Парящий Ларе

Глава 1

Я ждал этого вопроса. Ждал всю жизнь. Я знал, что рано или поздно кто-нибудь задаст его, и я не смогу промолчать.

Я посмотрел на свои руки, сделал медленный вдох и поднял глаза. Ведущий не мог знать, почему я медлю. Вероятно, со стороны я выглядел просто взволнованным гостем, который стесняется объектива. Но дело было не в камерах. Дело было в том самом вопросе, который я задавал себе почти тридцать лет.

Меня попросили рассказать историю, за которую мне стыдно до сих пор. И я решился. Мне казалось, что говорить будет трудно, но слова полились сами собой.

— Когда я был маленьким, — начал я, глядя в темноту студии, — мы с другом решили запустить хомяка на парашюте.

Зал затих.

А я провалился в воспоминание.

***

Мне десять лет. Лето в Стокгольме выдалось жарким, и лишь лёгкий бриз с залива приносил долгожданную прохладу.

Наш дом казался мне небоскрёбом, а город с балкона выглядел маленьким, как карта, по которой можно было путешествовать взглядом.

— Ларс, ты уверен? Думаешь, это хорошая идея?

Это были типичные слова Уве. Он сомневался всегда и во всём.

— Уве, — я посмотрел на него, приподняв бровь, — мы же всё проверили. Запустили парашют с камнем в корзине. Он благополучно приземлился. Ну что может пойти не так?

Уве лишь молча покачал головой. Он был из породы людей, которые абсолютно уверены, что самые нелепые события происходят после слов: «Ну что может пойти не так?»

И вот у меня в руках — рыжий комочек тепла. Мой хомяк. У него смешные розовые лапки и глазки-бусинки, которые смотрят на меня с абсолютным доверием. Он просто дышит в моей ладони, и я чувствую, как колотится его крошечное сердце.

Парашют мы сделали из старой наволочки, корзинку из пластикового стаканчика, и прочно связали их отцовской леской.

Помню свои мысли как сейчас: «Мы гении! Мы настоящие инженеры! Этот полёт войдёт в историю!!!»

Балконная дверь открылась с лёгким скрипом, и в лицо ударил порыв ветра с Балтики.

Я усадил хомяка в корзину под парашютом, но он лишь смешно поводил носом, не подозревая, что его ждёт.

В груди на мгновение зашевелился какой-то странный холодок. «Мы ведь всё проверили? Парашют раскроется, корзинка мягко спланирует в кусты внизу, мы сбегаем, найдём его, и это будет очередное весёлое приключение».

— Ну, удачного тебе полёта, — пожелал я своему питомцу и разжал руки.

***

В студии было так тихо, что я слышал скрип стула подо мной.

— Он не опустился плавно, как мы думали. Порыв ветра подхватил парашют... — я почувствовал, как пересохло в горле. — Корзинку дёрнуло вверх, как пушинку. Он полетел не вниз, к кустам, а в сторону. Над дорогой, над крышами соседних домов. Мы побежали вниз, но было поздно. Я видел лишь маленькую точку, уносимую куда-то далеко, в синее небо.

Я замолчал. Перед глазами стояла та самая картина: я стою на тротуаре, голова задрана вверх, а в горле застрял крик. Всё, что я чувствовал тогда, — это смятение. Как мы могли так поступить? Почему мы не подумали, что так может произойти?

По моим щекам текли слёзы, а ветер высушивал их, оставляя солёные дорожки. Я не молился в детстве, но в тот момент я просил Бога, небо, кого угодно: «Пусть он выживет. Пожалуйста, пусть выживет...»

— Я до сих пор не могу забыть об этом, — голова сама опустилась. Я смотрел на свои ладони, которые то сжимались в кулаки, то снова разжимались. Те самые ладони, которые когда-то отпустили парашют.

Зал сочувственно вздохнул. Ведущий хотел что-то сказать, но тут ему подали сигнал, и он кивнул. В студии раздался телефонный звонок.

— Алло, вы в эфире, — произнёс ведущий. — Мне сказали, что вас не просто заинтересовала эта история.

— Совершенно верно, — ответил женский голос. — Я хотела спросить вашего гостя: это произошло в девяносто седьмом году?

— Да, — я замер, пытаясь сообразить, откуда она могла это знать.

— Летом? Когда был праздник города Стокгольма? — уточнила женщина, и в её интонации я услышал задорные нотки.

— Да, да... — я отчаянно закивал головой, а в висках застучало.

— Я знаю, что стало с вашим хомяком, — сказала она.

Зал ахнул. Я сжал подлокотники кресла, а сердце, которое я истязал все эти годы, вдруг начало бешено колотиться. Только бы она не сказала, что нашла его разбившимся где-то на асфальте или что он попал под машину!!!

— Что с ним стало? — спросил я, услышав свой голос словно со стороны.

И она начала свой рассказ:

— Моя дочь долго просила у меня хомяка, — голос женщины смягчился. — Дети ведь такие настойчивые. А я, как любая мать, каждый раз отмахивалась. Думала: «Только хомяка мне ещё в доме не хватало!» Но однажды, устав от её очередного нытья, я сказала: «Даже не проси! Хомяк у нас появится, только если сам Бог пошлёт его тебе».

Я слушал, а внутри всё сжималось от волнения.

— И знаете, что сделала моя девочка? — в трубке послышался лёгкий смех. — Она чисто по-детски подняла руки к небу и сказала: «Господи Боже, дай мне хомяка!»

Я представил эту девочку. Маленькую, со смешным хвостиком, стоящую на лужайке, с поднятыми вверх ладошками и смотрящую в небо. Она просила чуда, не сомневаясь в том, что Бог её услышит.

— А потом мы пошли в город на праздник, — продолжала женщина. — Вокруг веселье, музыка, флаги. И вдруг моя дочь останавливается, дёргает меня за рукав и говорит: «Мамочка, смотри! Мне кажется, Бог ответил на мою молитву!» Я подняла голову, и, клянусь вам, прямо с неба, в ярких лучах летнего солнца, покачиваясь на маленьком белом парашюте, рядом с нами опустилась корзинка. А в ней сидел рыжий хомяк.

В студии раздались аплодисменты. А я сидел и плакал. И слёзы, катившиеся по щекам, наконец освободили меня от той тяжести, которую я носил в груди все эти годы.

— Мы назвали его Парящий Ларе, — продолжила женщина. — Он прожил с нами долгую, счастливую жизнь. Он был самым большим подарком в жизни моей дочери. Так что не мучайте себя и живите спокойно.

Я открыл глаза, посмотрел в камеру и улыбнулся.

Женщина на том конце провода смеялась, и этот смех был лучшей музыкой. Я представил, как мой рыжий путешественник, открывший эру хомякового воздухоплавания, долго жил в тепле и заботе, ел яблоки, бегал в колесе... И не держал на меня зла.

— Значит, Бог всё-таки дал ей хомяка, — сказал я. — А заодно и прощение мне.