», а на стекле одного из его окон сообщение, что он примкнул к тому, с чем должен был бороться. На его почту сыпались сотни писем с насмехательствами, а позже дело и вовсе дошло до неприкрытой травли и оскорблений.

Но Дым не собирался сдаваться. Ему было обидно и больно, но он решил идти до самого конца. В это время он как раз заканчивал первый опытный образец мраморной сажи – той самой разработки, которая должна была устранить посредника в виде компьютера. Мраморной он её назвал за характерный рельефный рисунок, возникавший на её поверхности после приготовления. Когда-то давно он разработал похожее вещество для другой своей технологии. Теперь же в корне переработал её назначение.

Мраморная сажа представляла собой пасту, созданную на основе сгущенной байтной воды, которую Дым предварительно подверг насыщению. Вода, насколько он знал, была прекрасным хранителем информации. Поэтому с помощью специального лазера, повышающего степень вязкости, он «загрузил» в неё все полученные на текущий момент справочники. Сама паста являлась программным гибридом, который помимо хранящейся в ней информации был запрограммирован вызывать ряд электрических импульсов в нервных окончаниях речевого аппарата, что воздействовало на голосовые связки и мышцы лица, заставляя их сокращаться определённым образом и в определенном порядке. И, в теории, издавать те самые звуки, что издавал Знахарь при общении с Баксумаксом.

Более того, наличие пасты на ушных раковинах позволяло интерпретировать звуковые волны, издаваемые огнём, в понятный для пользователя язык и посылать эту информацию уже привычным способом в мозг. Таким образом паста теперь должна была выступать посредником – как в восприятии звука, так и в воспроизводстве.

Дым взял небольшой глиняный горшочек, предназначенный для готовки в духовке, и сцедил туда ещё горячую пасту. Дав ей остыть, он переместил лампаду в спальню и поставил на стол. Устроившись напротив, он держал в руках горшочек и собирался с силами. Он понимал, что подобные эксперименты на себе однажды плохо для него закончатся, но обратной дороги искать уже не собирался. По его расчётам, эффект от пасты являлся временным. Чем меньше её расход, тем меньше времени на разговор. Также при использовании пасты полностью блокировалась возможности говорить на своём родном языке, поэтому требовалось быть предельно аккуратным.

Как только он понял, что готов, зачерпнул из горшочка треть столовой ложки и, тщательно помешивая, растворил её в стакане с водой. Затем мазнул указательным пальцем по содержимому горшка. Налипшую субстанцию разделил между руками и тщательно втёр ту в ушные раковины. Как только с этим было покончено, Дым несколько раз прополоскал горло содержимым стакана и, сплюнув всё в заранее заготовленную ёмкость, принялся ждать.

Рот, горло и уши сначала обдало холодом, как после мятной зубной пасты. Затем пошёл нарастающий жар, который принёс за собой потерю чувствительности схожую с применением анестезии. Ощущения перестали меняться. Дым понял, что процесс адаптации пройден, но ничего не происходило. Он сидел перед огнём. Огонь «молчал». Тогда Дым придвинул поближе кружку с чаем.

— Только, блин, попробуй, и я спалю твой майонез!

Дым отпрянул от стола.

— Что?! — изумлённо-вопросительно воскликнул он.

Но вместо слов и привычного произношения, его рот открылся совсем иначе, обнажая стиснутые зубы. На его вопрос пламя не ответило. Возникло молчание. Тогда Дым снова попытался макнуть палец в кружку.

— Я тебе обещать, я тебя достану, чайный уродец! А потом фонарь будет книга!

— Я тебя понимаю! — снова воскликнул Дым, и его рот задвигался также неестественно, как он видел когда-то у Знахаря.

— Ах так, раз понимать, слушай меня сюда, маленький ноздря!

Перевод работал прекрасно. Были некоторые шероховатости в интерпретации, но это были мелочи по сравнению с проделанной работой, так как дефекты перевода можно было понять исходя из контекста. За время их долгого диалога Дыму пришлось использовать чуть ли не треть объёма изготовленной пасты, благодаря чему он узнал о себе и своих «методах» много нового. Так же он выяснил, что его очаг в лампаде зовут Бессоном. Он долго извинялся перед ним за то, каким пыткам подвергал этот маленький огонёк, чтобы разработать средство коммуникации.

— Я всё понимаю, — говорил Бессон, — так должно было произойти. Но, пожалуйста, держи от меня километры этот грёбаный чай!

— Извини, ещё раз. Пойми, для меня это был единственный и самый действенный, как я понял, способ сподвигнуть тебя говорить.

— Это не способ – это пытка! — сказал Бессон, недовольно потрескивая. — Ещё этот пахнуть чабрец... Брр!

— Ты способен ощущать вкус?

— Я способен воспринимать всё, что поглощают, если сосредоточиться на этом или если меня это мучиться.

В этот момент за окном раздался какой-то звук. Дым обернулся и увидел в окне нескольких подростков, которые снимали его на телефон. Поняв, что их заметили, они громко рассмеялись и бросились прочь. Дым тяжело вздохнул. Он опустил голову, смотря куда-то на подлокотники своего инвалидного кресла, словно пытался вспомнить вопрос, который хотел задать.

— Пытка, говоришь... — после непродолжительной паузы заговорил Дым, — значит, ты можешь испытывать боль?

— Это не совсем боль в вам понимании, но для сравнения можно представить и так. Мы очень не любить водопровод.

— Ты имеешь ввиду воду?

— Да, водоворот.

— А что ты испытываешь, когда соприкасаешься с ней?

— А что чувствуете вы, когда посягать на ваша жизнь? — вопросом на вопрос ответил Бессон.

Дым задумался.

— Злость, — ответил он, — и страх, наверное.

— Ты понимать, о чём говоришь.

— Да. И я не просто так это понимаю. Люди тоже это испытывают, но вас это не останавливает. Если вы разумны, если вы способны чувствовать, почему тогда губите столько людей? Почему во время лесных пожаров уничтожаете столько невинной жизни? За что вы так поступаете с нами?!

Мимика Дыма в момент восклицания достигла какой-то запредельной своей карикатурности, вызвав боль. Отерев рот рукавом, Дым обнаружил, что у него лопнула губа. Бессон молчал, мерно покачиваясь на фитиле, будто рассматривая собеседника.

— Страдать? — спросил он Дыма.

Тот в ответ лишь кивнул.

— Очень много жизней вы отняли, — тихо протрещал Дым, — я не понимаю, чем продиктована такая жестокость.

— Мы не хотеть причинять боль. Мы делать это неумышленно. Многое из того, что мы совершение, случаться бесстрастно.

— Ты хочешь сказать, что вам всё равно на то, что происходит во время пожаров?

— Не всем и не всегда. Но если обобщить: да, в большом счёте нам равнодушие. Мы не люди. Это ваш удел наделять чувствами события, решения и поступки. Мы не такие, хоть и уметь чувствовать. Для нас всё, что питать очаг, есть нужда. Ресурс, который позволяет цвести. Для вас таким ресурсом есть еда. Скажи мне, разве вы когда потреблять её испытываете к ней сожаление?

Такой вопрос поставил Дыма в тупик.

— И вы, и мы, — продолжил Бессон, — отнимает чужие жизнь ради сохранения своих. Вы делать это, чтобы жить как можно долгосрочный, мы – чтобы успеть отцвести как можно ярче.

Дым смотрел на этот крохотный огонёк и не знал, что ему на это ответить. Ему даже не хотелось думать, насколько в отношении людей тот прав. Сколько жизней загубил человек ради широты своего стола страшно было даже вообразить.

— Не сравнивать нас, — будто поняв, о чём думает Дым, сказал Бессон, — мы слишком разномастный. Вы гораздо более сложны в границах чувств и ощущений. Но это не значить, что мы плохо относиться к человеческой жизни. Когда я повествовать «мы», я определять ввиду почти все цветы жара. Между собой мы тоже разномастные. Как и у человек наши поступки определяет очень много вещей, основные из которых опыт и намерение. Среди мы есть те, кто поступает плохо по незнанию, а есть и те, кто по намерению. Но тут нужно важно: то, что «плохо» для вас, для нас может не иметь совершенно никакого значений.

Дым вспомнил слова Знахаря, который говорил о схожести пламени и человека. «В чём же тогда проявляется эта схожесть? В том, что пламени можно было объяснить, что есть "плохо"?» — подумал Дым.

— Скажи, пожалуйста, а если бы я мог объяснить кому-нибудь из ваших, что значит «плохо», ко мне бы прислушались?

— Это было бы сложно, но думать – возможно. Ты подразумевать просить цветок не отнимать человеческая жизнь?

— Да. Смог бы пожар... то есть, другой цветок, отпустить хотя бы людей, к примеру, запертых внутри горящего дома?

— Не знаю. До тебя никто так не поступать. Но если подумать, скорость всего, да. Как и говорил, нам равнодушие. Если бы ты смог объяснить, почему это плохо, или предложить что-то заменитель, не было бы причины тебе отказать, думаю. Опять же, только если очаг изначально возник не за тем, чтобы забирать жизни.

— А много таких... Которые возникают затем, чтобы забирать жизни?

— Нет. Но те, которые есть, очень опасность.

— Но почему за всю человеческую историю люди не усмотрели в поведении огня умысел? Если ты говоришь, что есть те, которые опасны, значит, их поведение должно чем-то определяться. Они должны как-то выдавать себя.

— Я уже говорить. Не нужно сравнивать нас с себя. Мы, в отлично от вас, здесь только цветёт. Да, это смысл нашего существования, но почти всё время мы существовать в другом мире. Вы, человеках, не видите очень многого. Только те из вами, которые как ты, научились слышать нас, способны с нами взаимодействие.

— Другом мире? Подожди, ты хочешь сказать, что все твои эти движения и всплески, которые я сейчас вижу, обычный человек не увидит?

— Для них ты просто говорить с собой самими, а я – просто небольшой гореть. Твоя воспринимать острее меня только из-за твоей изобретения. Твой новый ухо раскрыл тебе старый глаз. Но в отличии от Знахаря, ты временно это делать.

— Но я же видел у Знахаря...

— Там всё по-другому.

— Это как-то слишком мистически.

— Ветер ты тоже не видеть, но в существовании его не сомневаться.

Здесь Бессон был без сомнения прав.

— Правда, есть момент, когда даже обычные человек видит и слышать нас.

— Это какой?

— Момент нашего насильно увядания. Когда нас тушить.

— То есть, шипение при тушении пламени, треск и свист, это?..

— Это что-то вроде того, что вы сравнивать с предсмертной агонией.

— И что с вами происходит после этого? Вы умираете?

— Умереть могут только те, кто изначально жив. Мы же не рождаемся и не живём как вы. Для нам всё выглядит совсем иначе.

— Как? Что тогда для вас есть существование? Расскажи. Я хочу всё знать.

— Именно для подобного я быть тут, — загадочно произнёс Бессон. — Мы цветы жара и света, и приходим в этот мир только для того, чтобы успеть исполнить своё цветение. Чтобы затем снова вернуться в Акиллу.

— Акиллу?

— Мир марева, в который уходить наши корни. Мир гармонии, спокойствия и ожидания. Там мы быть едины. Там мы есть коллективный разум. Одно целое. Там всё прибывает в томлении. Там всё ждать момента, когда здесь, на земля, прорастает семя искры, из которой мы вспыхивать.

— То есть, до того, как огонь... В смысле, вы разгораетесь, вы обитаете в этой Акилле?

— Не совсем. Мы не личность, как вы. Там мы единое целое, а не отдельное и самостоятельное. Самостоятельное и отдельное мы становимся здесь, когда из корня вспыхивает семя и мы начинаем цвести. Из Акиллы мы доставать силы, коллективную память и опыт прошлых цветов, что были до нас. Наша цель – превзойти предшественников, чтобы отцвести настолько ярко, чтобы привлечь как можно больше внимание человек.

— Зачем вам наше внимание?

— Раньше оно было не нужно. Но когда-то давно вы заинтересоваться в нас, за то, что мы спасать вас от дикий животные. Что давать вам тепло и свет. Нам безразличие, какую оценку вы давать нашему цветению. Конечно, то, что после становится удобрением для наших семян, предпочтительнее, но большинству из нас это всё равно. Для нас куда важнее сама оценка. И чем она ярче, чем больше вы испытывать эмоции, тем выше мы оценивать своё цветение. С того момент наше цветение обрело новый, сопернический смысл между друг другом.

— И самые сильные эмоции... Точнее, оценку вашему цветению вы получаете во время пожара, конечно же, — больше для себя произнёс Дым.

— Да, — бесстрастно ответил Бессон, — это так. Так мы устроены.

— Но ведь пожары были и до людей. И даже сейчас они происходят там, где человека может и не быть?

— Наблюдатель есть почти всегда. Даже тот же дикий животный. Его страх – это тоже оценка. А то, что было ещё раньше, до возникновения жизнь, как я и говорил, было совсем другой. Тогда оно было не нужно. Тут, насколько бы разный мы не быть, мы с человеком похож. Вы соперничать друг с другом за статус путём достижений и накоплений для самого себя, чтобы успешнее продолжить род. Мы так же соперничать друг с другом за статус, только не накопления, а в цветении, чтобы усилить течения Акиллы.

— А ты, — прямо обратился к Бессону Дым, — ты тоже преследуешь статус «цветения»? Если, к примеру, я сейчас случайно тебя опрокину, ты не упустишь возможности «расцвести» так, что от меня и этого дома останется только пепел?

— Ты забываешь, чей я искра. Я цветок немного другого уровня. У меня другие стремление и цель. Но не скрывать, что на меня давлеть сильное желание сделать это, хоть я, благодаря прародителю, и умею контролировать чувство голода.

— Вы испытываете голод?

— Постоянный. Это он подталкивать нас цвести. И если быть то, что будет давать нам на это сил, мы не остановиться. Такова наша природа.

Дым никак не прокомментировал это заявление.

— Знаю, — сказал Бессон, — для тебя это казаться безумство, потому что ты смотрите на это через глаз человека. Но даже вы, когда находитесь в состоянии голода, граничащем со смерть, доходить до такого же безумства.

На это Дыму было нечего ответить, поэтому он перевёл тему на другой, не менее интересующий его вопрос.

— Значит, — начал он, — эта Акилла – это что-то вроде вашего загробного мира?

— Можно так согласиться. Если так удобнее мыслить.

— А где она находится?

— Везде. Вокруг нас и внутри нас. Акилла пронзает всё пространство вокруг.

— Значит, для нас, людей, это что-то недосягаемое?

— Нет. Вы тоже соприкасаться с ней.

— Я не понимаю.

— Ходить к окну.

— Мне? — спросил Дым.

— Да. Ходить к окну.

Дым катнул обручи и подъехал к подоконнику одного из своих окон. Там, напротив соседского дома, произошла авария. Хозяева столкнувшихся автомобилей в грубой форме выясняли отношения. Первый ходил с рулеткой и что-то измерял, пока рядом с ним какой-то человек в официальном костюме усердно записывал его показания. Второй непрерывно кричал, угрожающе размахивал руками и, словно бабуин, то и дело наскакивал на первого. Последний, постоянно прерывая своё занятие, так же в долгу не оставался.

— Видеть? — поинтересовался Бессон.

— Что именно? — спросил Дым.

— Присматриваться внимание.

Дым, насколько то возможно, напряг своё зрение. В этот момент он заметил над скандалистами тонкий слой жара, напоминающий тот, что обычно вьётся над пламенем.

— Что это? — спросил Дым.

— Это течение, которое сочится из вас прямиком в Акиллу. Оно же есть удобрение для семян, которые взойдут позже, а возможно, всходят прямо сейчас. Так образ, вы тоже принимать участие в наших цветении.

— Из чего это течение состоит?

— Гнев, ненависть, зависть, жестокость. Много ещё чего.

— Из этого формируются ваши семена?

— Это только часть того, из чего они есть в Акилле. Но эта часть в будущем станет новым цветком.

— Но почему именно эти черты?

— Потому что именно они теснее всего связаны с нашим цветением. Те семена, частью которых они являются, прорастают лучше и быстрее всего. Цветы жара всегда будут лучше расти там, где есть то, что вы называете жестокость.

— Это обязательное условие?

— Конечно, нет. Семена прорастают повсюду. Бывает так, что из-за ненависти в одном месте семена расти там, где ненависть никогда не быть. Понимаю, это сложно понять, но так мы устроены. Иногда семенем выступает случайность, иногда – отношения между людьми.

Дым задумался. Он смотрел на этих мужчин и пытался представить мир, где текут эти реки, на берегах которых позже сформируются будущие семена огня и прорастут в их реальность трагической красотой.

— Каково это, — спросил он, возвращаясь к столу, — быть вот такими? Ведь получается, цветение очага, вспыхнувшего на конце спички, продлится не более минуты. Что он успеет за это время?

— И опять: не сравнивать нас. Наше существование измеряется не продолжительностью, а уникальность и красота цветения. Нам достаточно и мгновения, если оно будет непревзойдённый, это лучше, чем тлеть тысячи лет.

— А как вы понимаете, что это то самое, непревзойденное цветение?

— Те из нас, кто иметь доступ к опыту, сравнивать своё цветение с памяти о цветении предшественников. И поэтому судить. Те, кто не иметь к этому доступа, определяют для себя сами. Поэтому на этот вопрос нет однозначный ответ.

— Получается, не всегда это должен быть полномасштабный пожар?

— Те из нас, кто прорастает из семени без опыта, не видеть для себя другой возможности, а те, у кого он есть, видят красоту не в масштабе и высоте огненных лепестков, а в уникальности. Вы, человек, пока молоды тоже стараетесь впечатлить окружающих странностями со своей внешностью и привлекающими внимание поступками, но когда мудреть, начинать видеть ценность своего существования совсем в другом.

— Откуда ты всё это знаешь? То есть, откуда берёшь всю эту информацию? Ты прямо сейчас соединён с Акиллой?

— Мир огня много сложнее, чем кажется на первый глаз. Такие, как я и мой прародитель, умеем образовывать связи с помощью дорог пепла вне Акиллы, не взаимодействуя друг с другом на впрямую. Так мы общаемся. Обмениваемся земным опытом и информацией.

— А много вас таких, особенных?

— Мало. Очень мало. Но даже среди них мой прародитель Баксумакс был очень старым очагом. Он не только научился понимать человек речь, но и ещё...

— Подожди! — встрепенулся Дым. — Что значит «был»?

— То и значит. Прародителя больше нет, как и твоего друзья Знахаря.

Дым лишился дара речи. Эта новость ударила по голове, ошарашив настолько, что в ушах зазвенело.

— Как... Что произошло? — спросил Дым спустя время.

— Так должно было произойти.

Здесь Дым вспомнил, что Бессон уже об этом ранее упоминал, но за всплеском эмоций он не успел сфокусироваться на этой мысли.

— Что ты имеешь ввиду?

— Ты должен был упасть с неба на землю, чтобы встреча с Знахарем.

Дым слушал всё это с замиранием сердца. То, что говорил Бессон, не предполагало случайности, и это пугало.

— Твоя жизнь очень ценна. Только так можно было её сохранять. Тебе многое нужно успеть.

— Сохранить?! Да я чуть не погиб!

— Ты не умереть бы. Другие цветы жара тебе просто не дать это сделать. В месте, куда ты упасть, были семена, поэтому они расцвели там ещё до крушения. Они защитить тебя, хоть и не сберечь до конца. Правда, они же и уронить самолёт с неба.

Дым был настолько всем этим потрясён, что его начала бить мелкая дрожь.

— Но зачем? Что могло мне такого угрожать, что авиакатастрофа на этом фоне – это попытка «сберечь» мою жизнь? И почему Знахарь... Да что вообще происходит?!

— Пепелище – это имя того, кто идёт по твоему следу с того самого дня, когда ты избежал умереть, — прямо заявил Бессон.

Дым был сражён тем, насколько просто и хладнокровно звучали эти слова. Он уже понял, о чём речь, но не мог найти в себе сил задать уточняющие вопросы. Поэтому Бессон продолжил сам:

— Это по его вине погибли твои близкие и пожарные, спасавшие вас. По его же вине ты лишён возможность ходить ногой. Помнишь, я говорить тебе про тех из нас, которые расцветают, чтобы забирать людские жизни?

Дым лишь молча кивнул.

— Этот один из них. Славящийся особой кровожадностью. Среди нас такие, как он, назвать Наркусами. У вам таких обыкновенно называть маньяками. Они – аномалия. У них искажённые стремление и что ещё страшнее для вас, человеком, есть возможность цвести не один раз, как мы, а неограниченное количество. Как я уже тебе говорить, когда нас тушить, мы испытываем нечто похожее на вашу предсмертную агонию. Но иногда так получаться, что поток, в который мы обращаться после того, как гаснем, не находит путь обратно в Акиллу. И как стоячая вода превращается со временем в болото, так и эти цветы образуются в чистый яд. Они «загустевают» и больше не могут вернуться в Акиллу, а может и не хотят. Одно ясно точно: они остаются здесь. В этом случае они самостоятельно находят семена и вспыхивают там. Пепелище – достаточно старый цветок, и потому очень опасный. Его цель помимо цветения – целенаправленное убийство человек. И твоя семья, Дым, далеко не первая, кто лишился жизни. У Пепелища есть стремление – он убивает всех, в чей дом приходит. В этом он видит смысл своего цветения. И ты стал первый, кто выжить так долго.

Дым был сражён таким откровением. В его голове всё перепуталось. Сильное волнение дезориентировало так, будто потолок с полом поменялись местами. Ладони вспотели, а сердце застучало с таким боем, что в ушах стало пульсировать.

— Ты хочешь сказать, что Знахарь…

— Ты всё правильно понять. Пепелище пришёл за тобой, но не нашёл тебя там. Следуя своим стремления, он расправился со Знахарем и моим прародителем Баксумаксом.

Бессон говорил это с таким равнодушием… что только подтверждало, насколько они другие и как по-другому чувствуют, раз он ничего не испытывал из-за потери того, кому обязан своим существованием.

— Но не стоит винить себя, Дым, — сказал Бессон. — Знахарь прекрасно понимал, чем для него закончится встреча с тобой. Он знать, что за тобой идёт Пепелище и сам согласиться для себя эту участь, так же как и Баксумакс. Знахарь, как и ты, был выбран нами.

— Почему именно я?

— Потому что только тебе это под силами. Ты должен стать тем, благодарим кому течения Акиллы снова восстановятся в первый данный свой вид и смогут беспрепятственно циркуляция между мирами. И такие, как Пепелище, если не исчезнут совсем, то станут появляться значительно реже. Ведь именно из-за таких, как он, с цветами жара так активно бороться.

— С Акиллой что-то не так?

— Да. Уже давно. Течения ослабевают. Появляется много омутов и стоячих заводей, в который зарождается много чего нехорошего как для вас, так и для нас. Связь между нами и вами рушиться.

— Почему вы сами не можете восстановить течения Акиллы? Ну, я имею ввиду, такие как ты или твой... прародитель Баксумакс?

— Наших усилий недостаточно. К тому же, любой сад цветёт лучше, если есть садовник. Поэтому с того самого дня нами предпринимались множество усилия, чтобы отвести от тебя Пепелище. И делать мы это до того самого дня, пока ты не стать готов.

— Но я не готов! О чём ты говоришь? О противостоянии? О каком? Посмотри на меня! Я еле по дому передвигаюсь! Я не могу...

— Можешь, — хладнокровно произнёс Бессон, перебивая Дыма. — Твоя сила заключена не в физическая мощь. И ты знать это.

— Так! Всё! С меня хватит!

Дым схватился за обручи колёс и, круто развернувшись, поехал прочь. Он уже вывернул в коридор и направил коляску на кухню, когда из спальни донеслось:

— Теперь, когда мой прародитель завял, мы больше не сможем тебя защищать. Он всё равно придёт за вами.

Дым остановился. Он смотрел на свои нерабочие ноги и почему-то понимал: «вами» – это не оговорка переводчика.

— Что ты имеешь ввиду?

Но Бессон не спешил отвечать.

— Что ты под этим подразумеваешь?!

Но Бессон снова молчал. Тогда Дым вернулся в спальню и увидел, что его очаг почти затух. И это при том, что горючее в лампаде ещё было. Дым бросился к столу. Началась суета. В панике он искал то, что поможет не дать Бессону погаснуть окончательно. Он неуклюже метался в коляске по комнате. Выворачивал наизнанку десятки ящиков в поисках того, что поможет спасти его, но при этом не спалит весь дом. Из одного ящика ему на колени случайно выпала свечка. Он тут же схватил её и помог Бессону перебраться на фитиль. Когда пламя набрало силу, Дым спросил его, что произошло.

— Твой новый голос, — говорил Бессон, — когда ты повышаешь его, что-то происходить, и это сильно воздействовать на меня.

Чуть позже, когда Дым успокоился, а Бессон окончательно пришёл в себя, Дым решил вернуться к их диалогу.

— Прости, я не хотел, — извинился он, — просто всё как-то... Не знаю даже.

— Меня это не беспокоить, — ответил Бессон, — не забывай об этом. К тому же, независимо от того, хочешь ты или нет, скоро мне нужно будет погаснуть.

— Почему?

— Именно потому что твоя защита окончена. Дальше ты будешь само по себе. Моё цветение заключалось в том, чтобы рассказать тебе всё это.

— Но как я справлюсь с тем, что вне зоны моего понимания?

— Ты всю жизнь борешься с тем, что вне зоны твоей понимаю. Ты был рождён для этого. Поэтому твоя жизнь очень ценна как для нас, так и для человек. И теперь ты сам за своё отстоять можешь. Готовься, встреча с Пепелищем для тебя неизбежность.

— Как я узнаю его?

— Поверить, ты узнаешь.

— Можно ещё вопрос?

— Нужно.

— Почему ты сказал, что он всё равно придёт за «вами»? Что ты имел этим ввиду?

— В тот день, когда Пепелище пришёл в твой дом, у человека, чьё имя ты носишь появился на свет сын. Последние двенадцать год именно благодаря ему нам так успех удавалось тебя укрывать.

— В смысле?

— Пепелище пытается никого не оставлять в живых после встречи с собой, как ты помнить. Но если такое вдруг происходит, выживший становится меченным. Не ищи, — добавил Бессон, когда Дым начал осматривать себя, — всё равно не найдёшь. Она незримая. Чем-то похоже на запах, который чувствует только он. Именно по нему он отыскивает жертву и позже, используя семена поблизости от неё, доделывает начатое. Благодаря многим цветам жара и, самое главное, моему прародителю Баксумаксу все эти двенадцать лет удавалось сбивать «нюх» Пепелища.

— Почему именно благодаря Баксумаксу?

— Потому что Пепелище – прародитель Баксумакса.

— Что?!

— Да. Он зацвёл именно благодаря тому пожару, а после череды обстоятельств попал к Знахарю. Мой прародитель знал много о будущем и прошлом. Много знал о тебе и своём прародителе. Поэтому столько лет нам так хорошо удавалось сбивать «нюх» Пепелища. Вместо того, чтобы идти по твоему следу, Пепелище шёл по следу своего потомка, который умело его запутывал, и по следу сына того пожарного, что тебя спас.

В очередной раз Бессон ошарашил Дыма.

— Вы с этим ребёнком разделили метку, поставленную на тебя Пепелищем. Это получилось случайно благодаря его отцу, который отдал свою жизнь за тебя будто за собственного ребёнка. С тех пор если Пепелищу удавалось вопреки стараниям моего прародителя и других цветов жара напасть на истинный твой след, он шёл по пятам не за тобой, а за мальчиком.

— Вы и его защищаете?

— Не совсем.

— Что?! Но он же убьёт его!

— Я не иметь всех знаний насчёт него, как мой прародитель, но я знать, что эта роковая случайность даже лучше, потому что благодаря неё способствовать тебя укрывать. Его, конечно, не оберегать так же, как тебя, но всё же помогают. Он тоже важен. Не волноваться. Если бы этого не делать, Пепелище уже давно расправиться бы с ним, а так он ещё ни разу его не доставать. Хотя стоит признание, пожары уже сильно поломали жизнь этого юного человек.

Дыма это очень сильно разозлило, но что-то говорить явно было бессмысленно. Огонь живёт по другим законам, что Бессон ему уже не раз доказал.

— Понятно, — скупо произнёс Дым. — Раз так, скажи, сколько ещё у тебя времени?

— Мало. Но я могу погаснуть раньше. Сразу после того, как вопросов у тебя больше не останется.

— Я понял тебя. Тогда продолжим.

И Дым принялся заваливать Бессона вопросами. Тот отвечал на всё с полным беспристрастием. Дальше, исходя из диалога, Дым понял, какой «цветок» что из себя представляет. Как отличить опытный цветок от неопытного. Почему нельзя тушить пламя тем или иным способом, и лучше усвоил, как мир огня взаимодействует с миром людей.

Они проговорили ещё несколько часов перед тем, как Бессон собрался погаснуть навсегда. Для этого Дым взял большую кастрюлю, в которой никогда не готовил, насыпал туда кучу бумаги со старыми, отжившими своё чертежами и пустил туда Бессона, предварительно выключив в доме все системы противодействия огню. Пламя вспыхнуло моментально и комнату осветило ярким оранжевым светом. Жар ударил в лицо и Дым услышал от Бессона первое и последнее неравнодушное слово:

— Спасибо!

А потом пламя осело, медленно дожевывая бумагу.

Спустя всего пять минут истлели последние искры. Дым остался один. Только он и целый гвалт мыслей в голове.

«Значит, — думал он, — это была не трагическая случайность, а воля кровожадного существа, которое таким образом... развлекается?!» Его зубы трещали от того, с какой силой он стискивал челюсти, пока думал об этом. Он даже боялся представить, какого ужаса натерпелся ребёнок пожарного, отдавшего за него, Дыма, свою жизнь. Ведь если подумать, его никто не оберегал все эти… Сколько? Двенадцать лет? И о чём страшнее всего было подумать – теперь, когда нет Баксумакса, Пепелище совсем скоро заявится к кому-то из них. И Дым просто не имел права допустить того, чтобы первым, кто с ним встретится, оказался мальчик.

Раз из-за особенности возвращаться снова и снова Пепелище потушить невозможно, получается, Дыму как можно скорее нужно разработать что-то такое, что боролось бы с огнём, учитывая всё то, что он теперь знает. Вместе с этим ему срочно требовалось поднять все документы касательно пожара, в котором погибла его семья и тот самый пожарный, чтобы таким образом выйти на его сына.

Работа закипела так же, как и ум Дыма. Словно паук в паутине своих технологий, он принялся ткать в лаборатории свой новый вид «паутины» для охоты на один конкретный пожар, одновременно с этим наводя справки о мальчике. Между делом Дым осмысливал каждое слово, произнесённое Бессоном. Основываясь на его рассказах, Дыму в голову навязчиво лезло сравнение людей и огня с цветами и пчёлами. Ведь если подумать, цветы делают всё возможное, чтобы привлечь внимание пчёл. Цветы огня действуют очень похожим образом. Только преследуют они не цель размножения, а возможность показать себя перед наблюдателем, чтобы усилить течения Акиллы.

— Говоришь, мой новый голос оказывал воздействие на тебя? — риторически произнёс Дым, будто Бессон всё ещё был здесь.

Уже по отработанной технологии он запустил повторное производство мраморной сажи, когда на почту пришёл ответ по его запросу касательно мальчика. Выяснилось, что после гибели отца на пожаре двенадцать лет назад, его семью постигла очень трагическая участь. Огонь возвращался неоднократно. За прошедшие годы Макар потерял всех своих родственников. Он так же лишился дома и всех тех сбережений, которые могли хоть как-то облегчить ему будущее. Детский дом, в который его определили, несколько раз вспыхивал по необъяснимым причинам. К счастью, обошлось без жертв, но после последнего эпизода мальчик в бегах.

Дым схватился за голову. Как он сможет защитить мальчика, если не знает, где его искать? Ответ пришёл почти сразу после вопроса: Пепелище. Если такое создание сначала заявится к Макару, где бы тот ни находился, оно вряд ли ограничится небольшим костерком. Это почти наверняка будет полномасштабный пожар, который точно не останется незамеченным для службы спасения. Дым спешно подключился к их частотам. Теперь каждый пожар в городе потенциально мог быть цветением Пепелища, а это значит, что Дым просто обязан прибыть на место. Пока шло тестирование новой технологии борьбы с огнём, Дым надел свой огнеупорный костюм и упаковал некоторые из своих разработок в личный, собственноручно переоборудованный для инвалидов автомобиль.

Когда он в очередной раз выкатил коляску из дома, держа на коленях новую порцию оборудования, которое грузил в машину последние пятнадцать минут, его окружила толпа. Это были некоторые из его соседей, их дети, подростки из соседних дворов и ещё несколько незнакомых ему взрослых людей. Они смотрели на него сверху вниз, пока он укладывал вещи на заднее сиденье автомобиля. Дым старался не реагировать.

— Дашь мне автограф? — саркастически спросила его девушка привлекательной наружности, протягивая одной рукой листок бумаги, а другой снимая происходящее на телефон.

Дым не ответил.

— Лиза, он тебя не понимает, — обратился к девушке молодой человек (видимо, её парень), стоящий подле неё, — ведь он это... Теперь говорит совсем на другом языке.

По толпе прокатились смешки.

— А о чём вы говорите с огнём? — ухмыляясь, спросил какой-то подросток.

— Они анекдоты друг другу рассказывают.

— А правда, что он материться умеет?

— Вы из-за скуки с ним общаетесь?

— С нормальными людьми не пробовали?

— А когда я жарю пельмени, к примеру, он обижается, что я с ним не делюсь?

Под градом этих абсурдных вопросов Дым упаковал в слинг-сумку горшочек со свежей мраморной сажей и при помощи специального манипулятора, установленного на крыше автомобиля, погрузил себя в салон. Переднее кресло отсутствовало. Вместо него была размеченная площадка, фиксировавшая коляску на месте. Дым захлопнул дверь, но даже так шутки и гогот, доносившиеся снаружи, всё ещё были слышны. Народ не спешил расходиться. Машину окружили, фотографировались на её фоне и записывали видеоролики, сопровождая те едкими комментариями. И чем дольше он стоял на месте, тем больше людей скапливалось вокруг.

В рации прозвучал сигнал для дежурной бригады. На планшете автомобиля, заранее синхронизированного с приёмниками Дыма, высветился адрес. Двигатель взревел, и Дым ударил ладонью в клаксон. Толпа мгновенно отпрянула прочь, а машина сорвалась с места.

Когда Дым прибыл по адресу, пожарные уже разматывали шланги напротив полыхающей трёхэтажки. Горела крыша. Лепестки медно-оранжевого огня, прорывавшегося из-под кровли, были похожи на тысячи щупалец какого-то монстра, который пытался отыскать щель, чтобы выбраться на поверхность из этой «коробки».

Клубящаяся копоть валила сквозь окна всего третьего этажа. Лопался шифер. На землю падали обугленные доски и заляпанные сажей ливнёвки. Жар нарастал под аккомпанемент звуков бьющегося стекла, хруста внутренностей здания и криков людей. Вокруг сбежалась целая толпа зевак. Кто-то хватался за голову, кто-то жестикулировал руками и кричал. Кто-то со слезами на глазах умолял пожарных спасти запертых в этой огненной ловушке людей.

На выгрузившегося из машины позади всех инвалида никто не обратил никакого внимания. Дым понимал: ему не подобраться к дому через эту толпу. Тогда он объехал её и попытался приблизиться с торца, но дом был достаточно старым, как, видимо, и его жильцы. Территория вокруг заросла густой травой, через которую ему было не проехать. Пришлось двигаться по тротуару дальше. Так он оказался с обратной стороны дома, выходящей в соседний двор.

Здесь тоже толпился народ, а ещё работало два пожарных расчёта. Но свободного места было значительно больше. Отсюда Дым видел, как пожарные, рискуя собственными жизнями, носились по квартирам в поисках тех, кто не смог выбраться самостоятельно.

И снова это чувство. Снова он видит это воплощение героизма. Видит людей, проходящих через нечеловеческие испытания. Людей достойных. Людей со стальной выдержкой и несгибаемой волей. Волей, опираясь на которую можно пройти даже там, где не сможет пройти никто другой.

Но несмотря на все эти поистине чудесные качества, они всё ещё были людьми. Такими же, как и те, за которыми они вошли в огонь. Их тоже ждали дома. Их тоже любили. И у них так же, как и у всех по ту сторону пламени, были мечты. И всего этого через любое мгновение могло просто не стать.

Не теряя ни минуты, Дым извлёк мраморную сажу. За неимением воды, ему ничего не оставалось, кроме как просто втирать трясущимися руками ту в область шеи и ушей. Возник уже знакомый холод, который почти сразу сменился нарастающим жаром. Внутри у Дыма всё клокотало от страха и злости. Переживая это двойственное ощущение, он стал свидетелем того, как в южной части дома провалилась крыша. В воздух взметнулся столб искр и огня. Послышался визг. Люди отпрянули. Теперь пред домом остались только Дым и пожарные, которым было совсем не до него.

— Хватит! — закричал он, вложив в треск, исторгшийся из горла, всю мощь своего нового голоса.

В этот момент пламя, расползшееся по всей площади крыши, вздрогнуло, став при этом как будто бы плоским, словно испугалось.

Его голос действительно воздействовал на огонь. Дым чувствовал силу, которая была способна если не потушить, то уж точно заметно ослабить пламя. Но теперь, после всего того, что он узнал, Дым хотел достигнуть желаемого результата совершенно иначе.

— Кто ты? — спросил огонь.

Внезапно вырвавшееся из-под кровли пламя накренилось в сторону тротуара, где был Дым, будто пыталось рассмотреть его. Дым не дрогнул – при всём страхе, который охватил его в тот миг. Но как и говорил ему Бессон, он тут же понял: этот пожар не был Пепелищем. Это был один из тех видов, который не имел опыта и который творил весь этот ужас по незнанию.

— Это неважно, — ответил он огню, — куда важнее та красота, с которой ты зацвёл.

В этот момент пламя вспыхнуло с такой силой, словно на крыше что-то взорвалось. Люди бросились врассыпную. Пожарные на землю. Дым остался на месте, загораживая себя руками.

— Да! Да! Да! — восклицал огонь. — Ты видишь это?! Тебе нравится?!

— Это прекрасно. Я никогда раньше не видел такого... Очарования.

Слушая Дыма, огонь набирал всё большую силу, словно красуясь перед ним.

— Разве только однажды... — добавил Дым.

— Однажды? — переспросил пожар.

— Да, — продолжил Дым, — однажды я видел настолько прекрасное цветение, что забыть не могу до сих пор.

— Это ещё какое?! — возмущенно спросил огонь.

— Такое, в котором цветок жара потух самостоятельно, не погубив при этом людей. И это было даже прекраснее, чем твоё цветение.

— Не может быть! Но почему?!

— Потому что смерть несовместима с прекрасным. Отнимая жизни и сжигая всё без разбора, ты лишь портишь своё совершенство. Вот если бы ты сделал так же, как и тот пожар, поверь, твоё цветение никогда бы не забыли.

Люди со стороны наблюдали за тем, как инвалид-колясочник, имитируя потрескивание огня, будто бы разговаривал с пламенем. Они тыкали в него пальцем. Крутили у виска, называли умалишённым, снимали на телефоны. Пожарным же было не до него – они с боем противостояли стихии, пытаясь спасти всех, кому не посчастливилось оказаться внутри.

Вдруг пламя начало стремительно слабеть. Все те, кто наблюдал за этим, остолбенели. За какую-то минуту бушевавший огонь ослаб так, будто кто-то перекрыл вентиль его топливу. А потом и вовсе иссяк. Остатки дыма улетучились в небо, а обглоданный сверху огнём дом замер в тишине. Замерли и люди. Пожарные, выводившие погорельцев, вместе с пострадавшими подошли к окнам, снимая огнеупорные шлемы в полном недоумении. И в этой тишине и немоте, под пристальным вниманием сотен глаз, инвалидная коляска скромно поехала по тротуару. Люди расступились, пропуская к машине «умалишённого», рассматривая его как какое-то экзотическое животное.

Под покровом молчания он погрузился в машину и, провожаемый ошарашенными взглядами, тихонько уехал.

Следующие дни человека на инвалидной коляске видели ещё на нескольких пожарах. И каждый раз его появление сопровождалось скорым и полным исчезновением огня. Это было похоже на магию. Какого бы класса ни был пожар, пламя внимало ему. И точно змея под гипнозом, послушно оставляло людей в покое.

Дым же совершенно точно научился определять, какой перед ним вид огня и безошибочно выбирал тактику обращения с ним. При этом он не просто тушил огонь, а делал это так, что процесс угасания происходил естественным образом. По воле самого пламени и с помощью, а не из-за вмешательства человека. Что не только усиливало течения в Акиллу, позволяя беспрепятственное возвращение, но и полностью исключало появление таких, как Пепелище, в будущем.

За это время Дым успел спасти множество жизней и, что не менее важно, почти закончил последнюю свою разработку, сердцем которой стала та самая мраморная сажа. Дальше были только тесты и поиск слабых мест. Но даже без тестов Дым понимал, какую опасность несла данная технология. А потому боялся брать её с собой. Пока искусственный интеллект просчитывал и анализировал все возможные варианты развития событий, она находилась дома.

Не успевал Дым только двух вещей: нормально поспать и поесть. За короткие пятнадцатиминутные перерывы на дрёму он не восстанавливался должным образом, что заметно сказывалось на его здоровье.

И вот очередной вызов. И снова его машина летит, догоняя пожарный расчёт. На этот раз полыхает заброшенный дом на окраине. Старая многоквартирная деревянная постройка, облюбованная бездомными. Ещё на подъезде Дыма прошибло судорогой, голову стиснуло обручем, а тело всё покрылось холодным потом.

Эти острые всполохи. Этот нрав. Это ядовитое марево сверху, словно корона. Эта жадность, с которой пламя вгрызалось во всё вокруг. И, конечно же, это чувство...

Дым понял. Это он. Это точно он.

Пепелище.

Мальчик наверняка внутри. Вряд ли бы это существо развлечения ради взялось за пустующее здание, даже если изначально там покоилось не одно семя.

Дым молил все высшие силы, чтобы ещё не было поздно. В руке показался бочонок с мраморной сажей. Направив машину в объезд, он рванул сквозь кусты. Двигатель ревел. По корпусу барабанило ветками так, что закладывало уши. О лобовое стекло лупило плетьми скомканных листьев, боковое зеркало с корнем выдрал какой-то сучок, по салону летал ворох вещей. Ухабистая дорога давала о себе знать отбойными ударами по днищу автомобиля. Но Дым упрямо давил рукой на газ. Внезапно он заметил что-то похожее на силуэт человека в окне первого этажа. Круто рванув руль, он повёл машину на таран. Трухлявая бревенчатая кладка лопнула брызгами щепок, когда его внедорожник пробил стену и частично влетел в комнату первого этажа. Мальчик забился в углу, пока со стен к нему тянулись раскалённые щупальца. Волосы на его голове были опалены. Обугленный правый рукав болтался, свешиваясь с локтя. Сквозь пятна сажи на руках было видно ожоги, а на заплаканном, покрытым слоем пепла лице застыло страдание.

— Ну-ка прочь от него, тварь! — взревел Дым сквозь распахнувшуюся водительскую дверь.

Огонь мгновенно дёрнулся в сторону, словно ударившись о голос Дыма.

— Ну же! — крикнул он Макару, призывая того запрыгнуть в машину.

Но мальчик был настолько растерян, что только таращился на него круглыми от шока глазами. Тут Дым осознал: он не понимает его. К счастью, Макар всё-таки сообразил, что от него требуется. Бросившись к машине, ловко запрыгнул на заднее сиденье. Двигатель снова взревел, и автомобиль рванулся назад. Как только они вылетели на улицу, Дым тут же выкрутил руль, направляя машину обратно к дороге.

— Спасибо! Слышите, спасибо вам!

Дым показал пальцами на горло, намекая мальчику на то, что не может говорить. В этот момент он заметил, что по машине уже вовсю расползается пламя.

— А-а-а! — закричал он, вкладывая в вопль всю мощь своего голоса.

Огонь мгновенно затух. Но Дым знал: это не всё. Самое страшное ещё впереди.

Когда они проносились рядом с парадным входом заброшки, Дым увидел, с какой неистовой мощью там уже всё полыхает. Пожарным даже близко было не подобраться. «Правильно, парни, — подумал он, — не подходите к нему, нечего вам там делать».

Они вылетели на дорогу, звонко рассыпая обломки передней части автомобиля. Дым снова вдарил по газам, и они помчали в сторону дома.

— Кто вы?! Куда мы едем?! — сбивчиво вскрикивал Макар.

Но Дым не мог ему ответить – действие сажи ещё не закончилось. Кое-как он пытался объяснить Макару, что он не враг ему. В ответ на его интенсивную жестикуляцию мальчик спросил:

— Вы немой?

Вскоре они добрались до дома Дыма. Оборудование и вещи вразнобой полетели на пол от резкого торможения.

— Что это за место? Куда мы?

Пока Дым с помощью манипулятора покидал машину, он пытался жестами объяснить Макару, чтобы тот немедленно отправлялся внутрь.

— Вы не понимаете! — уловив смысл, взмолился мальчик и забился поглубже в салон. — Сейчас мне нельзя в помещения! Пока он идёт за мной, мне нельзя в замкнутое пространство! Он везде меня найдет!

— И здесь тоже! — прохрипел Дым прорезавшимся голосом, протягивая Макару руку. — Только в доме у нас есть шанс справиться с ним. Ну же!

Мальчик дрожал от страха, но глядя на Дыма будто почувствовал, что тот не причинит ему зла.

Оказавшись в доме, Макар растерянно замер посреди заваленного коридора, пока Дым чем-то гремел в лаборатории.

— Зря, — говорил мальчик, — зря вы меня пригласили. Он сожжёт ваш дом. Он всё здесь уничтожит, когда найдёт меня.

— Очень на это надеюсь! — донеслось из лаборатории.

Мальчик опешил. Впервые за всю его жизнь его не гнали прочь, пытаясь защититься от его напасти, а наоборот – пытались защитить его самого.

— Вы... Вы тоже его видите?

— К сожалению, да, — донеслось из другой комнаты.

— Значит, я...

— Нормальный, — закончил за Макара появившийся на пороге Дым. — Либо мы оба сумасшедшие. Послушай, я знаю, тебе очень многое довелось пережить. И я очень хотел бы всё тебе рассказать, но не могу. Слишком мало времени на приготовления, а он может заявиться в любую минуту. Поэтому прошу тебя: делай всё, что я тебе скажу. Это необходимо, чтобы выжить. Первым делом на тебя нужно надеть мой огнеупорный костюм. Извини, он у меня один, и размер только на меня, но...

Оборвавшись на полуслове, Дым заметил, что Макар опять задрожал. Заметил, как стиснул перепачканные гарью губы, пока на глаза наворачивались слёзы. Было видно, как он устал. Как измучен этой жизнью. Словно затравленный зверь, он жил в постоянных бегах, не имея возможности обрести того, что можно было бы назвать домом. И людей, которым бы из-за него ничего не угрожало. Обречённый на одиночество в свои ещё столь малые года, он уже нёс непосильно тяжёлую ношу.

Посмотрев на Дыма не по-детски мудрыми глазами, Макар проглотил эту мимолётно показавшуюся боль и согласно кивнул. Дым подъехал к нему и, положив на плечо руку, сказал:

— Всё это нужно, чтобы заманить его сюда. Потерпи, осталось немного. Скоро всё закончится. Обещаю тебе.

Дым не сомневался, что в его доме, где работает столько электроники, есть семена жара. Поэтому, чтобы беспрепятственно позволить расцвести Пепелищу, он снова отключил почти все средства противопожарной безопасности. Затем вместе с Макаром они разместились в лаборатории и принялись ждать. Макар, предварительно облачившись в огнеупорный костюм Дыма, с любопытством рассматривал помещение, скромно сложив руки на коленях. Дым возился около компьютера. Подъехав к Макару, он вручил мальчику флеш-накопитель.

— Здесь все мои наработки, — сказал он, указывая на носитель, — включая последние. Пожалуйста, когда всё закончится, передай их моим коллегам. Они знают, что с этим делать. А это лично тебе, так, на всякий случай, — Дым протянул мальчику в несколько раз сложенный листок, — всё уже заверено удалённо.

— Что это?

— Тебе пока рано знать. Скажу только: храни его, как зеницу ока. Если всё пойдёт не по плану, в будущем оно тебе очень понадобится.

***

Первым возник запах. Как только мальчик его уловил, то почти сразу запаниковал. Он вцепился в стул, на котором сидел, медленно сползая на пол.

— Дядя Дым!

— Знаю!

Дым собрал всё своё мужество и направил коляску в центр лаборатории, которая заблаговременно была расчищена от мебели и вещей. Небольшое пространство в четыре квадратных метра было абсолютно пустым. Заняв позицию, он подозвал мальчика.

— Надень шлем и нажми эти две кнопки, — указав на предплечье Макара, сказал Дым.

Макар сделал, как велено, и тут же почувствовал, как костюм будто наполнило воздухом.

— Как слышишь меня?

— Хорошо, — ответил Макар сквозь динамик на груди.

— Кислород есть?

— Что?

— Дышится как?

— Тоже хорошо.

— Отлично, значит, всё работает. Сейчас я буду использовать одно из своих изобретений. Из-за его воздействия я на какое-то время лишусь голоса и не смогу тебя координировать, но буду слышать всё, что ты говоришь. Поэтому послушай меня очень внимательно, — говоря это, Дым смотрел сквозь стекло шлема Макару прямо в глаза, — чтобы ни случилось, чтобы ни происходило вокруг – не отходи от меня. Понял?

— Я постараюсь, — робко ответил ребёнок.

— Держись позади.

Макар тут же встал за коляской, вцепившись в рукояти. Пока Дым втирал сажу, он чувствовал лёгкую вибрацию от его трясущихся рук. А может, то была и собственная дрожь. Первобытный, всепоглощающий ужас, чьё влияние на себя он всеми силами пытался сдержать. Трудно было сопротивляться, когда перед тобой вот-вот должен возникнуть некто, чей образ до сих пор является в кошмарах.

Дым помнил слова Бессона и понимал, что такой цветок мало просто уговорить погаснуть. Действовать здесь нужно радикально. Так, чтобы не оставить ему шансов.

Заработала система вентиляции – единственная противопожарная мера, которую он не отключил. Её глухой вой звучал как предвестник надвигающейся беды. Из глубины коридора послышалось какое-то копошение, от которого у обоих волосы на голове зашевелились. И мальчик, и молодой учёный не только слышали, но и чувствовали приближение неизбежного. Ощущали на уровне инстинктов, как жертва ощущает приближение хищника.

Под потолком возникло лёгкое задымление, которое тут же принялась всасывать его умная вентиляция. Лаги захрустели, словно по чердаку кто-то ходил. Едкий запах усиливался.

— Дядя Дым? — жалобным голосом произнёс мальчик.

Дым повернул голову в пол-оборота и отрицательно покачал ей, призывая к тому, чтобы мальчик не поддавался.

В лабораторию посыпались первые искры. Углы под потолком почернели. Языки пламени стали распускаться прямо над головой. Треск и посвистывания всё нарастали, до тех пор, пока потолок прямо перед входом в лабораторию не обвалился. Волна пламени брызнула в разные стороны. В воздух, словно рой разъярённых пчёл, взметнулся сноп пылающих углей.

— А-а-а! Дядя Дым! — закричал мальчик.

Окружая их, огонь тут же пополз по стенам. Буйный, неистовый и кровожадный. Он не горел – он пожирал и обгладывал дом, вонзаясь в его деревянную плоть и причмокивая от удовольствия. Выделяемый им жар был такой плотности, что сдавливал тело в удушливые тиски. Дым услышал всхлипывания. Он протянул назад свою руку и схватил Макара за ладонь, показывая тем самым, что он рядом и ни за что не оставит его одного.

Огонь продолжал наступать. Он уже полностью окружил своих пленников и теперь, спустившись со стен, проглатывал мебель.

— Дядя Дым! Дядя Дым, он убьёт нас!

Мальчик запаниковал. Он уже готов был броситься прямо в огонь, чтобы бежать прочь из этого дома, но Дым крепко стиснул его руку, удерживая на месте. Он по возможности перевалился через кресло и заглянул за его спинку. Эта мука, этот страх, эти слезы и мольбы ни в чём неповинной, ещё совсем юной души обжигали весь внутренний мир Дыма сильнее любого пламени.

— Почему ты такой?! — вскрикнул Дым, обращаясь к огню.

В этот момент пламя, что ревело прямо напротив, немного осело. Словно перед ним внезапно очутилось что-то отталкивающее.

— Ты... — с хриплым шипением начал Пепелище, — понимаешь меня?

— Больше. Я знаю, кто ты и каковы твои намерения. Знаю о том, что ты искал меня. Но прежде, чем ты доделаешь начатое двенадцать лет назад, я должен сказать тебе, что этот ребёнок ни в чём не виноват. Метка, по которой ты шёл, попала на него через его отца, который погиб, спасая меня. Этого мальчика не было на том пожаре, а это значит, что он не представляет для тебя ценности. Я – тот, кто тебе нужен.

Пламя прекратило стремительно наступать. Неистовство, с которым бушевал огонь, сменила степенность. Пепелище не спешил отвечать. На этом контрасте стало особенно слышно систему вентиляции, которая уже едва справлялась, втягивая стремительно распространяющуюся дымовую завесу.

— Ты желать, чтобы я отпустил его?

— Да. И прекратил преследование.

— Ты вообще понимать, к кому и зачем обращаться? — протрещал Пепелище. — Хочешь, чтобы моё цветение было менее ярким?! Я самый прекрасный из цветков жара! Мной восхищаются! Другие Наркусы трепещут от одного моего имени! Каждое моей цветение оставляет неизгладимый след на...

— Так ты никогда не сможешь вернуться в Акиллу!

Огонь недовольно вздрогнул от того, насколько нагло прервал его инвалид.

— Что?! — прохрипел Пепелище.

— Я знаю, что моего голоса недостаточно, чтобы потушить такого, как ты. Поэтому предлагаю тебе сделать это самому. Погаснуть. Оставить этот мир в покое, и тогда я попытаюсь помочь тебе вернуться в Акиллу.

— Ты... Этот старик рассказал тебе о нас? Хотя, это неважность. У них была хоть какая-то возможность противостоять мне, и тем не менее, когда я явиться, они ничего не смогли мне сделать. Понимать? Даже они не смогли. Что же смочь ты, сломанный человек, который кричать, как только я прикоснуться к тебе? И с чего ты решил, что я хотеть вернуться в Акиллу?

Пепелище словно раззадорили собственные же слова. Он плотно окружил Дыма с Макаром, встав вокруг них плотной стеной.

— А-а-а! — Макар закричал столь пронзительно, что у Дыма сердце пропустило удар.

Он снова сжал его руку, пытаясь тем самым привести мальчика в чувство, но у ребёнка, похоже, началась паническая атака.

— Позволить тебе остаться здесь я не могу, а раз ты не хочешь добровольно возвращаться в Акиллу, значит, мне больше ничего не остаётся.

— Что ты иметь ввиду?

— То, что пора исполнить возложенную на меня обязанность – потушить тебя раз и навсегда!

Мощь пламени снова возросла. Огонь волной надвигался на них. Преимущественно прямо на Дыма.

— Знаешь, почему красоту моего цветения никогда не забывают? — прохрипел Пепелище. — Потому что особенно ярко в моём огне сгорает жизнь!

Пламя потянулось прямо к лицу Дыма. По его коже струился пот. Волосы и ресницы съёживались от маячившего перед самым носом бушующего огня, а кожа на щеках начала покрываться пузырями.

— Одного ты всё-таки добился... — тяжело дыша, зажмурившись, начал Дым, — тебя действительно... — с трудом делая каждый вдох, продолжал он, — никогда не забудут. Потому что та искра... которой ты опалил моё сердце... не погасла. Там уже давно... бушует настоящий пожар... Пожар... который тебя и погубит!

— Что ты несёшь, человека? — презрительно спросил Пепелище.

В этот момент Дым распахнул слезящиеся глаза с сожженными под корень ресницами, и, ненавистным взглядом смотря на пламя, произнёс:

— Только хочу сказать, что... нет Дыма без огня!

Что-то щёлкнуло. В правой руке, которую Дым резко взметнул прямо над своей головой, засветилась чёрно-синяя жидкость. Несколько секунд, и она выплеснулась на Дыма вся без остатка. Как только она соприкоснулась с его телом, то сразу зашипела. Из-под кожи начало вырываться чёрно-синее пламя. Безудержное. Дикое и буйное. Оно с ног до головы охватило Дыма, при этом совершенно не причиняя ему никакого вреда. Но как только этот огонь коснулся Пепелища, пламя мгновенно перекинулось на него. Началось то, чему свидетелем до этого момента стать было просто невозможно: огонь начал пожирать огонь. Пожирать стремительно. Пожирать жадно и беспощадно. Чёрно-синее пламя окутывало жёлто-рыжее. Расползаясь по его дрожащим лепесткам, оно спускалось прямо до основания, где выедало пылающие корешки, пущенные в мебель, вещи и предметы быта, тем самым полностью поглощая и удушая все очаги Пепелища.

Вой и свист, который исторг из себя Пепелище, был таким пронзительным, таким пробирающим, что вместе с ним снова закричал и Макар. Огненный исполин попытался вновь наброситься на Дыма, хлынув в его сторону бушующей завесой, но тем самым лишь усугубил своё плачевное положение. Благодаря этой атаке огонь, вспыхнувший на теле Дыма, полностью перебрался на Пепелище. Он не обжигал плоть, не жёг ни мебели, ни ткани. Для него ничего не имело значения, кроме пламени Пепелища. Безобидное для всего вокруг, оно было беспощадно к этому созданию. Являясь чистым воплощением воли, оно пылало, чтобы погасить. Вбирало в себя всё, до последнего градуса.

Пепелище – это неуёмное, жестокое недосущество – металось по помещениям. Оно пыталось сбежать. Пыталось избавить себя от невыносимых, никогда до этого не испытываемых страданий. Оно перебросило часть своего огня на потолок, но несколько брызг чёрного-синего пламени, не случайно попавших туда, тут же вспыхнули ревущими очагами и разорвали её. Пепелище хлынуло на пол, но и там чёрно-синие челюсти впились в него. Оно бросилось прочь, подальше от Дыма, в коридор, в кухню, по стенам за картины и кровать. Но куда бы оно ни бежало, чёрно-синее пламя не отставало.

Пепелище стонало. Пепелище кричало. Пепелище умоляло пощадить и обещало поквитаться. До тех самых пор, пока его последние искры не захлебнулись в стремительно угасающей чёрно-синей пылающей мгле.

***

Пламя прогрызло потолок, и бушующая огненная масса дождём обрушилась на спальню.

— Мама! — раздался надрывный детский голос.

Ребёнок проснулся слишком поздно. Выход из детской был уже заблокирован сплошной горящей стеной. Ему было страшно, но он не забыл о том, как нужно действовать. Выдвинув ящик у тумбочки, он достал крошечный кейс с парой наушников и жвачкой в комплекте. Как только наушники оказались в ушах, треск огня превратился в слова. А жвачка в зубах превратила слова в треск огня.

Когда родители примчались домой, они не увидели дыма. Не нашли развалин или останков своего семейного гнёздышка. Вместо трагедии их встретила тишина. Вместо криков и суеты – спокойствие и почти что обыденность. А на крыльце их частного дома сидела перепуганная, но невредимая девочка, которая тут же расплакалась, увидев маму и папу.

Презентация завершилась. Экраны погасли. Теперь всё внимание было направлено на оратора перед кафедрой.

— То, что вы сейчас наблюдали, является художественным видеоматериалом, подготовленным специально для этой встречи.

— Простите, — начал один из наблюдателей презентации, — я правильно понимаю, что вы утверждаете, будто огонь можно «уговорить» погаснуть?

— Совершенно верно.

Возникло молчание.

— Более того, — продолжил оратор, — если понять его, научиться жить, принимая новые особенности его существования, построить специальные полигоны, куда можно будет свозить неугомонные костры, создать библиотеку успокаивающих звукозаписей на языке огня для Тайпаранов, привить обществу новый взгляд на такое явление, как огонь, уверяю вас: пожары сменят статус с чрезвычайных происшествий на обычную бытовую неприятность. Проблему, которую способен будет решить даже ребёнок – точно так же, как вы сейчас наблюдали на видео.

— Уважаемый, — обратился к оратору другой наблюдатель из зала, — не могли бы вы пояснить, кто такие «Тайпараны»?

— Цветы жара, которые проще всего погасить, используя голосовой переводчик или специальные аудиозаписи, которые включаются, когда датчики улавливают первые признаки задымления.

— Гм… — неоднозначно произнёс задавший вопрос член комиссии, — ясно. Послушайте, мы ни в коем случае не умоляем ваших заслуг или вашего авторитета, но всё, что вы говорите...

— Говорю не я, а статистика – сама за себя. С того момента, как мне удалось сертифицировать мобильный переводчик, свыше восьмисот случаев возгораний, в которых он применялся, заканчивались без жертв и значительного ущерба для имущества.

— Впечатляет! — произнёс другой наблюдатель презентации. — Но вряд ли нам удастся утвердить данную технологию как стандарт к технике безопасности. Думаю, вы это понимаете. Большинство людей очень скептически относится ко всем вашим инновациям.

— Как я уже говорил, это не мои инновации. Я лишь тот, кто их доработал.

— И всё же. Поймите, техника безопасности...

— Написана кровью, — вставил оратор, — простите, что перебиваю вас, но это факт! Мне кажется, не имеет значения, насколько глупой или безумной может выглядеть мера защиты от огня, если она способна гарантировано сохранить жизнь! И вы это знаете не хуже меня. Однажды общество уже стало свидетелем, как один человек тушил пожары таким образом. И оно готово было принять это, но трагедия, произошедшая с этим изобретателем, и отказ его коллег всерьёз заняться доработкой его технологий из-за страха быть высмеянными поставили на этом крест. Я был ещё ребёнком, когда унаследовал его идеи и волю помогать людям. Благодаря ему у меня появилась возможность нормально жить и учиться, но мне потребовалось долгих десять лет, чтобы понять всю широту его мысли и сложность разработок. И только сейчас, спустя столько времени, я вместо него вновь могу предложить созданным им технологии людям. Но если бы время не было упущено, только представьте, сколько бы тех, кто за это десятилетие погиб в пожарах, могли бы спастись?!

Эти слова всерьёз озадачили комиссию. Пока основная её часть совещалась, из зала послышался голос:

— Простите, Макар Борисович, могу я...

— Дым. Обращайтесь ко мне просто Дым.

— ... как вам удобнее, господин Дым. Могу я задать вам вопрос о том человеке, которого вы только что упомянули?

— Конечно.

— В отношении него ходит множество домыслов и слухов. Главный из которых – ему всё-таки удалось создать абсолютное оружие против огня. Это правда?

— И да, и нет. Он создал новый вид огня, эффективный против Наркусов – самых агрессивных и кровожадных видов пламени. Этот огонь имеет уникальное свойство – с невероятной скоростью сжигать только агрессивное пламя, при этом не причиняя никакого вреда всему вокруг и не выделяя удушливого дыма.

— Почему тогда вы не предлагаете его как меру защиты?

— Из-за рисков. Этот новый вид пламени использует в качестве топлива жизненную силу того, кто высекает его первую искру. Конечно, если бы его создатель не погиб сразу после первого теста, думаю, сейчас оно уже давно активно применялось бы против Наркусов. Но если вам так интересно, я взял на себя смелость доработать и эту разработку в том числе. И, скажу вам по секрету, добился достаточно неплохих результатов.

Оратор сошёл с кафедры и, пройдясь по сцене, подошёл к самому её краю, чтобы стать ближе к своим слушателям. В этот момент к нему обратились с первых рядов.

— Господин Дым, — начал какой-то учёный, — простите, если мои следующие слова вас как-то заденут, но вам не кажется, что ваши заявления звучат несколько... утопично?

— Отвечу так: я нацелен не просто устранить пожары как явление внутри и за пределами людского общества, а создать условия, при которых никто, нигде и никогда больше не пострадает от огня. За этим я пошёл в науку и этим я продолжаю дело человека, спасшего мне жизнь. Он положил свою, чтобы подарить миру возможность. Я положу свою, чтобы сохранить её и сделать доступной для всех людей. И я очень надеюсь на вашу в этом помощь. А ещё на мир, который будет готов принять новую реальность. Такую, в которой пожары и все трагические обстоятельства, сопровождающие их, навсегда останутся в прошлом.