Падение

Глава 1

Атмосфера в общем была нестройная и походила больше на какой-то детский садик, где каждый кричит и вопит, толкается и хочет самую перспективную игрушку. И так детёныши давят друг друга и рыдают над этим, а воспитатель, надломленный своими тяготами, не думает ни о чем другом, кроме как скорой отправке домой, а почему не предпринимает каких-либо действий, чтобы остановить балаган.

Ангел подсуетился, что-то неприятно покалывало, от чего нельзя было добиться спокойствия.

— А зачем людям зрение? — спросил А.

— Затем, чтобы видеть врагов своих. — ответил неказистым басом Д.

— Врагов? Человечество, же, — венец природы! Какие у него могут быть враги?

— Венец, однако самопровозглашенный и не разобравшийся в себе. — Д. жадно вдохнул, — Мозг прозвал себя мозгом всех мозгов, сознанье стало даром (хотя, по-моему, некоторые его вовсе недостойны). Победив кровожадных тигров и волков, гигантских слонов и мамонтов, люди так и не поняли, что исход "победа" применим только к иным, а не к самим себе. Что же насчёт перемирия или, — Д. усмехнулся на полуслове, — переговоров, так до этого не дойдет, уж будь уверен.

А. задумался. Он все пытался найти то раздражающее, но чесотка не проходила, а, казалось, только нарастала по всей его сущности.

— А если, — А. схватил мимолётную мысль и решил применить её в дело, — если... Отнять у человека зрение? Всех "иных" он и так одолел, и так одолеет, а если он перестанет видеть врага в своих...

— Чушь, — резко оборвал Д., — это обратная сторона человеческой медали. Без врагов люди перестанут наслаждаться жизнью, потеряют к ней рвение и... Как сказал мой злорадный друг «жизнь познаётся в сравнении», вот люди и сравнивают. Сравнивают гнусно и подло. Увидел бездомного на улице, а у самого дома теплый плед дожидается — уже ухмылка на лице. В другом городе град пошёл? — «как же хорошо на солнышке!». «Голод настал?!» — чуть ли не припадок от счастья за свою сытную миску с кормом. А если пойдёт речь о каком-нибудь событии, повлёкшим за собой погибших... О-о-о... — Д. выражено цыкнул и сплюнул.

«Грррм» — раздалось позади. А. и Д. обернулись, очнулся Б. Схорист. Давно не просыпающийся воспитатель уже напрочь ни кому не был нужен, а уж тем более в такой важный разговор. Он что-то нелепо проворчал и обратил внимание на А. и Д.

— Прости, Б., — заговорил ласковым, как сын обращается к матери, голосом Д., — мы не хотели тебя будить, лучше ложись дальше, ты можешь помешать.

Б. Схорист вяло зевнул и вновь повалился. Раздался непомерный размерам помещения грохот.

— О чем это мы?.. — вернулся к разговору Д.

— А зачем людям наслаждение? — Проговорил тихим голосом А.

— А в наслаждении люди находят единственный смысл сея. Что же им до грусти, боли, страха, смерти в конце концов... Не понимают они, подчинены мозгу своему, рефлексам, инстинктам (хотя с последним бы поспорила П., но сейчас не об этом). Боятся боли, потому что боится мозг, не терпит её он — не потерпят её и они. Уж прости, никак до них не дойдёт, что боли не существует.

А. дослушал и осознал, что чесаться перестало, похоже терапия сработала.

— Спасибо, Дьявол. — Аггел вышел из комнаты.

***

Б. проснулся поздно, когда в помещении уже никого не было. Да и самого помещения уже тоже не было. Прежнего, впрочем, осталось ничего. Было темно и сыро, всё в запустении. Только откуда-то снизу раздавался мелкий свет, столь примечательный в этом мраке. Схорист сильно смутился этим видом, попробовал зажечь свет, но ничего не вышло. Он встал и боязливо пошёл наощупь вперёд. Там, где должно было быть продолжение пола, вдруг начался спуск, от чего Б. чуть не споткнулся и не покатился вниз. Он попробовал было позвать служников, но никто не отзывался, а его голос раздавался громким эхом, бьющимся о какие-то очень далёкие стены и расходящимся повсюду.

Ему почудилось было, что он всё ещё спит. Он ущипнул себя за сущность и отпрянул пальцы от жгучего жжения. Нет, он был несовершенен, а это вовсе не сон. Он стал спускаться ниже. Лестница, кажется, тоже стала больше и одновременно у́же, точно по ширине Б., отчего ему приходилось протискиваться боком.

Б. ожидал увидеть толпы ИХ, ликующие и завывающие овациями, но, когда он всё-таки спустился, перед ним никого не оказалось. Нет, здесь не было пусто совсем, как там, наверху. Здесь была пустошь, гоняли злые ветра пыль, морозные тучи ломали последние деревья своим смертельным снегопадом. Жизнью отсюда не веяло. Однако свет откуда-то всё-таки исходил, а за ним шёл и какой-то странный звук, тише шёпота.

Схорист оглянулся и, наконец, приметил то, что это всё издавало. На одиноком валуне сидел Д., в руках у него было полотно, на котором он что-то изображал красно-кровавым цветом жизни, а подле стояла лампа. Он сидел тихо и был очень сосредоточен в своём деле, будто это дело всей его сущности, только в нём заключался смысл, и даже не заметил прихода Б.

«Кхм-кхм» — произнёс Б. Здесь это было сказать гораздо труднее, ибо здесь он давно ничего не говорил. Д. сразу отвлёкся и приметил Б. Он отложил свою живопись и встал.

— Как раз, вовремя, я закончил писать, — затараторил в спешке Д, — считай, что это мой тебе прощальный подарок, — он обернулся за своим полотном, протянул его Б. и подсветил лампой.

Схорист взглянул на картину. Несмотря на то, что при Д. были только красные краски, полотно было заполнено всеми возможными цветами. Это был А., он был весел и, казалось, даже счастлив от чего-то, но сам изменился кардинально: крылья, кои были крепче стали, оборвались, сам он был по макушку в копоти и, похоже, лишился то ли одного, то ли всех обоих глаз. Изображён он был в движении, он падал вниз, а за собой тянул строй каких-то мелких букашек (Б. показалось, что это муравьи). Все они держались друг с другом за руку и все они падали. Видно, что А. был их лидером, и начал это он.

— Все, конечно, тебя не дождались, — заговорил вновь Д. и убрал лампу, чтобы было видно себя, — не смогли. П., между прочим, держалась дольше всех. Но ты спал, и тебя разбудить мы не могли. Впрочем, это сейчас уже не совсем важно. Моё дело сделано, мне тоже скоро пора.

Б. смотрел на Д. ошарашено и, казалось, был вбит в ступор. Д. заметил это и легонько, даже насторожено побил Схориста по плечу.

— Не серчай, — продолжал Д., — но ухожу я один, без тебя. Это было твоим решением, сам, наверно, припоминаешь. Ну, тянуть я больше не могу, а потому прощаюсь...

И он исчез. На мгновение лампа ещё светилась, но, потеряв опору, она с грохотом рухнула, оглушая слух, и разбилась. А потом наступил мрак.