ПАПА

Глава 1

«Он не хотел тратить время на ухаживания, не хотел больше врать. Дело того не стоило. Он не хотел себя связывать. Он больше не хотел себя связывать. Он хотел жить, не связывая себя ничем».

Э. Хемингуэй. «Дома»

ТОСКА

Я вернулся домой после четырёхлетнего отсутствия. Там ничего не изменилось. Только лица родителей оказались изрезаны мелкими морщинками. Они и раньше были, но теперь их стало очень много. Руки остались почти такими же, только чуть уже, и костяшки пальцев стали немного выпирать. Их голоса, которые я услышал, когда впервые за столько лет зашёл домой, вызвали ностальгическое отвращение, какую-то боль оттого, что я вернулся.

В моей бывшей комнате даже цветы стоят там же, где стояли раньше. Для них время как будто остановилось. Обои пожелтели лишь около окна, под подоконником и у труб батареи.

Вернувшись домой, я мало времени проводил с родными. После полудня обычно уходил на улицу и долго бродил по своему сонному городу. Шёл по площади, выложенной мёртвыми квадратными бетонными плитами.

Часто вспоминаю, как ещё буквально недавно прогуливался по длинному коридору из одного холла в другой; как, идя из курилки, видел под ногами коричнево-красные квадраты. В некоторых местах их просто не было, и видна была лишь та смесь, которой их пытались закрепить. Около входа — новые розовые плиты с чётко выраженным контуром, а около нашей аудитории — старый, рваный линолеум, весь в заплатах, с ещё сохранившейся у стен краской.

За то время, пока меня не было, в моём городе ничего не изменилось. Только где-то выросли цветные коробки с окнами, парки и река поредели, и при виде их становится как-то грустно и обидно. До отъезда я встречал в этом городе знакомых через каждые два шага, а сейчас иду по нему, молчаливый, и пытаюсь, проходя по площади, не наступать на земляные полосы, которыми изрезана вся площадь.

— Кто на линию наступит, тот и Ленина погубит.

Эта фраза звучала у меня в голове каким-то далёким отголоском детства.

Сигареты слишком быстро гасли, и приходилось зажигать новые. Я покупал пиво и садился на невысокий забор, стоящий напротив Государственной думы и чётко обрамляющий всю эту площадь.

Так проходило много дней: я спал допоздна, шёл в город, возвращался поздно.

Бывает, часто хочется, чтобы люди — или, точнее, один человек, который тебе дорог, — понимали тебя. Чтобы он, пусть даже в ущерб себе, сделал что-то для тебя. Чтобы приехал к тебе из другого города.

И странно: почему я хочу, чтобы ко мне приехали, а сам не хочу никуда ехать?

Да потому, что там, у человека, свой Дом, свои родители, своя площадь, свои пожелтевшие обои, свои сигареты, пиво и свои, родные трещинки на лицах родителей….

ПАПА

Когда именно это произошло, я уже не помню, могу лишь предположить. Тогда ещё была жива моя бабушка — мать моего отца.

Был конец лета. Зелёная трава у колодца, стоявшего во дворе одноэтажного дома салатового цвета, была в полном соку и доходила до самого его горла.

Был вечер, но ещё не стемнело, хотя стрекот кузнечиков уже привносил какую-то романтическую ноту. Где-то вдалеке проехал поезд, отзываясь здесь лишь стуком колёс.

— Наверное, товарный, — сказал я. — А может, и пассажирский. Едет куда-нибудь далеко, туда, где… где мы будем.

Бабушка слегка улыбнулась и поставила вёдра.

— Ты Женю не видел?

Женя — это мой отец. Бабушка называла его Женей, а он её — либо Матерью, либо Валентиной, иногда — Бабкой.

— Нет, — сказал я, немного помрачнев, но тут же скрыв это улыбкой.

Послышались лай собаки у соседнего дома и скрип деревянной мостовой.

— Идёт?

— Идёт…

Он подошёл к калитке, приподнял проволоку, служившую запором, и немного пошатнулся.

— А что это мы не спим?

Бабушка отвернулась и, не сказав ни слова, зашла в дом.

— Пошла, пошла. Ну, подумаешь, компотику выпил! Было бы на что дуться!.. А ты чего стоишь? Тоже не уходишь? Слушай, сына, а давай мы с тобой на рыбалку с ночёвкой сходим? А?

— Мне некогда, — отрезал я.

Я отвернулся, открыл колодец и начал опускать ведро. Скрип стоял страшный. Отец стоял рядом и весело рассказывал о рыбалке, червях, мотоцикле и ещё много о чём.

— Ты чего такой грустный? Может, тебе тоже компотику?

— Спасибо, перебьюсь, — буркнул я, поднимая ведро.

Дверь дома скрипнула, и вышла бабушка.

— Набери ещё одно и поставь потом на веранду!

— Хорошо.

Я взял ведро за ручку, вытащил его из колодца и поставил на край, а сам наклонился, чтобы взять второе. Отец хитро улыбнулся, схватил ведро, стоявшее на краю колодца, и окатил меня водой со спины.

Я взвизгнул, как собака, которой наступили на хвост. Схватил палку и пошёл на него.

— Ты уже достал! — заорал я. — Сколько можно? Ты меня бесишь! Я тебе сейчас башку сломаю…

Впрочем, я не буду дальше пересказывать, что там было.

После того как я немного остыл, бабушка сказала:

— Ну как так можно — на родного отца руку поднимать?

— Будет ещё пить, я ему… — Тут я замолчал и ушёл.

Вдалеке вновь послышался проезжающий поезд. Наверное, пассажирский.

Уже три года я не вижу своего папу. Мне говорят, что он пьёт гораздо меньше, что у него хорошая работа и что он всё так же работает на даче.

Каждый раз, когда я звоню домой, спрашиваю, как он.

Мне очень жаль, что потребовалось столько времени, чтобы понять своего отца… Точнее, не понять, а полюбить его таким, какой он есть.

Теперь я всё реже бываю дома. И, говоря по правде, уже никогда не вернусь, потому что та, моя прежняя жизнь, закончилась…