Одно сердце на всех

Глава 1

Море дышало.

Оно вздыхало ровно и бесконечно, как грудь спящего исполина, и в это дыхание вплетались крики чаек, пронзительные, хриплые, похожие на скрежет точильного камня о лезвие. Человек в шезлонге откинулся на спинку, подлокотники приняли тепло дня, и рядом с ним, воткнутый в песок почти до самого дна, стоял высокий стакан, запотевший от холода. По стеклу стекали капли, в трубочке что-то булькало. Над головой - небо. Такое густое, такое ослепительно-голубое, что в него хотелось смотреть со слезами.

Он уже почти чувствовал соль на губах.

И тут – пип…пип…пип…

Сигнализация.

Мерзкая, электронная, чужая. С улицы.

- Чтоб у тебя аккумулятор закипел, - прохрипел Сергей в подушку, не размыкая век.

Он лежал на боку. Подушка давно сползла на пол - ещё часу в третьем ночи, и теперь голова покоилась прямо на матрасе, на серых пятнах, о происхождении которых он предпочитал не задумываться. Сигнализация, казалось, орала прямо под окном, привязанная к чьему-то чужому железу, и это железо, судя по звуку, парковалось специально, чтобы испортить ему утро. Сергей с усилием разлепил веки. Комната встретила его светом - белым, настырным, рассчитанным на тех, кто ложится в одиннадцать, а не вырубается в четыре утра где-то между третьей и четвёртой рюмкой. За раскрытым окном стоял июнь. Оттуда тянуло бензином, нагретым асфальтом и жизнью, чужой, суетливой, которая уже началась без него. Он ещё полежал, глядя в потолок. На выбеленной когда-то поверхности трещины разбегались веером, от центра, где когда-то висела люстра, к углам. Сергей изучал их так, словно это была карта звёздного неба. Каждую он знал наизусть. Новой за ночь не появилось. Он сел, свесил ноги с кровати. Одно одеяло сползло на пол, другое, зачем-то накинутое поверх первого, висело на плече бесформенным комком. Так, не двигаясь, он собирал себя по частям - как рассыпавшуюся мозаику, из которой уже никто не ждёт картинки. Потом встал. В ванной он умылся ледяной водой, горячей воды давно не было, но он всё равно открывал кран до упора, будто надеялся. Две пригоршни, резкие, по-мужски, фыркнул, потёр веки пальцами. Зубы почистил щёткой без пасты, та кончилась ещё в апреле, и он не помнил, то ли забыл купить, то ли решил, что это лишнее. Просто провёл жёсткой щетиной по дёснам, сделал несколько круговых движений, сплюнул в раковину прозрачную слюну. Напился прямо из-под крана, большими глотками, захлёбываясь, проливая на футболку, и поднял глаза. Зеркало треснуло. Трещина шла сверху вниз, от левого угла к правому, перечёркивая отражение, как удар молнии. Из левой половины на него глядел уставший человек с щетиной, из правой - тот же человек, но его правый глаз, рассечённый трещиной, смотрел куда-то мимо.

- Ну привет, - хрипло сказал Сергей своему отражению. Отражение промолчало.

Он побрёл на кухню. Прошаркал босиком по старому линолеуму, тому самому, что помнил шаги его матери. Кухонька была крошечная, два шага в ширину, с подоконником, уставленным пустыми банками, и старым холодильником «Минск», который гудел как ржавый трансформатор. Сергей открыл его, скорее по привычке, чем по надежде. Холодный воздух ударил в лицо, пахнув пустотой. Внутри не было ничего. На средней полке пустая пачка из-под масла, выскобленная до последней молекулы (уголок он сам вылизал накануне), и коробка соды. Пищевой. Зачем - загадка. Может, с прошлого года осталась. Ни яиц. Ни хлеба. Ни даже луковицы. Сергей захлопнул дверцу, холодильник обиженно вздохнул резиновым уплотнителем. На плите стоял эмалированный чайник, когда-то синий, с облупленной ручкой. Сергей налил в него воды, поставил на газ. Конфорка чихнула жёлтым пламенем с третьего раза, зашипела, потом выровнялась. Осталось ждать. Он вытащил из шкафа кружку, белую, с надписью «С милым рай и в шалаше», подарок бывшей жены в те времена, когда они ещё смеялись над такими вещами. На дне лежал спекшийся комок из шести чайных пакетиков, засохших в одну лепёшку. Сергей вытряхнул их в мусорное ведро, выбрал четыре и положил обратно. Второй круг. Надо же как-то экономить. Чайник закипел. Он залил пакетики кипятком, вода окрасилась в бледно-жёлтый цвет, почти прозрачный, и через секунду уже не пахла ничем. Сергей сел за стол. На деревянной столешнице лежала клеёнка с выцветшими цветами, прорезанная ножом в нескольких местах. Он смотрел куда-то в пустоту, между кружкой и стеной, где не было ничего, кроме утра. Дунул на пар, отпил. Чай. Если это вообще можно было так назвать. Тёплая вода цвета слабой мочи, с едва уловимым привкусом горечи. За окном начинался ещё один день. Где-то вдалеке снова кто-то засигналил, теперь уже с паузами, не так навязчиво. Сергей пил. И не чувствовал вкуса. Он уже не помнил, когда в последний раз чувствовал что-нибудь вообще. Посидев немного, глядя, как остывает прозрачная жижа в кружке, Сергей тяжело поднялся. Он прошлёпал в коридор. Половица под ногой привычно скрипнула. В углу, на газетке, лежали чёрные резиновые тапки - «дембельские», с толстой подошвой, потрескавшиеся на сгибах, но ещё крепкие. Сергей сунул в них ноги, не нагибаясь, и вышел, притворив за собой старую деревянную дверь - ту, с облупленной краской и хлипкими филёнками. И тут же, как по команде, в проёме своей двери через площадку показалась Клавдия Васильевна.

Она стояла в ситцевом халате, с узлом волос на затылке, глаза навыкате.

- Ты ж посмотри, изверги! - запричитала она, не здороваясь.

- И вам доброе утро, Клава Васильевна, - сказал Сергей.

- Опять лампочку у нас выкрутили, нелюди!

Она ткнула пальцем вверх, в потолок, где на общем щитке чернел пустой патрон. Сергей поднял голову, изобразил искреннее удивление.

- Ого! - сказал он, разглядывая пустой патрон. - И правда. Вот сволочи. Чтоб им пусто было.

Он покачал головой, сокрушаясь. Клава Васильевна стояла, сложив руки на груди, и сверлила его подозрительным взглядом. Сергей выдержал его. Тут взгляд его упал на дверной косяк соседки. Рядом с её дверью стоял мусорный пакет, чёрный, завязанный узлом, пухлый, уже готовый к выносу.

- А давайте я вынесу, - сказал Сергей участливо, кивнув на пакет.

Клава Васильевна на мгновение замешкалась. Потом лицо её чуть оттаяло.

- Ну... вынеси, - сказала она, уже не так воинственно. - А то у меня поясница, сама не нагибаюсь.

Сергей взял пакет, тот был тяжёлый, картофельные очистки и что-то стеклянное внутри звякнули. Перехватил поудобнее.

- Всё сделаем, Клава Васильевна, - сказал он доброжелательно. - Не переживайте. И лампочка будет.

Она постояла ещё секунду, хмыкнула и скрылась за дверью, закрыв её с обычной своей острасткой. Сергей остался на площадке один. В правой руке, соседский мусор, а в голове воспоминания как он минувшей ночью вернувшись домой, сам выкрутил эту лампочку и вкрутил ее в своей ванной комнате. Он усмехнулся уголками губ, перехватил пакет поудобнее и зашагал вниз по лестнице. Резиновые тапки бесшумно ступали по бетонным ступеням. За спиной осталась темнота общей площадки и Клава Васильевна, уверенная, что он хороший человек.

Выйдя из подъезда, Сергей зажмурился. Солнце ударило резко, в лицо, в самые зрачки, он даже пригнул голову, прикрылся ладонью. Постоял секунду, привыкая. Прищурился, и краешек его губ дрогнул в короткой, почти безотчётной улыбке солнцу, теплу, тому, что на улице всё-таки лето.

Он потянулся с пакетом в руках, спину выгнул, хрустнуло в позвонках.

- Доброе утро, Серёня.

Голос тихий, вкрадчивый, с ложной лаской. Сергей вздрогнул. Тело отреагировало раньше, чем сознание: плечи напряглись, пальцы сжались в кулаки. Этот голос он узнал бы из тысячи. Из десяти тысяч. Он слышал его в трубке, он слышал его за дверью, он слышал его в своих кошмарах. Из-за угла дома, с той стороны, где вечно припаркована серая «Нива», к нему направлялись двое. Быстрой, деловой походкой.

Миша - высокий, крепкий, с бритой головой и бычьей шеей. И Максим - ниже, сухой, жилистый, с острыми скулами и глазами, которые никогда не моргают. Коллекторы. Те самые, что гонялись за ним уже который месяц. Долг висел на нём, как гиря, но денег не было, и они это знали. И всё равно не отставали. Сергей выпрямился, расправил плечи. Лицо его в секунду стало беззаботным, даже нагловатым.

- О! Эмендемс! - сказал он громко, с фальшивой радостью. - И вам не хворать.

Он шагнул им навстречу, даже руку поднял, будто приветствовать собрался. И в тот же миг резко, без замаха, швырнул в них пакет с мусором. Тяжёлый чёрный мешок, где звякнуло стекло и хрустнули картофельные очистки, описав дугу, врезался точно в грудь Максиму. Тот охнул, согнулся, из пакета на его куртку вывалилась какая-то гадость.

- Ах ты ж сука! - заорал Максим, вытирая лицо. - Стоять!

Сергей уже не слушал. Он рванул с места в противоположную от них сторону, прочь, к дороге, к заборам, к спасительной арке между домами, которую знал наизусть. Резиновые тапки звонко шлёпали по асфальту. Сзади загрохотали шаги. Миша и Максим рванули за ним. Он уже не первый раз убегал от них. И не второй. Счёт потерялся где-то после десятого забега, когда он перестал их бояться и начал воспринимать как утреннюю пробежку, только с риском для жизни и с криками в спину. Даже в резиновых шлёпках он умудрялся набирать скорость. Ноги сами знали, куда ставить ступню, где не скользнуть, где оттолкнуться. Он нырял между деревьями, пригибался под низкими ветками, перепрыгивал через заборы и ограждения, не сбавляя хода. Каждый куст, каждый поворот, каждая калитка были ему знакомы. Это был его район. Его карта. Его игровое поле. Сзади тяжело дышали. Топот ног, один гулкий, тяжёлый, второй частый, дробный. Они не сдавались сразу. Всегда пытались догнать его до последнего. Но Сергей знал: большой Миша выдыхается первым. Через пять минут бега по жаре его бычья шея наливалась кровью, дыхание сбивалось на свистящий хрип, и он начинал отставать, матерясь сквозь зубы. Минут через десять сдавался и Макс, жилистый, злой, но не железный. Обычно это случалось на втором километре, когда Сергей сворачивал за гаражи и исчезал в лабиринте бетонных коробок. Сергей всегда убегал от них.

Всегда.

И сейчас тоже убежит. Он знал это, и они знали это. И всё равно бежали, потому что работа есть работа. А он бежал, потому что жизнь есть жизнь. И другой у него всё равно не было. Он рванул к арке. За ней спасительный дворик с качелями и гаражными воротами, которые можно перемахнуть одним прыжком. Убедившись, что за ним никто не бежит, Сергей перешёл на шаг. Дыхание было частым, но уже ровным, привычная нагрузка, ничего необычного. Он слегка отдышался, вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони и замедлился.

Он шёл не торопясь, разглядывая витрины. Магазины, кафе, рестораны, за стёклами сидели люди, пили кофе, ели завтраки, о чём-то разговаривали, смеялись. Кто-то скользил по нему взглядом, коротко, равнодушно, и тут же отворачивался. Сергей привык к этому: человек в потёртой футболке, в шлёпанцах, с щетиной на лице, идущий мимо дорогих заведений. Он для них часть городского фона. Табличка «Здесь не просят» без таблички. Хотелось есть. Желудок напомнил о себе негромким, но настойчивым урчанием. Сергей свернул в сторону и направился на рынок. Двадцать минут ходьбы, и рынок открылся перед ним всей своей пестротой. Гомон голосов, запахи, движение. Прилавки ломились от овощей. Красные помидоры горками, зелёные огурцы, пучки укропа и петрушки, болгарский перец всех цветов. Фрукты, яблоки, груши, абрикосы, виноград, пахли сладко и тяжело. Где-то торговали молочкой: стояли бидоны с творогом, сметаной, разложены головки сыра. Рядом - мясные ряды, где на крючьях висели туши, а продавцы в заляпанных фартуках отбивали ножи о мусаты. Сергей прошёл несколько рядов, лавируя между тележками и толпой, пока не дошёл до крытого магазинчика. Вывеска была по-армянски, а на прилавке горой лежали хурма, гранаты, домашний лаваш, горшки с соленьями, крупные кислые яблоки, баночки с медом и аджикой. Из дверей пахло хлебом, специями и чем-то жареным. За прилавком чем-то занимался владелец Ашот. Мужчина лет сорока пяти, худой, жилистый, с цепкими руками, что вечно перебирали товар, и лицом, тёмным от южного загара, изрезанным мелкими морщинами вокруг глаз. Он копался в картонном ящике у ног, шевелил губами, что-то беззвучно считая.

- Ашот, дорогой! - сказал Сергей, подходя и расплываясь в приветливой улыбке. - Привет! Как ты? Есть работа?

Ашот поднял голову, посмотрел на Сергея с минуту - никакого выражения, никакой радости. Только усталое равнодушие.

- Сережа, - сказал он спокойно, без злобы, но твёрдо. - Иди на хрен отсюда.

Сергей на мгновение замер. Брови поползли вверх, улыбка дрогнула, но не погасла.

- Ашот, брат, что случилось? - спросил он, и голос его прозвучал почти искренне, настолько, насколько это вообще было возможно для человека, которого только что послали.

- В прошлый раз, когда ты помогал, - так же ровно, без повышения тона, пояснил Ашот, - я не досчитался ящика персиков.

Сергей прижал руку к груди, изобразил обиду, театрально, но не грубо.

- Ашотик, родной ты мой человек, как я мог! - воскликнул он с такой горячностью, будто его оклеветали перед лицом всей армянской диаспоры. - Ты мне как брат.

Ашот вздохнул. Долго, тяжело, с той особенной усталостью, которая бывает у людей, переживших много обманов.

- Сережа, - сказал он, не повышая голоса, - работы нет. Иди в жопу.

Спокойно. Ровно. Равнодушно.

Сергей пожал плечами, так же спокойно, без обиды, без злости. Развернулся и вышел из магазинчика. На пороге чуть задержался, сделал вид, что разглядывает что-то на соседнем прилавке, и краем глаза следил, как Ашот, убедившись, что гость ушёл, снова уткнулся в свои бумажки и ящики. Тогда Сергей, не торопясь, будто случайно, протянул руку к прилавку у входа, взял два больших помидора, красных, плотных, с матовой кожицей, и так же неторопливо, пряча их в ладони, зашагал прочь, смешавшись с толпой между рядами рынка. Помидоры лежали в руках тяжёлые, с едва уловимым запахом земли и тепла. Сергей сжал их, не оглядываясь. Он шёл, разглядывая людей. Бабули с тележками, сосредоточенные, нагруженные, считающие копейки; мамы с детьми, уставшие, с прилипшими к рукам пакетами; молодые пары, ещё не успевшие обзавестись этими пакетами, но уже примеряющие на себя взрослую жизнь. Рынок жил своей неторопливой, многослойной жизнью. Сергей шёл сквозь него, жуя помидор, мясистый, плотный, сладкий до самого семени, с той особенной кислотцой, которая бывает только у настоящих, земляных, выросших не в теплице, а под солнцем. Сок тек по подбородку, он вытирал его тыльной стороной ладони и не чувствовал ничего, кроме простого, почти животного удовольствия.

Прямо перед ним бабуля везла коляску, старенькую, на скрипучих колёсах, с картошкой и капустой внутри. Одно колесо вдруг провалилось в яму на асфальте. Бабуля дёрнула раз, другой - коляска не поддавалась. Она нагнулась, подхватила сбоку, потянула, без толку. Кряхтела, что-то шептала себе под нос. Сергей, не останавливаясь, не глядя ей в лицо, протянул руку, одной ладонью приподнял коляску, выдернул колесо из ямы, поставил на ровное. И пошёл дальше, не оборачиваясь, всё так же жуя помидор.

- Дай бог тебе здоровья! - пролепетала бабуля вслед.

Он этого уже не услышал, дошагал до другой части рынка, той, где кончались огурцы и гранаты и начиналось железо. Здесь пахло цементом, машинным маслом, резиной и пылью. Ряды тянулись длинные, крытые железом, с прилавками стройматериалов: краска в жестянках, свёрла, кабели, краны, фитинги. Гвозди на вес, в ящиках. Сантехника, от блестящих хромированных смесителей до простых чугунных вентилей. Электрика, мотки проводов, щитки, выключатели, лампочки всех форм и мощностей. Сергей прошёл пару рядов, поглядывая по сторонам скорее по привычке, чем с интересом. Уже на выходе, у самого края рынка, где стояли машины для разгрузки, он заметил «Газель». Борт откинут, внутри несколько мешков, уложенных штабелем. Сухая смесь или цемент, серые бумажные мешки с полиэтиленовым слоем внутри, тяжёлые на вид. Рядом никого. Все, судя по всему, ушли внутрь павильона: слышались голоса, звон кассы, чей-то смех.

Сергей быстро оглянулся налево, направо. Никого. Он подошёл к борту, ухватил верхний мешок за углы, дёрнул на себя. Тот оказался тяжелее, чем выглядел, килограммов пятьдесят, не меньше. Он присел, подхватил его снизу, закинул на плечо. Мешок лёг на лопатку, впился углом, запылил футболку. Сергей выпрямился, перехватил поудобнее, сделал шаг назад, спокойно, без суеты, и завернул за угол магазина. И дальше пошёл ровным, неторопливым шагом, будто всю жизнь только и делал, что носил на плече чужие мешки с цементом. За спиной рынок продолжал гудеть своим обычным, никого не подозревающим гулом. Он шёл, перекладывая мешок с одного плеча на другое. Плечи горели, лямки футболки врезались в кожу, и каждый раз, когда он сбрасывал ношу на лавку, тело благодарно выдыхало, но передышка длилась недолго. Он сидел, разглядывая трещины на асфальте, дышал тяжело, широко, пытаясь набрать воздуха, но в горле пересохло, и жажда росла с каждой минутой, острая, навязчивая, как зубная боль. Футболка давно промокла насквозь от лопаток до поясницы, прилипла к телу, и пот стекал по спине, оставляя солёные дорожки. Он снимал мешок, сидел, откинувшись на спинку, глядя в небо, белое, выцветшее от жары, потом вздыхал, поднимался, снова взваливал на плечо и шёл. Так он прошёл почти час, мимо гаражей, мимо пустырей с сухой травой, мимо последних пятиэтажек, где за ним уже никто не смотрел, и дальше, туда, где город истончался и начиналось что-то другое.

Целью был храм.

Он стоял на краю города, в стороне от дороги, старый, из красного кирпича, потемневшего от времени и копоти. Кирпич местами выкрошился, обнажив серую кладку, но стены держались, и в них чувствовалась та тяжёлая, неподъёмная прочность, которая не боится ни лет, ни пожаров. Вокруг храма стояли строительные леса деревянные, из свежих, ещё светлых досок, с перекладинами и настилами. Кое-где на лесах висела полиэтиленовая плёнка, трепетавшая на ветру. Купола не было видно, его, судя по всему, сняли или ещё не поставили. Рядом с храмом стоял небольшой домик, приземистый, с крышей из шифера и крыльцом в две ступеньки. Сергей зашёл на территорию, перевёл дыхание и оглянулся. Из храма как раз выходил батюшка, невысокий, в чёрной рясе, с жидкой бородкой и светлыми, почти детскими глазами. Он шёл в сторону храмового домика, но, увидев Сергея, остановился. Сергей поднял свободную руку и махнул.

Батюшка тут же изменил направление и направился к нему быстрым, лёгким шагом, будто и не шёл, а летел.

- Отец Дионисий, - сказал Сергей, перехватывая мешок поудобнее, - куда смесь положить?

- Сергей, приветствую вас! - обрадовался батюшка, и голос у него был тёплый, искренний, без тени той казённой вежливости, к которой Сергей давно привык. Он глянул через плечо Сергея на мешок, прищурился, узнавая маркировку, и кивнул.

- Это давайте в храм сразу. На штукатурку пойдёт.

Он пошёл первым, открыл тяжёлую деревянную дверь, ту самую, старую, с коваными петлями, и пропустил Сергея вперёд, показав рукой, куда положить мешок. Внутри храм был пуст. Пола не было только доски, кое-где прибитые, кое-где просто брошенные, и под ними темнела земля, перемешанная с щебнем и опилками. Стены голый кирпич, ещё не расписанный, с редкими пятнами свежей штукатурки, будто кто-то начал и бросил. Под потолком тянулись балки, обмотанные проводами, свисали лампочки на длинных шнурах без плафонов, просто голые, тускло освещавшие пространство. Пахло пылью, цементом, воском и чем-то ещё старым деревом, ладаном, и немного сыростью. Алтарь был закрыт фанерой. Простой, не струганой, с торчащими по краям щепками. На ней, прямо к фанере, были приколоты иконы, несколько, разных размеров, в окладах и без, старые и совсем новые, и перед ними теплилась лампада, единственная во всём храме, дававшая живой, дрожащий свет. Под иконами стоял простой деревянный аналой, накрытый выцветшей тканью, стояло еще пару подсвечников, чаши с песком в которых торчало пару свечей. Всё остальное пустота, леса, кирпич и тишина. Сергей сбросил мешок у стены туда, куда показал батюшка. Мешок глухо ударился о доски, подняв облачко серой пыли.

- Спина-то как? - спросил отец Дионисий, глядя на его мокрую футболку. - Не надорвали?

- Живой, - коротко ответил Сергей, разминая плечо.

Батюшка посмотрел на него внимательно, но ничего больше не сказал. Он был совсем молодым. Совсем юным, с жидкой бородкой, которая ещё не скрывала по-мальчишески мягких щёк, со светлыми, почти прозрачными глазами, в которых не было ни усталости, ни той особенной, затвердевшей мудрости, что приходит с годами служения. Он поступил в семинарию сразу после школы не раздумывая, не сворачивая, как будто с самого детства знал, куда идёт. Невесту нашёл себе ещё на третьем курсе, в школе регентов, тихую девушку с косынкой и тетрадью нот под мышкой. А видя в нём пламенную, искреннюю любовь к вере, его уже на четвёртом курсе рукоположили в дьякона, а по окончании семинарии и в священника. И дали ему храм в честь Пресвятой Богородицы под восстановление. Тот самый, старый, из красного кирпича, с лесами вокруг и фанерой вместо алтаря. Здесь он и трудился, будучи настоятелем. В каждом человеке он видел только хорошее. Это было не позёрство, не смирение напоказ, это было его естеством. Душа его ещё не загрубела, как бывает у многих служителей, отслуживших не один десяток лет, не покрылась той защитной коркой, что позволяет выживать, но мешает видеть. Он был непосредственным, совсем как ребёнок, радовался мелочам, огорчался искренне, верил просто и глубоко.

- Спасибо за вашу помощь, Сергей! - сказал он, пожимая ему руку. Рука у батюшки была мягкая, но ладонь Сергея пыльная, серая от цемента, и отец Дионисий, кажется, этого даже не заметил.

- Да не за что, батюшка, - ответил Сергей.

- И за ящик персиков вам отдельное спасибо, дети в воскресной школе были безумно довольны. У нас там много детей из неблагополучных семей, некоторые приходят не столько послушать про Бога сколько просто поесть. На все воля Божья.

Он перекрестился, подняв голову. Сергей тоже перекрестился, слева направо, глядя куда-то вверх, под купол храма, туда, где сквозь щели в кровле пробивался свет.

- Ам, - очень аккуратно, почти шёпотом, поправил его отец Дионисий. - Справа налево.

- А, точно! - равнодушно сказал Сергей и перекрестился правильно, справа налево, не придавая этому никакого значения.

Батюшка не стал читать нотаций. Только посмотрел на него с той мягкой, всё понимающей улыбкой, которая не осуждает, а просто принимает.

- Я как раз только закончил, - сказал он, - хотел пообедать. Может, присоединитесь, оттрапезничаем чем бог послал?

- Да неудобно как-то, - начал было Сергей.

И в этот самый момент живот его предательски заурчал, громко, отчётливо, требовательно. Сергей даже не попытался сделать вид, что это не он.

Батюшка улыбнулся ещё шире, по-детски, открыто.

- Перестаньте, - сказал он тепло. - Вы и так помогаете нам чем можете. Сделайте милость, отобедайте со мной.

И, не дожидаясь ответа, пошёл из храма к домику, лёгкой, быстрой походкой. Сергей постоял секунду, глядя ему в спину, потом вздохнул и последовал за ним.

Они пошли по территории мимо куч кирпича, досок, полетевших листов железа, мешков с песком и щебнем. Строительный мусор лежал везде: у стен храма, под лесами, у самого крыльца домика. Отец Дионисий шёл легко, ловко маневрируя между всем этим хламом, будто привык, будто это был его родной дом, а не стройплощадка. И всё же подол его чёрного подрясника, длинного, до щиколоток, всё равно оставался белым от пыли тонким, серым, вездесущим. Сергей шагнул за ним. В нос ударил запах жареной картошки с луком, горячей, румяной, с той самой корочкой, которая бывает только на чугуне. Живот заурчал снова, громче прежнего, и Сергей, не удержавшись, положил на него ладонь, будто пытался утихомирить.

Домик был маленький, приземистый. Внутри узкий коридорчик, тёмный, с низким потолком. Направо комната, где виднелся большой деревянный стол и лавки по бокам, грубые, но крепкие. Налево кухня, откуда и шёл этот запах, тёплый, домашний, давно забытый.

- Матушка Галина, это мы! - бодро позвал отец Дионисий. - Накормите нас?

- Благословите, отец Дионисий!

Из кухни выбежала маленькая, толстая женщина лет пятидесяти пяти, в простом платье, в фартуке, с красными руками, которые она вытирала о фартук на ходу. Лицо у неё было круглое, доброе, с ямочками на щеках. Она протянула руки под благословение, сложив ладони лодочкой.

- Бог благословит, - сказал отец Дионисий.

Он перекрестил её широко, неторопливо, и в конце положил ладонь ей на голову. На секунду. Тихо. Будто передал что-то большее, чем просто жест.

Матушка Галина выпрямилась, улыбнулась и только теперь заметила Сергея. Они вошли в комнату. Батюшка сел во главе стола, на простую деревянную лавку, за такой же простой, грубо сколоченный стол, накрытый льняной скатертью с вышитыми по краю петухами. В углу темнели иконы, несколько, в окладах и без, и перед ними горела лампада, та самая, живая и дрожащая.

- Батюшка, вам первое и второе? - раздался голос матушки Галины из кухни.

- Да, и компот, - засмеялся он.

Смех у него был лёгкий, совсем мальчишеский.

- Поняла, сейчас всё будет! - так же задорно отозвалась она.

Через пару минут матушка Галина вернулась, в руках поднос, на подносе две тарелки, от которых поднимался лёгкий пар. Щи. Горячие, наваристые, с тем самым запахом, от которого сводит пустой желудок. Она поставила тарелки на стол, одну перед батюшкой, другую перед Сергеем. Сергей схватил ложку. Тут же, мгновенно, как человек, который давно не видел горячей еды. И в этот момент батюшка заулыбался мягко, будто извиняясь, встал и повернулся к иконам в углу.

- Отче наш, иже еси на небеси...

Сергей вскочил. Резко, неловко, задев лавку коленом. Поднёс руку ко лбу, вспоминая, куда сначала, потом осенил себя крестом несколько раз, торопливо, сбиваясь.

- ...да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое...

Сергей стоял, опустив голову. Ложку он так и держал в руке, она торчала из кулака, как маленький флаг.

- ...во имя Отца и Сына и Святого Духа, - закончил батюшка, перекрестился и, развернувшись, перекрестил стол.

- Ангела за трапезой, - сказал он и сел, взяв ложку.

- Ага, ангела... - не понял Сергей.

Он тоже сел. Принялся дуть на горячие щи долго, сосредоточенно, глядя в тарелку. Потом зачерпнул, поднёс ко рту, обжёгся, но не подал вида. Ел молча. Батюшка тоже молчал, не торопился, ел ровно, спокойно, будто каждый кусок был частью какого-то тихого, давно заведённого порядка. Через некоторое время матушка Галина принесла второе, гречневую кашу с луком и грибами, рассыпчатую, тёмную от обжарки, и миску квашеной капусты, холодной, хрустящей, с клюквой и луковым пером. Она поставила всё на стол и вышла, тихо притворив за собой дверь. За вторым они разговорились. Неспешно, без нажима, так, как умеют говорить только за столом, когда еда уже согрела, а спешить некуда.

- А у вас дети есть? - спросил батюшка, поддевая гриб ложкой.

Сергей прожевал, проглотил.

- Не. Я был женат, но мы недолго прожили. Развелись. Слава Богу.

- Слава Богу?! - Отец Дионисий засмеялся, искренне, легко, будто услышал что-то по-настоящему забавное.

- Да, там очень деньги любили, - сказал Сергей, - а у меня как у латыша... - Он осекся, глянул на батюшку. - Простите, батюшка.

- Да, понимаю, - кивнул тот, и лицо его стало чуть задумчивым. - Сейчас это сплошь и рядом. Раньше такого желания к богатству было меньше.

- Значит, мне тогда видимо не повезло.

Батюшка ничего не ответил. Только посмотрел на него с той мягкой, всё понимающей полуулыбкой, и они вернулись к еде. Так они и общались, негромко, без напряга, когда матушка Галина принесла чай. Пакетик в горячей кружке пах сильно и вкусно бергамотом, тем самым, что сразу бьёт в нос и растекается по всему телу. Сладкий, с сушками и печеньем, разложенным на блюдце, он был нереально вкусным. Сергей пил и не мог напиться. После того чая, что он пил дома, прозрачной жижи из четырёх использованных пакетиков, этот был как что-то из другой жизни. Из той, где есть тепло, забота и кто-то, кто просто наливает тебе чай. Он пил медленно, растягивая. Смотрел на печенье, на сушки, на пар над кружкой. И молчал.