Ожидание

Глава 1

Рука с мелкозернистым наждаком скользит по острию секиры. Браслеты звенят, болтаясь на запястьях. В свете масляной лампы по стене скользит тень Клитемнестры. Запах металла пропитал кожу рук за десять лет, что она ждала мужа с войны. Наглец, что принёс в жертву собственную дочь.

‎

‎Чирк. Чирк. Чирк. Звук отскакивает от стен покоев — предвестник мести, которую она обязательно исполнит.

‎

‎Ифигения. Она помнила тот день так, будто это было вчера.

‎

‎Летний зной, запах мирры. Агамемнон обещал, что его дочь станет женой Ахиллеса. Обманом повёл к алтарю и вонзил серебряный кинжал ей в сердце. Последнее, что помнила Клитемнестра, — это крик дочери, вспышку света и Артемиду, унёсшую душу Ифигении.

‎

‎Она помнила тонкие ноги дочери, похожие на копытца новорождённого оленёнка. Порой неуклюжую, но такую родную.

‎

‎Рука сжимает наждак сильнее.

‎

‎Она помнила, как Ифигения улыбалась, как Клитемнестра впервые взяла дочь на руки.

‎

‎На глазах навернулись слёзы, которые она сдержала — лишь небрежно вытерла рукавом.

‎

‎Поток мыслей нарушила скрипнувшая дверь. В комнату вошла Электра.

‎

‎— Хватит, — сказала дочь. Тихо, но так, что браслеты на руках матери дрогнули от голоса.

‎

‎Клитемнестра не обернулась. Острие секиры смотрело в стену, а она продолжала водить по нему наждаком. Чирк. Чирк.

‎

‎— Ты точишь её третью ночь, мать. — Электра подошла ближе. Её тень на стене накрыла тень Клитемнестры. — Третью ночь ты здесь одна. С этой проклятой секирой.

‎

‎— Электра, выйди.

‎

‎— Я не уйду, мать.

‎

‎Голос Электры дрогнул, но не сломался. Она опустилась на колени напротив матери. Посмотрела в глаза — красные, сухие, чужие. Протянула руки и накрыла ими пальцы Клитемнестры. Наждак замер.

‎

‎— Ты убьёшь отца? — сказала Электра. Вопрос явно был риторическим.

‎

‎— Да.

‎

‎— И станешь такой, как он.

‎

‎Клитемнестра дёрнулась, но дочь держала крепко. Браслеты столкнулись, зазвенели — её и дочерние, переплетаясь, как кандалы.

‎

‎— Не смей сравнивать, — прошипела Клитемнестра. — Он убил дитя. Моё дитя. Я отомщу.

‎

‎— Он убил дочь. А ты убьёшь отца. И чем же ты после этого будешь лучше? — Электра сжала пальцы матери до хруста. — Тем, что плакала десять лет? Ифигения мертва, мать. А я здесь. Живая. Ты меня видишь?

‎

‎Клитемнестра смотрела на дочь. На живую и упрямую. На ту, что не плакала, потому что разучилась.

‎

‎— Я не могу забыть её, — выдохнула Клитемнестра.

‎

‎— Не надо забывать. — Электра коснулась её щеки. Пальцы холодные, тонкие. — Просто перестань убивать её снова. Каждый раз, когда ты берёшь эту секиру, ты приносишь в жертву не его. Ты приносишь себя. И меня. Хрисофемиду. Ореста. Всех, кто остался.

‎

‎Наждак выскользнул из пальцев Клитемнестры. Упал на каменный пол с сухим стуком.

‎

‎Клитемнестра закрыла глаза.

‎

‎— Иди, — сказала она тихо. — Иди, пока я ещё могу тебя послушать.

‎

‎— Я никуда не уйду.

‎

‎Электра села рядом. Плечом к плечу. Тень на стене стала одной — большой и маленькой сразу. Секира лежала между ними, отполированная до зеркального блеска.

‎

‎Клитемнестра продержалась до полуночи.

‎

‎Она сидела у окна, смотрела на звёзды, не видя их. В ушах всё ещё звучал детский смех — не Ифигении, а Электры. Когда та была маленькой и ещё умела смеяться. Когда в её голубых глазах ещё плясали искорки, когда она хихикала.

‎

‎А потом скрипнула тяжёлая входная дверь. Грубый голос глашатая объявил: «Царь Агамемнон вернулся с победой!»

‎

‎Клитемнестра встала. Браслеты звякнули — тихо. Она посмотрела на секиру. Та лежала там же, где её оставила Электра. Острая и готовая к исполнению задуманного.

‎

‎«Ты станешь такой, как он», — шепнула память голосом дочери.

‎

‎Клитемнестра взяла секиру, спрятала в складках одежд.

‎

‎Агамемнон вошёл гордый, в дорожной пыли, пахнущий морем и потом. Увидел жену — не обнял. Бросил доспехи на пол.

‎

‎— Воды, — сказал он. — И вина. Завтра приношение богам. Хватит уже горевать, Клитемнестра. Боги не спрашивают мнения смертных.

‎

‎Он отвернулся. Начал развязывать пояс.

‎

‎Она вспомнила, как Электра смотрела на неё, стоя на коленях. Живая. Упрямая. Верящая, что мать можно остановить.

‎

‎«Прости», — подумала Клитемнестра.

‎

‎И занесла секиру.

‎

‎Секира вошла в шею Агамемнона так легко, будто десять лет заточки были не местью, а любовью.

‎

‎Он упал лицом в воду — в ту, что просил для омовения, — и вода стала красной, как плащ Артемиды в день жертвоприношения.

‎

‎Клитемнестра выдохнула — впервые за десять лет глубоко, свободно — и только тогда поняла, что всё это время не дышала.

‎

‎Браслеты звенели, когда она заносила руку для удара, и замолчали в тот самый миг, когда лезвие коснулось кости.

‎

‎Электра не закричала. Она просто закрыла глаза и молча ушла. А тень Клитемнестры на стене стала выше тени богов.

‎

<