Один

Глава 1

Один

Сбылось лишь то, что делал...

— Грихаилл Новог

Часть № 1 – «Начало»

В конторе пароходного общества «Зевеке» пахло мокрыми шинелями, речным заиленным песком и прокисшим конторским клеем. За окном на Волгу опускался октябрьский сырой туман, скрадывая очертания барж на пристани. Временами снизу, из порта, доносился глухой, зычный крик грузчиков или хриплый гудок уходящего судна. Этот звук влетал в комнату и по-хозяйски вибрировал в засиженном мухами оконном стекле.

Иван Аркадьевич сидел за третьим столом у двери. Ему было сорок три года. На нем был серый, изрядно потертый на локтях сюртук, а на пальцах — вечные синие пятна от дешевых чернил «Люкс».

Слева от него сидел Митька Корешков, чахоточный юноша, который без умолку строчил ведомости и каждые пять минут прикладывал к губам серый платок. Справа — седой делопроизводитель Попов, благообразный старик в очках, который уже тридцать лет аккуратно заносил в гроссбухи пуды ржи и четверти овса. Попов тихо, по-стариковски жевал губами, и этот сухой, мышиный звук чавканья раздавался в ушах Ивана Аркадьевича громче портовых набатов.

Иван Аркадьевич посмотрел на них. Вот Корешков — в свои двадцать два он уже пахнет лекарствами и тленом, его предел мечтаний — прибавка в три рубля к Новому году. Вот Попов — живой мертвец, замурованный в эти амбарные книги, как в склеп. Он ведь тоже когда-то, поговаривали, пел в церковном хоре и мечтал уехать в Петербург. А теперь? Мумифицировался заживо.

В голове Ивана Аркадьевича, заглушая мышиный шорох перьев, скрежетал голос того заезжего англичанина, инженера с путейского парохода:

— Use it or lose it, мистерИван... Use it or lose it...

«Либо примени, либо лишись, — перевел он про себя, и чернильное перо в его пальцах хрустнуло, оставив на бланке жирную, уродливую кляксу. — Они ведь уже потеряли. Боже мой, они потеряли себя так давно, что даже не помнят запаха этой потери. Они мертвы. Их души сгнили в этих чернильницах, а тела просто по привычке ходят на службу».

Его собственное прошлое — яркое, хмельное, наполненное рукоплесканиями залов, оркестровым громом, где он, молодой, красивый, рвал струны и пил шампанское стаканами — показалось ему чужой, украденной жизнью. Он задушил ту жизнь своими руками. Ради чего? Ради десяти лет брака, из которых последние пять превратились в молчаливую каторгу из-за липкого, трусливого страха остаться одному? Жена ушла три года назад, страх ушел вместе с ней, а пустота осталась. И эта пустота сейчас пахла чахоточным платком Корешкова и овсом из гроссбуха Попова.

Внутри Ивана Аркадьевича, под тесным суконным жилетом, вдруг закипела тяжелая, злая кровь. Куда-то сгинула сонная приволжская тоска. В груди ворочалось что-то яростное, жесткое, беспощадное к собственной слабости — так голодный зверь, почуяв волю, скалит зубы перед броском. Его челюсти судорожно сжались, так что на щеках заходили желваки. Сердце заколотилось в ребра с такой силой, будто хотело пробить сукно сюртука.

«Я такого с собой не допущу! — взревел он внутри себя, не выдав своего бешенства ни единым внешним движением. — Слышите вы, покойники?! Не допущу! Я не сдохну за этим столом! Пусть мне сорок три, пусть руки отвыкли от грифа, а пальцы синие от чернил — я выгрызу свою музыку обратно! Я заставлю эту жизнь гнуться под моей волей!»

Он резко встал. Попов вздрогнул и испуганно посмотрел на него поверх очков. Корешков закашлялся.

— Вы куда, Иван Аркадьевич? — прошамкал старик. — Отчет по барже Лапшина еще не сведен...

— Я сейчас, — глухо, чужим голосом ответил Иван Аркадьевич.

Он вышел в коридор, сорвал с вешалки мокрое пальто и, не застегиваясь, шагнул прямо в сырую, осеннюю волжскую темноту. Дома его ждали пыльные гири и обрубок старой гитары. Время созерцания кончилось. Начиналась война.

Часть № 2 – «От пыли к свету»

Октябрьский пятничный вечер в провинции на Волге имел свой неизменный, тоскливый ритуал. Из окон трактиров уже доносился пьяный гул, пахло пережаренным луком, сивухой и махоркой. Мелкие чиновники, телеграфисты и учителя, получив недельный расчёт, спешили залить водкой серые будни, чтобы хоть на пару часов забыть о долгах, злых жёнах и придирках начальства. Они пили тяжело, безнадёжно, до беспамятства.

Иван Аркадьевич шёл мимо этих светящихся окон, нахлобучив фуражку. Внутри него не было привычного уныния. Там горел сухой, яростный огонь человека, у которого внезапно появилась цель. Обыватели тратили вечер на попойки, а у него было своё дело. Своя великая мысль.

Придя в свою съёмную комнату — холодную, с окнами на глухой купеческий забор — он не стал, как обычно, подолгу сидеть в пальто на кровати. Несгибаемая, суровая решимость требовала от его ослабевшего тела немедленного действия.

Он зажёг керосиновую лампу. Быстро, без лишних мыслей потрапезничал: кусок вчерашнего холодного мяса, чёрствый хлеб, круто заваренный чай без сахара. Еда теперь была лишь топливом для машины, которую он собирался запустить. Тщательно, до скрипа вымыл руки и лицо холодной водой из рукомойника. Расчесал редкие, тронутые сединой волосы. Зеркало отразило суровое лицо сорокатрехлетнего мужчины с резко очерченными губами. Хватит. Пора разгребать хлам своей жизни. И начать следовало с хлама в этой комнате.

Он огляделся вокруг зорким, безжалостным взглядом оценщика. Первой под руку попалась старая гитара. Иван Аркадьевич взял её за гриф. Он долго стоял у окна, держа гитару за пожелтевший гриф. Корпус треснул вдоль, под колками скопилась многолетняя серая пыль, а единственная уцелевшая струна уныло провисала, похожая на дохлую паутину. Кусок гнилого дерева, который три года жрал его пространство и напоминал о поражении. Музыка умерла в этой развалине. Пахло дешевым табаком, сыростью и тем особенным, застоявшимся одиночеством, какое бывает только в комнатах одиноких. Три года назад на этой гитаре еще были все струны. Кажется, тогда и чай казался слаще, и по вечерам за стеной не так занудно тикали ходики. Он вынес её на лестницу молча, не торопясь, словно хоронил старого, опостылевшего родственника. Положил рядом с мусорным ведром. «Туда ей и дорога» произнёс он про себя. Вернулся, и вдруг заметил, что в комнате стало просторнее, но как-то пронзительно, по-больничному пусто.

Следом за гитарой в мусорный угол полетел пухлый кисет с табаком и тяжелая, потемневшая от нагара трубка. Иван Аркадьевич брезгливо вытер пальцы о сукно брюк. «Гадство, какое же гадство... — подумал он, глядя на серый след от пепла на подоконнике. — Ведь сколько лет собирался? Всё ждал чего-то. Сидел в этом сизом, удушливом дыму, как в тумане, и сам себя убаюкивал. Каждая затяжка — словно лишний гвоздь в гробик моей собственной воли. Обкуриваешь свои мозги, чтобы не так тошно было смотреть на свою жизнь и на этот купеческий забор за окном. Папироса — утешение покойников. Тянешь этот горький, вонючий дым, а жизнь тем временем уходит сквозь пальцы, как этот самый дым.

Далее, он принялся за остальное. С подоконника в кучу полетели подшивки старых газет «Волжский вестник» за прошлые годы — он собирался читать их от скуки, но так и не открыл. Туда же отправились три пустые жестяные банки из-под табака, поломанный рожок для обуви, пожелтевшие письма от ушедшей жены, которые он зачем-то хранил в комоде.

Каждая выброшенная вещь словно сбрасывала пудовую гирю с его плеч. Комната, минуту назад казавшаяся тесной тюрьмой, вдруг начала дышать. Появился воздух.

Наконец, в углу за шкафом, он отыскал их. Чугунные гири. Они покрылись таким слоем липкой серой пыли, что казались пушистыми. Иван Аркадьевич поднял их. Тяжёлые, холодные. Железо не умеет лгать. Ему было плевать на его сорок три года, на чернильные пальцы и чиновничий сюртук. Оно просто требовало силы.

Он сбросил сюртук, оставшись в одной нательной рубахе. Пальцы крепко сжали холодный металл. Впервые за много лет Иван Аркадьевич расправил плечи, глубоко вздохнул и поднял руки вверх. Мышцы, отвыкшие от нагрузки, тут же отозвались тупой, горячей болью. Но эта боль была живой. Она была в тысячу раз лучше той ментальной тоски, которая душила его последние три года.

«Ничего», — зло подумал он, глядя на свои бледные в свете лампы руки. — Завтра суббота. Завтра я заставлю это тело вспомнить, что такое настоящий вес».

Комната была очищена. На столе осталась лишь книга по истории и чистый стакан. Впереди были выходные, и Ивана Аркадьевича ждал порт — кипящий, грубый мир волжских докеров, где его ждала новая, тяжёлая работа ради новой, настоящей гитары.

Часть № 3 – «Разберемся?»

В субботу на рассвете Волга дышала густым, ледяным туманом. В порту пахло мазутом, гнилой рогожей и солёной сыростью. Иван Аркадьевич, одетый в старое суконное пальто и подпоясанный простой верёвкой, стоял в толпе грузчиков. Здесь, среди огромных мускулистых мужчин, пахнущих водкой и чесноком, он выглядел чужаком. Приказчик оглядывал толпу, выкрикивая имена для погрузки баржи с зерном.

Вдруг из тумана донёсся хриплый, надсадный кашель. Иван Аркадьевич обернулся и замер. Перед ним стоял человек в дырявом армяке, с опухшим, багровым от пьянства лицом и дрожащими руками.

Это был Миша Плевицкий. Десять лет назад — виртуозный флейтист, любимец саратовской и самарской публики. Когда-то они вместе делили одну сцену, пили шампанское после удачных концертов и спорили о Бетховене. Иван Аркадьевич вовремя нажал на тормоза, бросил пить и ушёл в контору, а Миша — потерял контроль. Алкоголь сожрал его талант, выплюнул на обочину, и теперь бывший музыкант жил здесь, в порту, перебиваясь копеечным трудом ради шкалика сивухи.

— Иван?.. Аркадьич?.. — Миша уставился на него мутными, слезящимися глазами. — Ты-то как тут? Тоже... допился? Контора выгнала?

— Нет, Миша, — тихо, но твёрдо ответил Иван Аркадьевич, глядя в это зеркало своего возможного настоящего.

— Я трезв. И я пришёл работать.

Миша горько, беззубо усмехнулся, поправил лопнувшую рогожу на плече и побрёл к трапу баржи. У Ивана Аркадьевича перехватило дыхание — точно ледяной волжский ветер крутанул в груди. Он заглянул в бездну, на самом дне которой мог оказаться и сам. Но в ту же секунду прежний испуг сменился глухим, упрямым бешенством. В памяти властно воскресло английское: «Use it, or lose it». Миша свой талант уже схоронил под портовыми заборами. Иван свой — отвоюет у жизни во что бы то ни стало.

Начались три месяца каторжного труда. Каждую субботу и воскресенье бывший музыкант гнул спину на волжских пристанях. С непривычки лопались мозоли, кровь проступала сквозь пальцы, спину ломило так, будто по ней проехали телегой. Вечерами в конторские будни он едва удерживал перо, но по ночам упрямо поднимал свои чугунные гири, закаляя тело. Он не потратил ни одной копейки из портовых денег. Каждая монетка откладывалась в тайник под половицей.

Часть № 4 – «Уже очнувшийся, но ещё не воскресший»

И вот, ровно через три месяца, в январе 1904 года, на почту пришла тяжёлая деревянная посылка из Лейпцига.

Иван Аркадьевич шёл домой, бережно прижимая к груди ящик, пахнущий дальней дорогой и морозной елью. В комнате он аккуратно, стараясь не дышать, взломал доски. Внутри, обложенная сухой стружкой, лежала она. Новая, великолепная мастеровая гитара. Тёмный, безупречно лакированный корпус, идеально натянутые серебряные струны, пахнущие благородным деревом. Иван Аркадьевич затаил дыхание. Инструмент был в идеальном порядке. Ни единой царапины.

Он коснулся струн. Комнату прорезал чистый, глубокий, хрустальный звук, от которого задрожало стекло в окне. Музыка вернулась.

Жизнь Ивана Аркадьевича превратилась в стремительный полёт. Обывательская тоска испарилась. Теперь каждый будний день в конторе летел незаметно. Сводя отчёты купца Лапшина, Иван Аркадьевич больше не смотрел на умирающих коллег — он думал о вечере.

Ровно в пять часов, как только бил колокол, он срывался с места. Он не шёл — он буквально летел по заснеженным улицам домой, зная, что сегодня он будет играть. Прибегал в комнату, зажигал лампу, наскоро обедал и брал инструмент.

Так в его яростных, упорных репетициях прошло полгода. Пальцы, разбитые портовой работой, поначалу были грубыми, но ежедневные тренировки вернули им былую гибкость и обрели новую силу. Он играл классику, перекладывал оркестровые партии, импровизировал. Соседи за стеной сначала ворчали, а потом стали затихать, заворожённые мощной, зрелой музыкой, которая лилась из комнаты немолодого конторщика. Это был уже не тот сломленный музыкант из прошлого — это был мастер, закалённый трудом и волей.

Часть № 5 – «Новое лицо»

Пятничные вечера и выходные дни, которые раньше уходили на изнурительный портовый труд, теперь получили новое, стратегическое назначение. Иван Аркадьевич перестал быть затворником своей маленькой комнаты. Вооружившись своим новым напором и знанием человеческой натуры, он вышел на охоту за людьми. Ему нужны были единомышленники, связи и сцена.

В губернском городе на Волге начала XX века музыкальная жизнь бурлила в самых разных местах:

Аристократические клубы и Дворянское собрание: Здесь собирались чинные оркестры, игравшие классику и вальсы для солидной публики. Там пахло дорогими духами, крахмальными воротничками и скукой.

Летние театры и кофейни в городском саду: Туда нанимались весёлые, мобильные ансамбли. Там крутились заезжие знаменитости, цыгане и предприимчивые антрепренёры.

Трактиры высшего разряда (вроде купеческих собраний): Тут гремели модные струнные оркестры, а купцы сорили деньгами. Работа была сытной, но кабацкой.

Иван Аркадьевич методично обходил их все. Он не просто искал работу — он оценивал, присматривался, тщательно выбирая, к какому коллективу прибиться, чтобы музыка снова стала его жизнью, а не ремеслом ради куска хлеба.

Он входил в эти прокуренные залы и ярко освещённые фойе в своём единственном, но теперь безупречно вычищенном и отутюженном сюртуке. Его осанка изменилась: гири и портовая работа расправили плечи, а уверенность человека, вернувшего себе талант, читалась в каждом движении.

Наметанный трезвый взгляд помогал ему с первого взгляда читать судьбы местных музыкантов. Он видел руководителя садовой капеллы — юркого человека с бегающими глазами, который заискивающе кланялся богатым покровителям и экономил на жалованье оркестрантов. Видел талантливых, но в доску разбитых скрипачей, которые играли по кабакам за выпивку и ужин. Они напоминали ему Мишу Плевицкого. Иван Аркадьевич держался от них на расстоянии — он не собирался снова погружаться в болото, из которого вырвался.

Зато он активно восстанавливал старые социальные связи и завязывал новые. Внутренняя твердость и обретенная в труде уверенность, помогала ему без робости подходить к известным капельмейстерам в антрактах. Он заводил разговоры о новых столичных веяниях, о партитурах, присланных из Лейпцига, о технике игры.

— Вы так уверенно рассуждаете о технике Тарреги, милостивый государь, — заметил ему как-то за кулисами Общественного собрания пожилой виолончелист с благородной сединой. — Но позвольте, ваши руки... Вы ведь чиновник? Откуда у вас эти мозоли на ладонях? Конторские перья так кожу не трут.

Иван Аркадьевич спокойно, с едва заметной дерзкой усмешкой посмотрел старому музыканту прямо в глаза:

— Эти мозоли, сударь, заработаны на волжских баржах. Именно они оплатили мой новый немецкий инструмент. И поверьте, эти руки удержат любой гриф прочнее, чем руки выпускника консерватории.

Его начали замечать. О нём заговорили в узких музыкальных кругах города: странный конторщик с выправкой борца, который знает наизусть сложнейшие импровизации и ищет не просто заработка, а сильный, живой коллектив. Иван Аркадьевич ждал своего часа, понимая, что случай обязательно сведёт его с нужными людьми.

Часть № 6 – «Триумф!»

Это был вечер субботы. На Волгу опустились густые ноябрьские сумерки, и город зажёг первые газовые фонари. Иван Аркадьевич шёл по Большой Купеческой улице, когда из дверей первоклассного трактира «Волжская биржа» — места, где богатейшие купцы отмечали миллионные сделки — пахнуло жареной стерлядью, дорогим табаком и паникой.

Прямо на крыльцо в одной жилетке выскочил Пётр, молодой скрипач, с которым Иван Аркадьевич познакомился неделю назад в музыкальном кружке. Лицо Петра было белым как мел. Заметив Ивана Аркадьевича, он буквально бросился к нему, схватив за рукав сюртука.

— Иван Аркадьевич! Дорогой! Выручай! — запричитал скрипач, и его голос сорвался на фальцет. — Гитарист наш, подлец, завалился в номерах с самого утра, мертвецки пьян, не поднять! А через полчаса выступать перед Лапшиным и самарскими гостями. Отказаться никакой возможности нет, антрепренёр с потрохами съест, контракт разорвут!

— Так как же я смогу? — Иван Аркадьевич нахмурился, и в его голосе проснулась прежняя конторская рассудительность

— Я ведь материала вашего не знаю, ни одной совместной репетиции!

— Так набренчишь что-нибудь, в тональность попадёшь, у тебя же слух гениальный! Всё под мою ответственность, умоляю! На кону наша жизнь!

Вся прежняя нерешительность и унылое чиновничье благоразумие испарились в одно мгновение. Это был тот самый вызов, ради которого он три месяца надрывался в порту и полгода до крови стирал пальцы о струны. Жизнь сама шла к нему в руки — оставалось только сделать шаг и взять своё.

— Жди здесь. Буду через двадцать минут, — отрывисто бросил он.

Иван Аркадьевич пулей метнулся к дому. Сердце колотилось в груди, как набатный колокол, но голова оставалась ледяной. Он взлетел на свой этаж, бережно, но молниеносно уложил лейпцигский инструмент в чехол, накинул пальто и побежал обратно, чувствуя, как холодный осенний воздух обжигает лёгкие.

Когда они вышли на эстраду трактира, в зале стоял тяжёлый гул. За дубовыми столами сидели бородатые купцы в шёлковых косоворотках и дорогих сюртуках, дымили дорогими сигарами, пили шампанское из серебряных ведёрок.

Иван Аркадьевич сел на венский стул в глубине сцены. Под пальцами оказалась прохладная, безупречная дека его гитары. Пётр дал знак смычком. Закрутилась знакомая городская кадриль, перешедшая в залихватские романсы.

Первые несколько минут Иван Аркадьевич доверялся только своему обострившемуся слуху. Он ловил глазами движения пальцев Петра на грифе скрипки, моментально подстраивал аккорды, держал ритм жёстко, как удары портового молота. Опыт прошлых лет, подкреплённый полугодом яростных домашних репетиций, сработал безупречно.

А затем в кровь ударил чистый адреналин. Страх улетучился, уступив место молодецкой дерзости. В середине выступления, во время цыганской венгерки, Пётр кивнул ему — давай соло! Иван Аркадьевич вышел вперёд. Он заиграл так, как не играл даже в молодости. Его пальцы, закалённые чугунными гирями, летали по грифу с невероятной скоростью и силой. Инструмент не просто «бренчал» — он пел, стонал, взрывался каскадами хрустальных звуков, перекрывая купеческий гул. Это была музыка человека, который вернулся с того света и заявляет свои права на жизнь.

Когда раздался последний, мощный финальный аккорд, в зале на секунду повисла мёртвая тишина. А затем трактир буквально взорвался.

Купцы вскочили со своих мест, опрокидывая рюмки. Толстые ладони отбивали яростные аплодисменты, сотрясая стены.

— Браво! — ревел купец Лапшин, вытирая слезу шёлковым платком. — Вот это жахнул! Вот это по-нашему, по-волжски! Браво, гитарист!

Пётр тяжело дышал, глядя на Ивана Аркадьевича безумными, счастливыми глазами. А сам Иван Аркадьевич стоял на сцене, держа гитару у бедра. Он смотрел в этот беснующийся, восторженный зал и улыбался скупой, странной улыбкой. Триумф был полным. Он доказал себе и всему городу: он не просто выжил. Он победил.

Часть № 7 – «Чистый тон»

Решение уволиться из конторы далось Ивану Аркадьевичу на удивление легко. В понедельник утром он вошёл в кабинет начальника, положил на зелёное сукно стола прошение об отставке, сухо поклонился притихшим коллегам — чахоточному Корешкову и седому Попову — и вышел вон. В этот момент он окончательно захлопнул крышку гроба своей прежней, серой жизни.

Его безоговорочно приняли в основной состав оркестра вместо прежнего, беспробудно пившего гитариста, которого антрепренёр выставил за дверь без капли жалости. Для Ивана Аркадьевича началась совершенно другая жизнь — жизнь вольного, востребованного музыканта, чьё имя быстро приобретало вес на волжских подмостках.

Внутри самого коллектива его появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Музыкальный мир провинции 1903–1904 годов был насквозь пропитан богемным хаосом, допоздна затянувшимися попойками, папиросным дымом и вечной цыганской расхлябанностью. На этом фоне сорокатрёхлетний Иван Аркадьевич выглядел человеком совершенно иной, редкой породы.

Музыканты в оркестре искренне недоумевали и шептались за кулисами:

— Послушайте, Пётр, откуда вы взяли этого господина? — вполголоса спрашивал пожилой флейтист, настраивая инструмент. — Он ведь не пьёт вовсе! На банкете у Лапшина все купцы водку стаканами глушили, а наш гитарист к рюмке даже не притронулся. Говорит: «Свою бочку я уже выпил в молодости». Разве бывают трезвые музыканты?

— Да ладно водка! Он и не курит! — подхватывал кларнетист. — В курилке дым коромыслом, а он стоит у окна, дышит воздухом и на нас как на покойников смотрит.

Но больше всего коллег поражал его внешний вид. Вместо привычной для музыкантов сутулости, впалой груди и вялых движений, Иван Аркадьевич обладал железной, монолитной статью. Под тонким концертным сюртуком угадывались мощные, литые плечи, спина была прямой как стрела, а шаг — тяжёлым и уверенным.

— Выправка у него — чисто как у военного, — качал головой Пётр. — Словно он не в конторе штаны протирал, а в гвардейском полку служил. И пальцы... вы видели его пальцы? Железные! Хватка как у портового крючника. На струны нажимает — гитара аж гудит, ни одного лишнего фальшивого звука.

Иван Аркадьевич лишь снисходительно улыбался, слыша эти разговоры. Они не знали, что его «военная выправка» была выкована пятифунтовыми чугунными гирями в холодной съёмной комнате, а железная хватка пальцев — каторжным трудом на ледяных осенних причалах Волги, когда он наперекор судьбе таскал пудовые мешки с рожью. То, что музыканты принимали за благородную строгость, было плодом долгого, невидимого миру труда — закалом человека, подчинившего свое немолодое тело строгой власти духа.

Он вернулся в музыку не для того, чтобы красиво страдать или пьянствовать в кабаках, празднуя минутный успех. Он пришёл как триумфатор, который точно знает цену каждой струне на своей лейпцигской гитаре.

Часть № 8 – «У самого дальнего столика»

Прошло три месяца. Праздничный угар новизны схлынул, уступив место рабочим будням оркестранта. Смена кабаков, пароходных рестораций и купеческих клубов больше не будоражила кровь, превратившись в такую же регулярную службу, какой когда-то была контора. Но возвращаться назад, в тихий омут общества «Зевеке», Иван Аркадьевич не собирался. После очередного шумного выступления он сидел один у самого дальнего столика, вполоборота к опустевшему залу. Перед ним стояла гранёная чашка с остывшим черным чаем. Медленно, кончиками огрубевших от струн пальцев он крутил её по гладкой скатерти. Внутри было пусто и тихо. Иван Аркадьевич понимал, что та безумная, хмельная радость молодости, которую он надеялся воскресить вместе с музыкой, ушла безвозвратно. Чуда не случилось — сорок три года не превратились в двадцать. Он вспомнил, как полгода назад, зажатый между конторскими столами, среди запаха кислых чернил и форменных суконных сюртуков, он беззвучно, до хрипа орал на себя и на тусклых, покорных коллег: «Я такого с собой не допущу! Я заставлю эту жизнь гнуться под моей волей!». Иван Аркадьевич поймал свое отражение в темной глади остывшего чая и слегка, едва заметно усмехнулся той своей ярости. Жизнь не согнулась, она лишь неохотно подвинулась, уступив ему место на сцене. Он задал себе мысленный вопрос: «А что, если бросить всё? Снова накрахмалить воротничок, заполнять грузовые ведомости, получать верное жалованье пятнадцатого числа?..» Глаза его на секунду сузились, а пальцы крепче сжали стекло. «Ну уж нет! Ни за что на свете». В этой новой, пускай и утомляющей трезвости было главное — он сам распоряжался своими вечерами. Музыка больше не была идеальной мечтой, она стала его настоящей, честной работой. И это была его воля. Стул напротив скрипнул. Иван Аркадьевич поднял глаза. К столу подсела очаровательная незнакомка в скромной, но изящной шляпке. На её лице играла мягкая, искренняя полуулыбка. Внимательно посмотрев на уставшего музыканта, она тихо произнесла:— Хорошо играете. Иван Аркадьевич замер, глядя на неё, а затем тепло и немного смущенно улыбнулся в ответ.

Жизнь продолжалась, но теперь это была его собственная жизнь.