Обретая крылья

Глава 1

Мне было восемнадцать, когда отец, взбешенный моим провалом на вступительных экзаменах в университет, решил отправить меня в Сен-Клеман почти на год — подальше от дружков и шумного Парижа, где я «только распускался в его отсутствие». В деревенской скуке я должен был корпеть над французским и историей, любуясь горами. Мама не хотела расставаться, но согласилась, понадеявшись, что в Сен-Клеман я смогу укрепить здоровье, пошатнувшееся от тягот завершившейся войны, которые, как мне казалось, нас совершенно не коснулись.

Мне не давали права выбирать свою участь, и вот уже спустя несколько дней я ехал в поезде и, подпирая щеку кулаком, осматривал проносящуюся за окном июньскую пастораль. От скуки я достал блокнот, но не сумел совладать с карандашом при тряске и оставшееся до приезда в Мюсси время ползал руками под сиденьем, тщетно пытаясь отыскать в пыли оброненную клячку. К тому же я был голоден, оттого меня укачало, и на перрон я вышел в паршивом настроении. Я истерически хихикнул, когда встречавший меня двоюродный дядька отца Эжен сообщил, что в Сен-Клеман мы отправимся на телеге. А когда за мою насмешку он, не колеблясь, отвесил подзатыльник, мне стало не до смеха. Так начиналось это лето.

***

Мартена я впервые увидел в лавке. Его тяжелый взгляд исподлобья заставил меня невольно отпрянуть и дождаться, пока тот закончит с покупками, и только после подходить к прилавку. Не проронив ни слова, одним жестом угрюмый фермер выбрал пачку макарон, молча расплатился и вышел, едва не оттолкнув меня плечом.

— Мартен — военный летчик, бывший. У него даже есть награда, — сказала стоящая за прилавком Софи, с которой я успел сдружиться.

Я обернулся вслед мужчине в затертой пыльной куртке.

— Они летели в паре, — рассказал мне дома Эжен. — Когда соседний самолет подорвали, взрывной волной разбило самолет Мартена. Он спасся, но был контужен и потерял слух. Конечно, его комиссовали — кому нужен глухой пилот. В гражданскую авиацию тоже путь закрыт. С тех пор он здесь, держит коз на отцовской ферме, делает сыр — дрянной, сказать по правде, — Эжен сморщился и с вызовом бросил мне в тарелку ломоть своего желтого сыра — дескать, попробуй лучшее!

С тех пор я часто видел Мартена. Если присмотреться, он чем-то отличался от деревенских и всегда держался от них в стороне. И даже его ферма располагалась поодаль, за скалистым отрогом, но, хотя Эжен сказал, что Мартен не кажет носа со своего двора, это было совсем не так. Я встречал его в лавке, в пивнушке, на дороге до Мюсси, идущего пешком. Казалось, Мартен преследует меня, однако по тяжелому неодобрительному взгляду было ясно, что тот думает обо мне то же самое. Признаться честно, история пилота взбудоражила меня в отсутствие других историй в Сен-Клеман, где уже пару сотен лет ничего не изменялось и не происходило. С другой стороны, мало ли инвалидов и покалеченных судеб оставила война, что тут такого?

Софи из лавки — она была на три года старше меня и привлекательна — показала мне округу. Больше всего мне понравилась поставленная кем-то на обрыве старая скамейка — протертая за вечность тысячами задниц до явных углублений и испещренная сотнями признаний на спинке. С обрыва открывался потрясающий вид на долину и Альпы, и я часто приходил туда с блокнотом, пытаясь зарисовать прекрасные моменты, пока изменчивая погода не испортит панораму.

Я торопливо чиркал карандашом, от усердия закусив кончик языка, когда заметил появление Мартена. Он не смотрел в мою сторону, устремив взгляд вдаль, но я буквально съеживался рядом и опасливо озирался, растеряв все вдохновение. Альпы настолько огромны, так почему же ему нужно было прийти именно сюда и помешать мне, когда природа разыграла потрясающую сцену: черная туча в сполохах далекой грозы, как зверь, открыла пасть и пожирала голубое небо. Я вытащил из пенала пастель, чтобы добавить цвета. Но вздрогнул и уронил мелок на хорошие светлые брюки, когда Мартен внезапно развернулся на пятках, сбросив камешки с обрыва, и быстро ушел вниз по склону.

Вот и прекрасно, наконец! Я раздосадованно размазал голубое пятно по брюкам, поднял глаза к небу, чтобы продолжить рисовать, и обмер — все оно, за миг до этого ясное, от края до края было затянуто грозовой тьмой, и серый дождь, пенясь, поливал соседнюю гору. Я цокнул, вздохнул и попытался закончить эскиз по памяти, но резко налетевший сырой ветер растрепал страницы блокнота, а грохот грома неподалеку сбил с мысли.

Я сидел бы так еще долго, мусоля карандаш, если бы не внезапно вернувшийся на обрыв Мартен. Он подошел ко мне быстрым шагом и, не церемонясь, схватил за плечо.

— Пошли! — гаркнул мне, перекрикивая громовой раскат, и с силой потянул за собой.

— Эй… а… Что ты… — я не сразу понял, что он не слышит мое растерянное блеяние.

С раздраженным лицом Мартен выхватил у меня карандаш, бросил в висящую на спинке скамейки сумку вместе с раскрытым пеналом, не беспокоясь о рассыпавшемся содержимом, и повторил:

— Пошли! — и дернул сильнее.

Не знаю, что меня заставило тогда подчиниться — его встревоженное лицо или молния, разрезавшая тучу прямо над головой, но я припустился следом, уйдя с обрыва за секунду до того, как ливень обрушился на гору. Тяжелые струи били наотмашь, резкий ветер срывал куртку и сбивал с ног. Почва стремительно размокала, и скоро я почти не мог идти. Неуместные туфли скользили по камням, я беспрестанно падал, хватался за мокрую траву, стараясь удержаться на траверсной тропе, по которой Мартен настойчиво тащил меня, поднимая из грязи. К тому времени, как мы спустились к подножью, прошло не больше получаса, но с горы уже бежали бурные потоки мутной воды, затопляя тропу и выворачивая на головы мелкие камни. Раскаты грома сотрясали воздух, шторм клонил деревья в поле и бил в грудь, швырял в лицо дождем.

Я пришел к дому насквозь промокший, по уши в грязи и в ссадинах. Блокнот размок, пастель превратилась в кашу.

— Гроза в горах страшна! — причитала жена Эжена Жаклин, вытирая мне волосы. — Если видишь тучу — сразу иди в укрытие!

— Что с него взять — он же не местный, — Эжен скривился, как всякий раз, когда припоминал мое городское происхождение. — Ну смоет его с обрыва или ударит в башку молнией — значит, так тому и быть!

— Хорошо, что Мартен был там и привел нашего бедолажку, — Жаклин всплеснула руками, а я сжался, припоминая: Мартен притащил меня к дверям за руку, как ребенка, поставил у порога, постучал и ушел, не дожидаясь, пока откроют.

— Неудивительно, — ворчал Эжен в глубине дома, — Мартен постоянно торчит на том утесе. Считает, будто это его личная скамейка. А что бы ему не прохлаждаться, — он вынырнул из темноты, поднося к столу сыр, — работать не надо, пенсию платят. Вот и глазеет в небо часами, когда другие, не поднимая головы… — он сжал натруженный кулак.

— Скучает он, поди, по высоте, — Жаклин улыбнулась мечтательно, обернувшись на мужа.

На следующий день я разбирал пострадавшую от дождя сумку, решая, каким мелком еще можно воспользоваться, когда заметил пропажу перочинного ножа. В спешке тот мог выпасть, и, пожалуй, разумнее было бы начать поиски под скамейкой на обрыве, но отчего-то мне пришла в голову мысль спросить про нож у моего спасителя, а заодно использовать это как повод поблагодарить. И посмотреть, как поживает Мартен на отдаленной ферме.

На высотах, где солнце стоит ближе, после дождя особенно парит. Я шел по лугу, распахнув рубашку, и вдыхал влагу и аромат цветов. Лето было чудесным! В приподнятом настроении миновал отрог, следуя натоптанной тропе и кучкам лошадиного навоза, и вскоре увидел с пригорка темный скотник и дом, окруженный небольшим садом. Несколько коз паслось неподалеку, пастушья собака гавкнула и завиляла хвостом, не видя во мне опасности. Хозяин был дома — это было ясно по частому стуку топора, что эхом отражался от окрестных гор.

— Добрый день! — выкрикнул я, осторожно приоткрывая незапертую калитку в плетне, и, не дождавшись ответа, вошел.

От калитки к дому вела дорожка, когда-то очень давно выложенная плоским камнем, теперь утопленным в траве. Пригибаясь под ветками сливовых деревьев, я направился к сараю, из-за которого шел стук.

— Здравствуйте!

Я поднял руку, приветствуя склоненную спину Мартена, и замер с приоткрытым ртом, силясь понять, что он строит. Глядя на собранную из отесанных жердей треугольную раму не меньше десяти метров в длину, я счел бы, что он стругает парусную лодку, что было сущим бредом у подножья Альп. Я сделал шаг, отклонился в сторону, стараясь разглядеть его работу, когда случайно пнул лежащий на полу брусок, и тот отлетел в стену сарая, подняв пыль. Мартен вздрогнул, выпрямился и резко развернулся, уставившись на меня расширенными глазами.

— Добрый день! — смутившись, я отступил и улыбнулся самой очаровательной своей улыбкой. — Я пришел спросить тебя, не видел ли ты ножик там, на обрыве…

Я говорил что-то еще, довольно много, нелепо отходя с каждым словом назад, пока Мартен, сверкая взглядом, надвигался на меня. Мне показалось, широкой спиной он хочет прикрыть свой парус, и мое присутствие немало злит его.

— Прости, ты занят, я не вовремя пришел, — я бормотал под нос, уже почуяв опасность, когда Мартен взревел и, разразившись невнятной бранью, метнул в меня доску, угодив в руку, а после бросился следом, не выпуская топора.

Я ринулся опрометью к калитке, запутался в ней полой рубашки, наспех вырвался и убежал под крик хозяина и лай собаки. И отдышался только за отрогом, согнувшись вдвое и упершись руками в колени. Черт подери, я был приветлив и ничего ему не сделал. И чем же он занят таким, что был готов убить меня? Может, это что-то военное?

Дома я рассказал о странном поведении Мартена.

— Я только спросил его про нож — может, он нашел его, — я пожал плечами, помешивая ложкой горячий суп.

— Как ты спросил? — Жаклин усмехнулась. — Он ведь тебя не слышит.

Черт, я совсем забыл, что тот глухой.

— Во время взрыва Мартену повредило не только уши, но и голову, — Эжен красноречиво постучал кулаком по темени. — Он ненормальный. Он ведь не немой — был здоровым лет до тридцати, ну а теперь не произносит ни слова, только мычит, как слабоумный. И эти припадки сумасшествия — они случаются с ним часто. Однажды он разнес пивнушку, когда ему что-то привиделось в нашей беседе.

— Кристоф, держись от него подальше, — Жаклин склонила седую голову и заглянула мне в глаза. — Мартен может быть опасен. Недаром он живет один и никого не подпускает. И никто не приближается к нему.

Конечно, я кивнул покорно — за месяц, проведенный в Сен-Клеман, я понял: соглашаться — лучший способ избежать затрещины от дядьки и причитаний его жены. Но стоит ли говорить, что, будучи взрослым мужчиной, я сам решал, что делать и куда ходить. Я умолчал про странную конструкцию, которую увидел у Мартена во дворе. В деревне, где единственными развлечениями были рисование и флирт с хорошенькой Софи, этот секрет обещал стать мне спасением от скуки.

***

Следить за глухим оказалось проще простого. Мартен не слышал ни лая своей бесполезно-добродушной овчарки, ни шума, который я производил, неизменно цепляясь рубашкой за его всегда незапертую калитку. Он заметил мое присутствие лишь однажды, когда, запутавшись в прутьях плетня, я повалился ничком, срывая калитку с петель, и стукнул ею по мощеной дорожке с таким грохотом, что эхо прокатилось по окрестным горам.

Я вскочил и бросился наутек, а затем спрятался за небольшим валуном, утопающим в зарослях рододендрона. Должно быть, Мартен мог слышать громкие звуки или же, находясь неподалеку в саду, почувствовал вибрацию земли от удара. Он выбежал следом и в растерянности поднял калитку. Оттого ли, с каким озадаченным видом Мартен вертел ее в руках, или от собственной неуклюжести меня пробил истерический смех. Я сидел, пригнув голову, за низкими кустами и, зажимая рот рукой, хохотал, как идиот, а другой ладонью прикрывал кровоточащую ссадину на колене под разорванными брюками.

Из-за повязки несколько дней я не мог нормально сгибать ногу и с трудом поднимался на смотровую площадку. Но это было мелочью по сравнению с пыткой сдерживать идиотский смешок, прорывающийся каждый раз при встрече с Мартеном. Я стоически молчал и пытался сохранять спокойное лицо, но плечи мои предательски тряслись, а из ноздрей вырывались красноречивые всхлипы, и когда один из них выдул из носа пузырь, я не выдержал и расхохотался в голос, закрываясь ладонями и утирая слезы.

Мартен не мог слышать смех, но не заметить мой припадок было невозможно. Я осекся, будто меня выключили, когда поймал его молчаливый взгляд из-под бровей. Мне стало так неуютно, словно у меня на лбу было написано, что это я забавлялся, играя в шпиона в чужом саду, и я выломал чертову калитку. Я невольно подтянул перебинтованную ногу и опустил глаза на свои нервно переплетенные пальцы.

Больше Мартен не приходил на обрыв. Или приходил в мое отсутствие. А я больше не осмеливался являться к его дому. Однако, увидев его однажды с рулоном светлой с широкими синими полосами льняной ткани под мышкой, не смог унять любопытство и не посмотреть, как обстоят дела с «яхтой».

Но, казалось, слежкой в Сен-Клеман развлекался не только я. Утром, едва я двинулся по окраинной улочке в сторону отрога, из ниоткуда появилась Софи.

— Как твой французский? — спросил она, чуть наклонив голову.

Я наплел ей, что подготовка к экзаменам отнимает немало времени, а на самом деле уже неделю не открывал учебников, а в свободное время валялся на сеновале, изнывая от жары и скуки. Софи была милой, но надолго меня с ней не хватало. Я был бы не прочь затащить ее на тот же сеновал, но затянувшийся деревенский флирт, где каждый изображает неловкого девственника, хотя обоим очевидно, к чему все идет, мне надоел.

— Занимаюсь, — вздохнул я и небрежно оперся на побеленную стену сарая спиной.

— Зачем учить язык, на котором говоришь с рождения? — Софи приподняла брови. — Или ты учишься писать? Только сейчас? Ты ведь уже взрослый, Кристоф!

Она подошла вплотную и поправила мой воротник, как всегда делают женщины, желая показать свое покровительствующее превосходство. Мне хотелось освободиться от ее рук, задержавшихся на моей груди, и бежать за гору, но приходилось изобретать ответ, уместный для столь глупого вопроса.

— Конечно, взрослый, — я изобразил самодовольную усмешку и посмотрел на Софи сверху вниз, наконец отвоевывая преимущество.

Порывистый ветер трепал ее русые волосы, пронизанные июльским солнцем. Я засмотрелся в синие глаза, пойманный на крючок пристальным взглядом, и осмелился коснуться спины. Ладони Софи соскользнули и остались на ремне моих штанов, а грудь почти коснулась моей груди острыми сосками под ситцевым платьем. Я задержал дыхание, медленно склоняясь, когда Софи вдруг выдохнула мне в приоткрытый рот:

— Ну ладно. — Она отстранилась и вновь поправила мой воротник, опасливо оглядываясь. — Учись, это так важно! Может, станешь великим ученым!

Софи сделала шаг назад и, взмахнув круглой ладонью с маленькими пальцами, не оглядываясь, пошла по улице в клубах поднятой ветром пыли, придерживая порхающую юбку.

— Юристом, — поправил я, и челюсти свело не то от отвращения к моей грядущей участи, не то от досады.

Ей двадцать один, а так ведет себя, будто пятнадцать! И будто мне еще не рассказали о ее свободном нраве — в деревне ничего не скроешь. Вот и Мартену не удалось сохранить свой секрет, по крайней мере, от меня. Я бросился к отрогу, взбивая пыль, перемахнул через скалу, чувствуя, что опаздываю, и вывалился из перелеска в долину. И как не вовремя! Перед отремонтированной калиткой стоял Мартен. Возвращаться в лес и скрываться было бессмысленно — Мартен был глухим, но не слепым и уже увидел меня. А я увидел рядом с ним огромный натянутый на треугольную раму серо-синий полосатый парус.

Я медленно пошел через пастбище, придумывая причину своего появления и то, как мне донести ее до Мартена. Я разводил и вращал руками, объясняя выдумку самому себе, когда меня осенило — с ним следовало общаться жестами. Справедливо опасаясь человека, в прошлый раз бросившегося за мной с топором, я остановился чуть поодаль и рассмотрел конструкцию. Лодки, что не удивительно, не было — парус не был ни за что укреплен, и Мартен удерживал его двумя руками за поперечную перекладину, подобно гигантскому щиту. И едва справлялся — ветер бил в натянутое полотнище с такой силой, что сбивал его, тщетно пытающегося взгромоздить парус на лошадь, с ног. При очередном порыве я машинально подхватил Мартена под руку и почувствовал, как нас отрывает от земли — парус стремился взмыть в небо… Как воздушный змей! Вот что напоминала мне эта конструкция! Под недовольным взглядом Мартена я отшатнулся в сторону и запутался ногами в клубке строп, лежащем рядом. Я плохо разбирался в военной экипировке, но это устройство узнал — это была подвесная система парашюта. Мне потребовалась пара мгновений, чтобы связать все воедино и догадаться:

— Лететь! — воскликнул я, невольно заговаривая с Мартеном как с иностранцем. — Ты хочешь лететь! — я развел руки и подпрыгнул от восторга. — Это крыло!

Он удостоил мою эмоциональную пантомиму недолгим взглядом с тенью улыбки и вновь принялся закидывать парус на лошадь. Я уцепился в конец треугольника, давая понять, что помогу с погрузкой. Мартен поднял глаза и, помедлив немного, кивнул. Вдвоем нам удалось закинуть и укрепить парус на спине кобылы, и в дальнейшем идя с двух сторон от лошади, удерживать его то ли от падения, то ли от взлета. Возбужденный, я болтал без умолку. К счастью, парус не позволял Мартену увидеть мой незакрывающийся рот, пока, устав от монолога, я не перегнул голову через холку кобылы и не спросил его о чем-то, взволнованно вытаращив глаза.

— Хватит, — отрезал Мартен и встряхнул головой, нахмурившись, будто испугался собственного слова, которое не мог услышать.

Я замолчал, не желая смущать его. Мы поднялись на гору в стороне от Сен-Клемана и остановились на пологом северном склоне. Будто завороженный, я наблюдал, как Мартен укрепляет подвесы на парусе, как обвязывает себя. Он глубоко вздохнул, дал мне знак отпустить крыло и побежал вниз по склону. Я вскрикнул и зажал рот ладонью, а потом бросился следом, когда порыв ветра подхватил его и поднял на метр над землей. Вдруг парус накренился, чиркнул концом по камням — и с треском переломился. Мартен упал на бок, кувыркнулся через плечо и сел, накрытый сломанным крылом.

Он отвернулся, когда я подбежал к нему проверить, цел ли он. Пока Мартен резкими движениями ломал раму о колено и сворачивал останки крыла в огромный клубок, я в растерянности переминался с ноги на ногу и набирал воздуха, собираясь что-то сказать, но так и не решился, понимая, что не буду услышан. Я подскочил, чтобы поддержать сваливающийся с лошади бесформенный груз, и столкнулся с тяжелым взглядом.

— Уходи, — бросил Мартен, отворачиваясь, и повел лошадь вниз.

Я покорно пошел. Но дорога до Сен-Клемана была одна, потому шел я позади, смущенно всунув руки в карманы и пожимая плечами собственным размышлениям. И, сам не понимая, по каким соображениям, у фермы Мартена двинулся не к отрогу, а поплелся следом через сад. Поначалу Мартен делал вид, что не замечает меня, слишком занятый перетаскиванием сломанного паруса в глубину двора, но я уже понял к тому моменту, что, не имея возможности слышать, он прекрасно ощущает чужое присутствие другими чувствами. Наконец, зацепившись тканью за ветку в очередной раз, Мартен устало сбросил ношу на землю и обернулся. Взгляд его был таким опустошенным, что я не смог смолчать. И, помогая втащить парус в сарай, я быстро выпалил все слова поддержки, которые сочинил по дороге, и мне стало легче. Мартен же прожигал меня свирепым взглядом, раздувая ноздри. И, пока он не зарубил меня за болтовню, я схватил с верстака раскрытую пыльную тетрадь и короткий карандаш и торопливо нацарапал: «Может, ты сделал его неправильно?» — имея в виду, что плоха не сама идея, а ее исполнение. И если исправить конструкцию…

— Ведь он полетел! — я не заметил, что все же говорю это вслух.

Мартен медленно опустил взгляд на протянутую тетрадь и внезапно бросился вглубь сарая, но не за топором. Он открыл ящик старинного комода, наверное, перенесенного сюда из дома, когда от времени раскрошились уголки и отлетел золоченый декор, и вытащил журнал. Поспешно бросил на верстак, открывая страницу, заложенную обрывком бумажки. «Вот!» — одними глазами обратился он ко мне и показал на мелкий чертеж, будто руки́ Леонардо да Винчи, только с подписями на французском.

Я был удивлен. Не то чтобы я считал Мартена слабоумным, как говорил Эжен, но не ожидал, что он читает журналы. Что кто-то в этой деревне вообще знает о журналах. Я почувствовал себя глупо, ведь ни черта не разбирался в чертежах, но для вида глянул, задумчиво провел пальцем по линиям и кивнул. Мартен захлопнул журнал, подняв с верстака древесную пыль, опустился на корточки и, принявшись за парус, снова сказал:

— Уходи.

И я как по сигналу бросился помогать ему. Мартен ножом поддевал головки тонких гвоздиков, которыми к жердям была пришпилена ткань, и я попытался сделать так же, отыскав среди инструментов пилку. Но почти сразу же пропорол себе палец, взвизгнув. Он цокнул, спустя несколько минут замотал мне палец обрывком ткани и настойчиво направил к дверям.

— Уходи, — повторил Мартен каким-то другим голосом, и вдруг добавил: — Спасибо.

И вытолкал на улицу. Я стоял перед закрытой дверью сарая и трепал лоскут на пальце. А я ведь так и не поблагодарил за то, что он вывел меня тогда из бури.

Я пришел к дому Эжена только к вечеру. В горах солнце быстро прячется за вершинами и даже летом темнеет рано. И сразу свежеет, и на траву ложится влага. Я остановился у порога, чтобы надышаться тревожащим душу запахом приближающейся ночи и посмотреть, как лучи закатного солнца короной расходятся над далеким пиком, а потом вошел, нырнув в теплый полумрак жилья.

— Боже, где ты был?! — бросилась мне навстречу Жаклин с таким видом, будто я отсутствовал неделю. — Мать приехала!

Ах вот в чем дело! Я вошел в гостиную, с готовностью улыбаясь, и увидел маму, скованно сидящую на краю покрытого домотканой салфеткой кресла.

— Я… рисовал, — пробормотал я, краем глаза цепляя через открытую дверь моей комнаты лежащий на столе блокнот.

— О, Кристоф, мой мальчик! — мама бросилась ко мне и сжала в объятиях. Неужели скажет, как я вырос? — Я соскучилась!

Она подняла на меня влажные глаза.

— Отец опять уехал в посольство, я совсем одна. Может, вернешься — пока его нет? — она заговорщически хихикнула и отвлеклась на руку. — О, бедный мой!

Мама скривилась и коснулась губами грязной тряпицы на моем пальце. Поверх ее головы я увидел, как Эжен толкнул Жаклин локтем в бок и оба беззвучно рассмеялись.

— Он еще и ногу оцарапал на днях, — пряча улыбку, озабоченно добавил Эжен. — И штаны порвал, проказник… — последнее слово утонуло в смехе.

Я чувствовал себя ужасно. Хотелось крикнуть, что он не знает, какие проказы я совершал в Париже, чтобы засвидетельствовать свою взрослость, и за какие был выслан в Сен-Клеман. Неужели я был так жалок? И отчего я так отчаянно не хотел уезжать домой — неужто из-за детского протеста против материнской воли? Что, если все, что я творил, была не моя суть, а лишь попытка поступить родителям назло?

— Хорошо, я соберу вещи.

— Не торопись, поедем завтра, поезд будет днем. Я купила два билета, — мама обхватила меня сзади и уперлась носом в спину. — А ты подрос, Кристоф!

Глава 2

Париж встретил нас сыростью и парящей духотой над разогретыми днем мостовыми. Подсыхающие лужи под ногами, влажные крыши, капли на розах и настурциях в вазонах блестели в свете фонарей тысячами бликов, отчего казалось, что весь мир усыпан золотой крошкой. После непроницаемо черных ночей в горах сияющий вечер большого города вскружил мне голову. Едва бросив багаж дома, я закинул в себя бутерброд и отправился навестить друга Николя, живущего неподалеку в том же районе.

Спустя полчаса подтянулась остальная наша компания. Родители Николя были свободных нравов, шампанское лилось в их доме рекой, и мы часто собирались там. Однако, когда наш пьяный хохот стал доставлять неудобства, мы предпочли отправиться в ресторан. Только там к друзьям присоединилась Натали. Когда она вошла в ярко освещенный зал, не было человека, не обернувшегося на нее. Или так мне казалось, ведь для меня Натали была истинным воплощением красоты и женственной притягательности. Удивительно, но в деревне я даже не вспоминал о ней, хотя накануне моего позорного изгнания в Сен-Клеман у нас стали завязываться тесные отношения, если можно так сказать о глубоких поцелуях в полумраке туалетного коридора и руке, требовательно поглаживающей мой пах.

Поначалу Натали сидела напротив, бросая на меня многозначительные взгляды, ни одного значения которых я, к несчастью, после выпитого понять не мог. Я упирался подбородком в запястье, уронив голову, и размышлял о том, что Натали могла бы стать моей невестой — наши родители были дружны. Должно быть, это здорово — иметь такую жену: утонченную, ухоженную. И страстную. Вновь вспомнился поцелуй, и я невольно вытер сухие губы пальцами, а затем отпил немного из бокала, которым потерял счет, и встал, чтобы пригласить ее на танец.

Натали поднялась с готовностью и, заглянув в лицо, сказала:

— Боже, Кристоф, ты так загорел, будто в Африке побывал!

Ее невозможно было сравнивать с дочерью лавочника — Софи, — но то, как прохладные пальцы поправили мой воротник и задержались чуть дольше, чем требовалось, — все в точности повторяло жест моей деревенской подруги. Образ Софи с растрепанными на ветру волосами вспыхнул в памяти, принеся с собой запахи лугов и хвойных перелесков, сена и сладкой выпечки, с сизым печным дымом стелющиеся по ложбинам.

— Расскажи про деревню, Кристоф! Что ты там делал? — Натали отпрянула, будто почувствовав что-то.

— Должно быть, там безумно скучно! — сказал кто-то из друзей.

Я плюхнулся обратно на стул и, закинув руку за спинку, задумался — что рассказать? На ум пришел чудак Мартен с «крылом», ведь ничего интереснее в Сен-Клеман со мною не случалось. Рассказ о нем вызвал улыбки, и поначалу я поддерживал снисходительный смех друзей и отзывался на вопросы, но вскоре мне стало неуютно. Будто я предал Мартена, его секрет, который непрошенно раскрыл, и хрупкую мечту — отдал на осмеяние. Я вспомнил его пронизанные солнцем глаза, влюбленный в небо взгляд, и окаменевшее лицо, когда он выдирал гвозди из сломанного паруса, и глухое «Спасибо».

Я потерял нить разговора, давно ушедшего в другую сторону, и слышал лишь обрывки фраз: знакомые имена, сплетни, кокетливые шутки. И вроде понимал, о чем хохочут друзья, но в этот вечер утратил к беседе всякий интерес.

— Кристоф! — кто-то толкнул меня в плечо. — Ты спишь?

— Я слишком пьян, пойду домой, — пожалуй, лучшее решение.

Пошатываясь и хватаясь за шершавые стены, я шел пешком несколько кварталов, стараясь протрезветь и надышаться ароматом клумб и прибитой дождем пыли взамен парфюма и дыма сигарет. Дома проскользнул к себе и, не умывшись, рухнул в кровать. В круговерти пьяного сна я, кувыркаясь, летел меж темных верхушек елей, едва успевая уворачиваться. Но лес раздвинулся, и ветер понес меня над чистой гладью заснеженной долины навстречу солнцу. Я вдохнул свежесть полной грудью и расправил крылья…

***

Ни разу за восемнадцать лет мне не было так скучно в Париже, как теперь. Я слонялся по улицам, чтобы не тревожить маму своим кислым лицом. С друзьями встречаться не тянуло, общаться в ними было не о чем — о том, что настойчиво стучалось в мои мысли, я бы не решился рассказать никому. Остановившись на набережной, я сделал несколько зарисовок, как август тонет в золотистой ряби Сены, но вышло плохо. Я пролистал блокнот, задержавшись на этюдах из Сен-Клемана, и бросил в сумку.

Затем отправился по книжным лавкам купить недостающие книги для учебы, хотя история сейчас занимала меня меньше всего. В одном из магазинов в отделе справочников и пособий взгляд сам выцепил название «Жестовый язык». Я схватил книгу с полки и пролистал, бегло рассматривая отдельные рисунки: «пожалуйста», «собака», «дом», «лететь»… — здесь было любое слово.

Я купил книгу и наутро уложил вместе с новой пастелью и бумагой в багаж, готовясь отправляться в Сен-Клеман.

— Отец может вернуться внезапно, — объяснил я расстроенной моим отъездом маме. — Я не хочу его бесить и подставлять тебя.

Поцеловал ее в лоб, склоняясь с высоты роста, но мама заботливо поправила мой воротник, похлопав по груди, и я опять почувствовал себя ребенком в ее руках.

***

Была только середина августа, но в горах чувствовалось приближение осени. Ни один лист не пожелтел и не опал на землю, но ночи становились холоднее, от туч, путающихся в горных пиках, тянуло промозглой сыростью. Я запахнул куртку сразу, как сошел с поезда в Мюсси, и с радостью запрыгнул в телегу Эжена. Сердце застучало взволнованно, когда в серой дымке над долиной появились огни Сен-Клемана. Ненастными вечерами особенно дорожишь домашним теплом и светом в окнах.

Следующим днем я отправился к Мартену. О том, что странно будет явиться к малознакомому и нелюдимому человеку без приглашения и всякого повода, я задумался уже на отроге. К счастью, повод у меня был — сумку тянули вниз книга и бутылка хорошего вина. Я осмотрел знакомые места и спустился к пастбищу.

Мартена я застал в поле. Он доил козу и не сразу заметил меня — только после того, как овчарка, признавая за своего, бросилась в мою сторону, виляя хвостом. Мартен поднялся с перевернутого ведра и, сунув руки в карманы темного плаща, неподвижно ждал, когда я подойду. Я остановился чуть поодаль в нерешительности и махнул приветственно. Мартен, помедлив, ответил мне таким же взмахом, едва заметно растянул губы и вдруг поманил за собой во двор. Насилу отбившись от любвеобильной собаки, я бросился за ним.

У сарая на земле лежал новый остов паруса. Мартен толкнул его носком ботинка и улыбнулся уже широко, открыто, не тая радости. И я, как зеркало, невольно отразил его улыбку. Присел, коснулся крепкой оструганной древесины и одобрительно кивнул, ответив на выжидательный взгляд. Пользуясь приятным моментом, я вытащил из сумки вино и протянул Мартену.

Он вдруг стал мрачным и строгим. Отодвинул мою руку, сжимающую горлышко, и сказал:

— Пьяным в небо нельзя.

Какое небо? — хотел я возразить с усмешкой. Должно быть, это правило Мартен усвоил еще в авиации и теперь лишь повторял заученную фразу, давно утратившую смысл. Рванул холодный ветер, и мы, не сговариваясь, зябко закутались в одежду. Мартен открыл сарай и пригласил войти.

Опилок внутри прибавилось, от смоляного запаха и древесной пыли стало трудно дышать. На верстаке лежал раскрытый и придавленный стамеской свежий журнал с чертежами. Я заглянул в него скорее из вежливости, не пытаясь разобраться в сплетении линий, — я был гуманитарий, как говорил отец, — и встал, неловко опершись на верстак локтем. Мартен остановился в глубине сарая, крепкой фигурой в плаще загораживая свет из окна. Он чуть заметно покусывал губы изнутри и пожимал пальцы, собранные в замок. Разговор не клеился — так бы сказал я, будь беседа между нами возможна. С Мартеном же смущенное молчание было привычным, но оттого не менее тягостным.

Меня вдруг осенило! Взволнованно вздохнув, я вытащил из сумки справочник для глухонемых.

— Мартен!

Я обратился, не подумав, что хозяин ни разу не представлялся мне. Вежливо ли называть его по имени? Впрочем, Мартен, отвлекшись на полет пылинок в тусклом солнечном луче, и не заметил, что я набрался смелости и открыл рот. Он обратил внимание, только когда я сделал шаг и с улыбкой протянул книгу.

Мартен взял, посмотрел на обложку озадаченно, открыл случайную страницу, задержался взглядом и вдруг с силой захлопнул книгу, поднимая на меня расширенные глаза.

— Это тебе, — пробормотал я, уже ощущая нарастающее напряжение, как треск в воздухе перед разрядом молнии.

— Не надо! — зарычал он.

Мартен нечасто позволял себе говорить — только в минуты волнения, а громко говорить — лишь в бешенстве. Он подался вперед и хлопнул книгой меня по груди так, что я отшатнулся.

— Я это знаю! — Мартен кричал и тряс справочником перед моим лицом, сверкая глазами. — Меня учили в госпитале! Я это знаю.

Он отпрянул и пролистал страницы веером, шумно дыша через раздутые ноздри.

— Но это должен знать не я — другие! — Мартен в сердцах раскрыл передо мной книгу, поднося слишком близко к моему лицу и вынуждая снова отступить на пару шагов. — Другие!

Он резко захлопнул справочник, замяв страницу, сунул мне в руки и вытолкал меня за хлипкую дверь. За спиной стукнул засов. Я остался в полном недоумении под серым накрапывающим дождем.

Опомнившись, я бросил мокрый справочник в сумку к бутылке, с досадой пнул лежащий на земле остов крыла и побежал домой, пока тропа совсем не размокла. С кем я связался? — ворочалась в голове обида. Жаклин предупреждала, что у Мартена после контузии не все дома, а Эжен и вовсе говорил, что тот идиот. Конечно, идиот! Я отнесся к нему с душой, Мартен же наорал, отказавшись от подарков, и отверг мое участие. Ему это не надо! Мог бы сказать хотя бы спасибо! Я с жаром хлопнул по сосне, разбрызгивая стекающие по коре дождевые струйки. Вот потому никто не хочет иметь с ним дело!

Другие…

А ведь он прав. Я остановился под раскидистым деревом пережидать разыгравшийся ливень, достал книгу и расправил смятую страницу. Мартен способен говорить — владевший речью до тридцати лет, он не забыл ее так скоро. Но он молчит, не получая ответа. Чтобы общаться с Мартеном и быть им понятыми, язык глухонемых должны учить другие. Но кто возьмется за такое? Эжен, Софи? Зачем им это? Ведь они здоровы.

Я пришел к дому насквозь промокший. Хорошо, что, изучив изменчивую погоду предгорья, взамен холщовой сумки теперь я носил кожаный мешок с завязками, непроницаемый даже для сильного дождя. Увернувшись от Жаклин, пытающейся льняным кухонным полотенцем промокнуть мою шевелюру, я пошел к себе, во тьме пасмурного вечера сдвинул «Античность», учебник по французскому и гору тетрадей на край стола, освобождая место справочнику жестов. Затем, переодевшись, отправился на кухню отдать промокшую одежду на просушку и протянул Эжену вино.

— Спасибо! — тот крякнул удовлетворенно.

— Мы еще ту бутылку не выпили, что ты привез нам из Парижа, — заметила Жаклин с улыбкой. — Отложили до праздников, уж больно дорогое.

— Эту не дам спрятать! — Эжен прижал бутылку к груди. — Давай-ка штопор и кружки! Пусть и Кристоф согреется.

За окнами стало совсем темно, и косой дождь отчаянно стучал в стекло. Но уютный треск огня, шкворчание масла и шутливая перебранка влюбленных стариков заставили меня забыть о непогоде. Сладость крепленого вина ласкала язык и жаром растекалась по телу. Хороший вкус, зря чудак Мартен отказался от бутылки!

— А что, Мартен совсем не пьет? — спросил я, прокручивая в руках грубую кружку.

— Мартен? Какой еще Мартен? — захмелевший Эжен нахмурил седые брови.

— Глухой, что ли? Летчик? — догадалась едва пригубившая вино Жаклин. — Я б так не сказала, — она покачала головой со вздохом.

— Не пил он, видно, на службе — запрещали. А как вернулся в Сен-Клеман, решил все недопитое за годы в авиации враз вылакать! — Эжен расхохотался. — Не проходило и дня, чтобы он не был в пивнушке. И напивался в стельку. Пока не передрался со всеми и не разнес заведение.

— Да, тяжко ему далась контузия и глухота, — вздохнула Жаклин. — Еще и отец умер, пока он воевал, а мать давно уж…

— Тяжко! — Эжен сердито махнул на жену раскрытой ладонью, дескать, «Молчи, женщина!» — С тех пор он с фермы не выходит и квасит там, поди, в одиночку. Людей ненавидит! — он потряс руками над головой. — Будто мы виноваты в его судьбе! Всех ненавидит и избегает.

Я знал, что это не так, но не стал спорить с пьяным дядькой. Давно заметил, как тянется Мартен к односельчанам, пытаясь сблизиться. Я часто видел его утром на площади перед кафе и булочной, где обычно встречались и останавливались посудачить знакомые. Мартен курил чуть в стороне, опершись локтями на ограду, и будто бы смотрел на восходящее из-за восточных гор солнце, но то и дело оборачивался на дымящую компанию фермеров рядом. За время, что я наблюдал за ним, нигде не видел с сигаретой — ни дома, ни за работой. Мартен курил только на площади и только для того, чтобы был повод оставаться среди людей — таких же мужчин с натруженными руками. Не понимать, о чем они смеются, ловить взгляды и сжиматься от мысли, что сам — причина для насмешек, но продолжать затягиваться и выпускать дым, подпитывая общее сизое облачко над головами.

Я встретил Мартена там снова через пару дней, когда по просьбе Жаклин пошел за хлебом. Выйдя из булочной, поймал его взгляд украдкой. Помедлил, припоминая жесты, которые упрямо репетировал перед старинным настольным зеркалом, и показал, смущаясь: «Здравствуй!» Мартен округлил глаза, выпрямился, выбросил окурок и ответил потрясенно: «Здравствуй!»

Я рассмеялся, как дитя радуясь успеху, и постарался вспомнить что-нибудь еще. «Лететь» — я приподнял бровь с вопросом. И Мартен, усмехнувшись, сделал незнакомый жест, затем сунул руки в карманы плаща и ушел, раз оглянувшись с улыбкой. Я повторял его движение до самого дома, стараясь не забыть, а в комнате открыл словарь и долго листал серые страницы. «Завтра» — вот был его ответ.

Глава 3

Конечно, я пришел. Прибежал, когда несмело выглядывающее из-за гор солнце еще не разогнало утренний туман из ложбин и не просушило росу. Мартен был в поле, он заметил меня издали и помахал, не поднимаясь с перевернутого ведра.

Я сидел, неуютно ерзая промокшим задом по сырой траве, и трепал прилегшую рядом овчарку, наблюдая, как он доит коз. Потом ходил по пятам, зябко спрятав руки в карманах брюк, пока Мартен переносил молоко в сарай на заднем дворе и сливал в чан, в котором квасил свой дрянной, по мнению Эжена, сыр. Я не удержался и незаметно отломил кусочек от раскрошившейся половины головки, лежащей на полотняной салфетке у окна, — вкус и правда был так себе.

Пока я преследовал Мартена, он несколько раз оборачивался, хмуря брови и недоуменно пожимая плечами, но что мне было делать, если, сгорая от нетерпения, я явился слишком рано? Наконец, Мартен остановился посреди двора так неожиданно, что я врезался в его спину, и буркнул:

— Побудь здесь, — и подтолкнул к приоткрытой двери мастерской.

Я нехотя вошел в пыльное помещение и уже хотел развлечь себя досмотром содержимого комода, но не успел коснуться ящика, как появился Мартен. Вздрогнув, я резко обернулся и прижался поясницей к комоду, пряча позади руки, идиотской позой выдавая свои шпионские намерения с головой. Мартен усмехнулся, оставил на верстаке кружку с молоком и завернутый в бумагу ломоть свежего хлеба с сыром и снова исчез. Я не был голоден, накормленный Жаклин, но молоко оказалось вкусным.

Не меньше часа я от скуки разглядывал инструменты, клацал щипцами, зажимал ими нос и корчил рожи перед оплетенным паутиной стеклом старого серванта, набитого книгами, которые манили меня, но, застигнутый врасплох, теперь я опасался их потрогать и предательски нарушить ровный слой пыли на корешках. Когда Мартен вернулся, я, измаявшись, уже полулежал на полу, опершись плечом на комод и скрестив слишком длинные для тесного помещения ноги, и читал свежий номер «Технологического журнала», не понимая в нем ровным счетом ничего, — несмотря на то, что текст был очевидно на французском, даже мертвая латынь показалась бы мне привычнее и яснее.

Мартен склонился надо мной и показал незнакомый жест. Еще один новый язык на мою голову! Я торопливо притянул брошенную сумку и вытащил словарь. Искать в книге жесты было испытанием — слова располагались по алфавиту, но пересмотреть тысячи рисунков, стараясь не забыть за это время увиденный жест, казалось невыполнимым. Я поднял на Мартена жалобный взгляд, давая понять, что он мог бы оценить мои усилия и хоть немного помочь. «Какое это слово?» — сверяясь со словарем, неуверенно показал я ему и протянул книгу.

Мартен перелистал страницы, характерно смачивая палец языком, затем указал на строчку: «Пойдем» — и повторил жест. Я кивнул и тоже повторил, чтобы запомнить. Он улыбнулся и вышел на залитый солнцем двор.

Готовый парус, обтянутый полосатой тканью, лежал на прежнем месте. В конструкции добавилась новая деталь — перекладина вроде ручки или руля, соединенная с основной рамой длинными ножками, отчего крыло стало еще более громоздким и неудобным для переноски в одиночку. Не сговариваясь, мы одновременно подхватили его за концы и потащили к калитке.

Пока я чесал за ухом собаку, Мартен привел коня и принес сложенную в мешок подвесную систему. На прежнем месте — пологом травянистом склоне недалеко от фермы — он разложил подвесы на земле и стал закреплять на раме, зачем-то показывая мне детали и называя каждую: стропы, карабин, расчековка… Он говорил очень тихо, не понимая, что крепкий ветер, свистящий в ушах, заглушает его голос, — говорил как будто для себя, не глядя в мою сторону, хмурясь и сосредоточенно покусывая край губы. Когда все было готово, Мартен прервал свою необычайно длинную речь и показал незнакомый жест с вопросом.

— А? — опомнился я.

Я давно не слушал его, засмотревшись на стремительный бег белых с сиреневым краем облаков. Мартен доброжелательно хмыкнул и открыл книгу, быстро отыскав нужную картинку: «Ты понял?» — он кивнул на закрепленную на крыле подвесную систему. Я смущенно хохотнул, перехватил словарь и, полистав страницы, ответил: «Мне надо будет посмотреть еще раз». Мартен хлопнул меня по плечу, поднимаясь, затем влез в подвес, застегнул ремни и указал вперед.

— Бежать. Надо быстро бежать, — он будто учил меня или просто объяснял свои действия.

Мартен бросил на меня быстрый взгляд, удерживая дергающийся на порывах парус, внезапно сорвался с места и побежал по склону под лай устремившейся за ним собаки. Я невольно сделал пару шагов следом и застыл, завороженно глядя, как ветер подхватывает его и приподнимает над землей. Мартен вцепился в перекладину перед собой, и, как видно, это усовершенствование сделало парус более устойчивым — тот двигался прямо, не заваливаясь, и взлетал выше. Я вскрикнул, когда Мартен упал на землю, но, судя по тому, как резво он поднялся на ноги вновь и по неповрежденному парусу, приземление в этот раз прошло удачно.

Мартен вернулся на склон и снова побежал вниз. Он делал попытку за попыткой, поднимался на метр-другой над землей, падал и пробовал опять. Пока не выдохся, что было ясно по тяжелому дыханию и взмокшим, закрутившимся надо лбом в кольца волосам.

— Надо бежать быстрее, — сказал он, упершись руками в колени. — Но он тяжелый!

Мартен указал большим пальцем за спину, а затем сделал жест, значение которого я уже запомнил: «Помоги мне». Я с готовностью поднял задний край крыла, и мы побежали вдвоем. Несмотря на то, что Мартен носился по горе не меньше часа, я с трудом догонял его, и готов был уже рухнуть, задыхаясь, когда парус внезапно вырвался, сбивая меня с ног, и взмыл в воздух. Я упал на задницу и распахнул от изумления глаза, рот и пальцы расставленных рук — он летел! По-настоящему летел!

Я пришел в себя спустя пару минут и бросился следом за парящим над холмом полосатым треугольником с болтающимся на нем человечком. Мартен спустился плавно, кружась, подобно осенним листам, что уже срывались с берез в долине, приземлился на согнутые ноги, с моей помощью выбрался из строп норовящего улететь в Швейцарию крыла и упал на спину, раскинув руки. Он был так потрясен, что казалось, не дышал. Застывший взгляд устремился в бесконечную высь, и в светлых глазах, как в зеркале, отразились торопливые облака. Я лег рядом и вдохнул небо полной грудью, осознавая, что с тех пор мечта о полетах стала и моей мечтой.

Мы не сразу разошлись по домам. Мартен сел, скрестив ноги, и достал из полотняного мешка с завязками хлеб и армейскую фляжку, сделал несколько жадных глотков и протянул мне. Я отпил немного теплой воды и тоже вытащил прихваченный с собой бутерброд с крошащимся сыром, который теперь, после беготни на свежем горном воздухе показался мне куда вкуснее. Мартен заметил край книги о жестовом языке, выпавшей из моей сумки, и попросил взглядом.

Он пролистал ее заинтересованно, потом передал мне, раскрытую на странице с алфавитом.

— Как твое имя? — спросил он. — Имя? — и кивнул на книгу.

Черт, а я ведь так и не представился ему! В примечаниях к словарю я прочитал, что имена собственные следует показывать по буквам, чего и хотел от меня Мартен. Я стал старательно изгибать пальцы, то и дело сверяясь с алфавитом, знак за знаком выписывая в воздухе свое имя: Кристоф Марсо. О галлы, исказившие латынь, зачем же столько лишних букв! — к середине фамилии я порядком утомился. Мартен пересел ближе и заглядывал мне через плечо. Как видно, не используя жестовый язык в обиходе, он и сам владел им слабо.

Когда я закончил, Мартен усмехнулся и показал: «Очень много!», а затем заговорил:

— В Париже я ходил в группу к таким же оглохшим, — он старался дублировать слова жестами, напряженно морща лоб, будто припоминая. — Там учили называть человека одним жестом, не по буквам — так, как он сам себя назовет. Придумай себе знак, выбери любое слово, какое тебе подойдет, прозвище.

Я задумался, листая страницы. Ничего не откликалось, все казалось глупым или пафосным. Наконец, раскрасневшись от смущения, я показал ему: «Я не могу. Ты» — и толкнул в руки раскрытый словарь. Мартен вздохнул и углубился в книгу. Интересно, какое прозвище он даст мне? Вспомнились словечки, какими меня звали с детства. «Малыш» — вряд ли. Я мельком глянул на Мартена. Он был крупнее меня в кости, но я — немного выше. «Обезьянка» — я хмыкнул с досадой, вспомнив невинную дразнилку, что получал от близких за живую мимику. Интересно, Мартен тоже заметил это?

Он поднял взгляд и сделал жест, мне незнакомый. Ткнул пальцем в картинку и развернул ко мне. «Друг» — отныне было мое имя.

***

С тех пор я приходил к Мартену почти ежедневно. Не так рано — после обеда, когда Эжен, утомленный утренней возней с молоком, ложился спать, а Жаклин хлопотала на кухне, громыхая грязной посудой. В начале осени полуденное солнце было особенно жарким, словно старалось раскалить скалы за недолгий день так, чтобы тепла от остывающих камней хватило на всю ночь. Я шел по усыхающим лугам, по желтеющим перелескам, кружился, подбрасывая свежую палую листву в ярко-голубое небо, стараясь запомнить каждый миг, каждую секунду до неминуемого увядания и долгой альпийской зимы.

А потом таскал тяжелый парус и носился по пригоркам, отпуская Мартена в воздух. Мне нравилось смотреть за ним со склона, вздрагивать, когда порыв ветра подхватывал крыло и резко изменял курс, радоваться, когда тот приземлялся, мягко спланировав на землю. Но как же мне хотелось самому оказаться там, полетать над лесами и ущельями! Однажды, осмелившись, я попросил Мартена позволить мне попробовать. Сначала он нахмурился, сделав вид, что не понимает меня, — я изучил уже его уловки. А затем внезапным движением толкнул в грудь так, что я повалился и кувыркнулся по склону. Я вскочил, задыхаясь от возмущения, не зная, что мне сделать: ударить его в ответ или расплакаться.

— Ты слабый, — спокойно сказал Мартен, не обращая внимания на мои стиснутые до дрожи кулаки. — Плохо бегаешь, задыхаешься. Ты слаб для «дельты» — ею сложно управлять.

Только теперь я понял, зачем он опрокинул меня — чтоб показать мою несостоятельность? Ну да, я был слабее Мартена, с этим не поспоришь. Но я и младше был едва ли не в два раза! Я не прошел войну, я не был в армии, не рубил дров, не косил сена и вовсе никогда не собирался держать в руках что-либо тяжелее карандаша. Я был сын консула и будущий юрист. Воображение нарисовало мое худое бледное лицо под седовласым париком судьи.

«Я могу…» — я не припомнил с ходу жеста о физкультуре и подергал согнутыми руками перед грудью, изображая не то бег, не то боксирование. Мартен пожал плечом с усмешкой, внезапно хлопнул по спине, крикнул в голос:

— Догоняй! — и рванул с места.

Ему бы на Олимпиаду! — ворчал я про себя, хватаясь за мигом заболевший бок и задыхаясь. Как долго Мартен, должно быть, готовился к полетам — такую форму не обрести за пару тренировок. Мне тоже предстоял этот мучительный, но важный путь. Я начал бегать утром по росе — сначала по долине, затем, как наставлял меня Мартен, — по пологим склонам. Вместе с ним я отжимался, приседал и скручивался на земле.

— Пятьдесят раз! — приказывал Мартен, сам выполнял свой план за минуту, а после сидел на корточках, покусывая соломинку, и с насмешкой наблюдал, как я кряхчу и падаю на спину, и снова поднимаю себя чуть ли не за волосы.

О тренировках я никому не рассказал, как и о том, насколько захватила меня идея подняться в воздух на полосатой «дельте». Но гордость от округлившихся плеч и налившихся силой мышц, которыми я любовался перед зеркалом в темных сенях, купаясь после в корыте, переполняла меня. Раздираемый желанием покрасоваться, я начал приглашать Софи прогуляться по вечернему Сен-Клеману. Я ощущал себя мужчиной — не юнцом, и мне казалось, отношение Софи тоже менялось. Она уже не поправляла мне одежду и не отряхивала, усмехаясь, незримый сор с моих волос — напротив. Слушала каждое слово, не сводила глаз, казалось, я по-настоящему ей нравлюсь. И это, разумеется, мне льстило и придавало уверенность в себе.

Однажды я позвал ее в кафе — так называл хозяин, тощий Жак, свою пивнушку. Я быстро захмелел и, видя, как впечатляет девушку привычная мне расточительность, едва справлялся с желанием сорить отцовскими деньгами, которые даже не имел возможности потратить в этом захолустье, и угощать, взмахивая ладонью напоказ, всех выпивох, поднявших головы от своих кружек. Софи посмеивалась, стреляя взглядом по сторонам, и смущенно поправляла прядь. В каждом ее жесте, в позе, в том, как кокетливо она снимала языком с ложки крем-брюле — единственный десерт, что смог нам предложить хозяин, — я видел подтверждение, что наши желания взаимны.

Расплатившись, я не отвел Софи домой — увлек за собой к амбару Эжена. Дядькино поле тонуло в вечерней дымке — туман стекал с сиреневых предгорий и опутывал колени, каждую соломинку покрывая влагой. Мы побежали, смеясь и стряхивая росу руками, забрались на второй этаж амбара и сели рядом на наброшенное сено. В окне горел закат. Солнце катилось за вершины, и вот уже весь диск исчез, и лишь кровавый отблеск в синем небе напоминал о нем.

Когда в гаснущей заре зажглась первая звезда, Софи зябко пожала плечами — с заходом солнца сразу опускался холод. Я притянул ее поближе, накинул на спину свой пиджак и обнял. Софи прильнула, согнула колени, невзначай коснувшись моих ног. Я осмелел и положил ладонь ей на бедро, проникнув глубоко под подол ситцевого платья, вытянул губы, собираясь поцеловать. И отлетел, оглушенный звонкой оплеухой.

— Ты что?! — я вытаращил глаза, ошеломленный, и ухватился за щеку.

— А ты?

Софи вскочила на ноги, глаза ее сверкали и наполнялись слезами.

— Да что я сделал?

— Что сделал? Ты затащил меня сюда, как шлюху? — голос ее срывался от обиды. — Ты думаешь, раз ты такой…

— Какой?

— Такой! — она обвела меня руками, резко выдохнув. — Но ты такой же, как другие. Ничем не лучше, — Софи опустила глаза, наморщив лоб болезненно. — Какая же я дура!

Я не успел даже понять, что же случилось, как Софи уже появилась в поле за амбаром и побежала прочь, на ходу сбросив в белый лоскут тумана мой пиджак. Немного посидев, я тоже спустился, отыскал пиджак и медленно пошел домой, надеясь, что горящая после удара щека потухнет к тому времени, как я открою дверь.

Я встретил Софи утром в лавке. Она не отводила взгляд — напротив, смотрела с вызовом и злостью. Я отошел, купив крупы для кухни, когда услышал насмешливый вопрос соседки за спиной:

— Ну что, Софи, теперь-то тебя позвали замуж? Неужто в Париж?!

— Что за чушь, Элен!

Не оборачиваясь, я по тону понял, как нервно сжаты зубы Софи. Поспешно вышел, но за выходом прижался к косяку, прислушиваясь.

— Разве ты не встречаешься с внуком Эжена?

— Конечно, нет. Я с сопляками не встречаюсь, ты же знаешь. К тому же он связался с глухим Мартеном — это плохой знак. Должно быть, такой же чокнутый. Знала бы ты, что они делают!

Не выдержав, я заглянул за угол, выдавая себя. Софи красноречиво крутила пальцем у виска, глядя на меня поверх плеча подруги.

— Что же? — Элен едва не подскочила, и по звенящим ноткам в ее голосе мне стало очевидно: слухи достигнут всех концов деревни раньше, чем я вернусь домой.

Эжен встречал меня в дверях, сложив руки на груди. Каменное выражение его лица и догорающая сигарета в углу рта не предвещали ничего хорошего.

— Ты что задумал, паршивец? — он сплюнул окурок вместе с руганью.

— О чем ты? Ничего я не задумал.

— Мартен безумен! — взревел дядька. — Если он готов убиться — его право! Но ты…

Я увернулся от затрещины, но новый подзатыльник все же настиг меня. Эжен вывалился из дома, оттесняя меня во двор, и за его спиной я увидел Жаклин, нервно сминающую полотенце.

— Отец отправил тебя сюда на мою голову! — кричал Эжен, размахивая кулаком. — Я согласился, но отвечать за твою смерть я не хочу! Немедленно напишу матери, и ты отправишься ей нервы трепать! Ишь чего захотел! А вся эта дурь от скуки! Бесполезный щеголь, лентяй!

Эжен преследовал меня, тыча пальцем в грудь.

— Не надо, — не сразу я решился пролепетать, — не пиши маме!

— Ты хоть соображаешь, что с родителями будет, если ты убьешься? — Эжен понизил голос, и за его спиной отчаянно закивала Жаклин. — Знаешь ли ты, каково это — похоронить сына?

По старому лицу Эжена пробежала тень. Я знал, что дядькин сын погиб на фронте. Хоть он и был почти ровесник моего отца и жил отдельно от Эжена много лет, тот говорил о его смерти так, будто потерял дитя.

— Я не собираюсь убиваться, дядя, с чего ты взял! — воскликнул я. — Я только помогаю Мартену принести парус на гору. Это не опасно!

— Хватит! — отрезал он. — Решено! Ты мне не нужен тут, собирайся!

Эжен отмахнулся и пошел к дому.

— Эжен, прошу! — взмолился я, чувствуя, как мечта ускользает, не успев окрепнуть. — Я не бесполезный, я… — Я дернул его за руку, чтобы остановить, и Эжен, пошатнувшись, ухватился за косяк двери. Он был стар, как ни бодрился. — Я стану помогать тебе. В хозяйстве, с молоком. Скажи, что делать! Прошу, не выгоняй.

Эжен помедлил, смерил взглядом.

— Так дорога́ стала тебе моя деревня? А поначалу нос кривил! — он усмехнулся и похлопал по спине. — Поклянись, что не полезешь в эту штуку. И не думай, что сумеешь от меня скрыть! Тотчас сядешь в поезд.

Да уж куда там — скрыть! У этих гор глаза повсюду. Я оглянулся невольно на загорающиеся в вечерних окнах огни и выдохнул:

— Клянусь.

Глава 4

На следующее утро я, как обычно, встретил Мартена на площади у булочной. И, к удивлению, увидел рядом с ним Эжена. Не знаю, что дядька пытался донести до глухого соседа: размахивал руками, толкал пальцем в плечо, заглядывал в глаза — но выглядели оба недружелюбно. Я замер с булкой в руках, наблюдая, как свирепеет не переносящий обращенной к нему речи Мартен. Опасаясь, как бы дело не закончилось дракой, я сделал в их сторону пару неуверенных шагов, но Мартен метнул на меня тяжелый взгляд, выбросил незажженную сигарету и быстро ушел, даже не поздоровавшись. Обижен, что я разболтал про крыло? Но ведь я этого не делал!

Я смог вырваться к нему не сразу — согласившись на помощь с хозяйством, Эжен нагрузил меня сверх меры. Целый день я таскал охапки сена в амбар, где карабкался по крутой лестнице на второй ярус, а после — нагребал зерно из кучи в ведро и разносил птице. Я так умаялся, расплачиваясь за темную комнатку без камина, что после ужина едва не уснул за столом. Об этом я рассказал Мартену спустя пару дней, когда пришел на ферму.

— Тебе полезно, — сказал он и хлопнул по плечу.

Я всмотрелся в его лицо, не распознав чувств по ровному голосу. Показалось, в глазах мелькнула привычная усмешка, а значит, Мартен не был обижен. На всякий случай я пояснил, заранее подготовив порядок жестов: «Софи узнала про полеты», — на что он поморщил нос и отмахнулся.

Все было как и прежде, если не считать сырого ветра, все чаще приносящего холодный дождь. Осень наступала в горах стремительно, словно за одну ночь проходила неделя, — я просыпался утром и не узнавал вчерашний мир. Леса наполнялись золотыми красками, сливовые деревья в саду Мартена покраснели, а вскоре листва стала черной, как запекшаяся кровь, и в один день опала на еще зеленую траву.

Как и раньше, я помогал Мартену носить парус. Освоившись с крылом, он нашел новое место взлета — большую поляну на горе, обрывающуюся крутой скалой. Вид, открывавшийся с нее, был не хуже, чем с памятной скамейки: далеко внизу ершились темные ельники, горели ярко-желтые пятна берез и петляла извилистая бирюзовая речка. Эта долина была необитаема, там не было полей и пастбищ, туда не вели тропы — изрезанная ущельями, будто гигантским ножом сыр, она была недоступна людям. Но не тем, кто имел крылья!

Пока Мартен прохаживался по краю обрыва, определяя ветер, я закреплял подвесную систему — он настоял, чтобы я довел до совершенства навык работы с ней. Мартен взмывал в небо привычно и уверенно и облетал долину, а я тем временем зарисовывал ее в блокноте, отдыхая после обязательной тренировки. Когда Мартен спускался на пологий склон внизу, я отводил туда лошадь, чтобы загрузить парус и везти на ферму через узкий проход между «изрезанной», как я ее называл, долиной и окрестностями Сен-Клемана. Такова была моя скромная роль, но я хотел летать!

И когда в один из зябких пасмурных дней я смог опередить Мартена, отжимаясь полсотни раз, я решил, что готов. Раздуваясь от гордости за свою победу в негласном поединке, я заявил об этом, схватившись за крыло, и сердце забилось чаще от волнительного предвкушения.

— Не надо, — глухо сказал Мартен и мягко убрал мою руку с рамы. — Не надо тебе летать.

«Сегодня?» — спросил я, еще не осознав смысл его слов.

«Никогда. Это страшно», — Мартен покачал головой.

— Страшно?! — воскликнул я, не сразу вспомнив о жестах. — «Мне не страшно!»

«Мне страшно за тебя», — показал Мартен и добавил твердо:

— Это опасно. Нет.

Я вспыхнул, взвился, как огонь.

— Я не боюсь! Что значит «опасно»? Ты ведь летаешь! Я тоже готов! Я готовился, я…

Мартен даже не смотрел в мою сторону. Он взял парус за один конец и поволок на поляну взлета. Но для меня разговор был не окончен. «Я полечу все равно», — отчаянно жестикулируя, я подбежал, схватил другой край крыла и с силой потянул на себя. Мартен развернулся и, нахмурившись, вырвал его из моих рук. А когда я попытался снова отнять ставший родным парус, сверкнул глазами и гаркнул, оттолкнув меня:

— Нет! Уходи.

Выражение его лица не оставляло мне шанса. Я не упал от удара, как в прошлый раз, но ноги подкосились — от несправедливости и горького разочарования. Я хватал воздух ртом, не в силах выразить все то, что разрывало меня изнутри, и стоял, глядя в непреклонные глаза, до тех пор, пока слезы обиды не подкатили к горлу. Я убежал и спрятался за кустарником, размазывая их по щекам и всхлипывая, как ребенок. Через радужную пелену я озирался по серо-ржавым ноябрьским горам, боясь сосчитать, сколько месяцев я верил Мартену. Предатель, лгун!

Ветер пригнал с ледников черную тучу, и она просыпалась мелким, как пыль, снегом. Он ложился и тут же таял на теплой земле и моем разгоряченном лице. Скоро тропа намокла, как и куртка на плечах. Продрогший и обессиленный, я приплелся домой. Не ответив на молчаливый вопрос Эжена, я закрылся в своей комнате и, сев за стол, бездумно раскрыл учебник на случайной странице, но даже не заглянул в едва различимые в темноте дождливого дня строки. Мне незачем было больше оставаться в промозглом Сен-Клемане, все утратило смысл: Мартен, тренировки, трудовая повинность на дядькиной ферме.

Поутру я хотел заявить об этом Эжену и требовать, чтобы тот отправил меня в Париж, как и хотел. Но не решился сказать, видя, с каким трудом тот, шатаясь на лестнице, торопясь и задыхаясь, латает пробитый ветром хлев.

— Рано пришел снег в этом году, очень рано! — ворчал он, удовлетворенно принимая из моих рук доску.

И спустя несколько дней я все еще оставался в деревне, так и не начав нужного разговора. Я сидел на куче соломы в сарае и жевал хлеб с сыром, отдыхая после чистки стойла. Эжен, куривший рядом в крохотное окошко для проветривания, вдруг нахмурился, затушил сигарету о бревенчатую стену и вышел на улицу, резким рывком оттолкнув дверь.

— Чего тебе? — крикнул он снаружи.

Я подскочил и приложил глаз к окошку — через ощипанный овцами загон к сараю шел, всунув руки в карманы темного плаща, Мартен. Я хмыкнул и, подойдя к двери, выглянул через плечо дядьки.

— Чем обязан, Мартен? — Эжен поставил руки на пояс и пожал плечами, скептически мотая головой — беседа с глухим не клеилась.

Тот остановился поодаль, кивнул хозяину и подал мне знак: «Здравствуй!» Эжен обернулся с недовольным лицом и вновь перевел взгляд на гостя. Я поджал губы и шумно выдохнул, когда мне привиделась тень виноватой улыбки на лице Мартена.

«Пойдем, Друг?» — он качнул головой в сторону отрога, за которым прятался его дом.

«Зачем?» — я нарочито поднял брови и округлил глаза.

«Мне нужна твоя помощь», — теперь уж Мартен точно улыбнулся, и это окончательно сбило с толку мотающего головой с одного на другого Эжена.

— Что это значит? — дядька сердито покрутил руками, изображая жесты.

— Могу я уйти? — вместо ответа спросил я, всем видом демонстрируя Мартену, как мне не хочется этого делать.

— Ну… иди, — Эжен развел руками. — Воду я сам разнесу.

Я брел за Мартеном, не поднимая головы, и соизволил посмотреть на него только тогда, когда он потрепал меня за рукав. «Холодно сегодня», — завел Мартен разговор. Я кивнул и вновь отвернулся.

— Снег, — тихо сказал он и поймал одинокую снежинку в ладонь.

Я не хотел отвечать. Обида все еще бурлила в моей крови. Я дал себе зарок, что не стану разговаривать с ним, пока не увижу: «Прости, я передумал. Я был не прав, ты много тренировался и заслужил этот полет. Ведь ты мне друг, а друзья не водят друг друга за нос». Но Мартен не собирался говорить ничего подобного. До самой взлетной поляны он заводил беседу о погоде, зиме, зачем-то вспомнил, как упал, контуженный, после подрыва самолета на заснеженное поле, и только парашют спас его от холода, пока он ждал помощи.

Я кивнул, держа данное себе обещание молчать, и отвернулся, пряча негодование. «Друг», говоришь? Мартену я был нужен, чтобы хоть кто-то внимал его рассказам и кивал. Лишь для того, чтобы не сойти с ума от тишины и одиночества. Все остальное он мог сделать сам: и притащить крыло, и закрепить этот чертов подвес — я едва сдержался, чтобы не пнуть его с досадой. Но пользовался мною, лгун! Я раздраженно потянул ленту, продетую через стальную пряжку, и показал резким движением: «Готово!»

Мартен стоял у обрыва, зябко спрятав кулаки в подмышках. Он с улыбкой стряхнул со своей головы мелкие снежинки и влез в подвес. Какой неугомонный! — цокнул я, стирая с лица талую влагу. Даже в такую мерзкую погоду Мартен не мог отказаться от полетов. Но так легко отказал мне! Обида вновь всколыхнулась в груди. Что ж, пусть летит! Пусть вымокнет, пусть его всего облепит этим несвоевременным снегом.

Я отошел от края и, сложив руки на груди, зло посмотрел вслед взмывшему крылу. Тревога грызла сердце. Я обхватил себя крепче и вгляделся в рябой от белой мороси воздух. Что-то было не так. Крыло кренилось слишком сильно, и подвешенный на нем Мартен скатывался на левую сторону, еще больше заваливая аппарат. Что-то было не так!

— Мартен! — я закричал, мигом расцепив руки и бросившись к обрыву. — Мартен, что-то не так!

Конечно, он не слышал. Я метался по краю склона, наблюдая, как сильный ветер уносит стремительно удаляющийся парус влево, пока крутой крен не стал походить на падение…

— Мартен! — я заорал отчаянно и закрыл лицо руками, но и сквозь пальцы видел, как маленький полосатый треугольник скрывается среди темных верхушек далеких елей.

В панике я схватил лошадь под уздцы и потащил вниз по натоптанной нами тропе, но у самого края долины убедился, что лошади не под силу преодолеть крутой скальный овраг сразу за спуском. Я бросил поводья и полез по влажным от мороси валунам, оступился и чуть не провалился в щель ногой. Мокрые пальцы быстро замерзли и, окоченев, отказались вцепляться в холодный камень. Я в отчаянии опустился на корточки и сжал голову руками, исподлобья оглядывая открывающуюся передо мной «изрезанную» долину в темных перелесках.

Потом вскочил на ноги и побежал в сторону деревни. Я несся по улочкам Сен-Клемана, в чьих окнах хмурым пасмурным днем уже зажглись огни, и едва не стучал во все двери, крича о случившемся. Я не заметил, когда потерял пуговицу от куртки и шарф, до того намотанный на шее. Растрепанный и мокрый, я влетел в дом Эжена и вцепился в ошеломленного дядьку.

— Мартен! — задыхаясь, проговорил я и уткнулся лицом в его плечо. — Он упал.

— Куда? Место сможешь показать? — спрашивал Эжен, перекрикивая шум поднявшегося ветра, когда, переодевшись, мы вышли на улицу.

Там уже собрались люди, некоторые с собаками. Намотанные на лицах платки, капюшоны, лыжные палки и фонари в руках — местным не впервой было искать заблудших в горах и вытаскивать несчастных из-под лавин в любую погоду. Однако сегодня она словно озверела — шквалистый ветер бил в лицо и облеплял щеки жгуче-холодным снегом. Небо сплошь затянуло мечущейся белой пеленой, за которой совсем исчезло и без того тусклое солнце, и если бы не зеленая трава и стремительно слетающая с деревьев яркая листва, невозможно было бы поверить, что только миновала середина осени.

— То ли еще будет на высотах! — ворчал Эжен, карабкаясь по скользкому склону к проходу в «изрезанную» долину. — Там снег ляжет и уже не сойдет. Там уже зима! — он указал заиндевелой рукавицей вперед.

Остановившись перед преградившим мне раньше путь оврагом, я растерялся, не сразу сообразив, как объяснить, куда упал Мартен. Теперь, в круговерти метели, все выглядело иначе. Я понимал лишь, что надо идти к ельнику на другом краю небольшой долины.

— Как его угораздило туда пробраться? — крикнул шедший первым рослый фермер, которого я запомнил по привычке носить военные награды с любой одеждой.

Он попробовал спуститься в овраг, но, как и я, не преуспел и теперь стоял, задумчиво глядя вперед. Решено было разделиться на группы и идти в обход разными путями. Я отправился с Эженом, лавочником — отцом Софи, — и еще тремя мужчинами, один из которых вел большую бернскую овчарку.

Мы искали несколько часов. Я совершенно потерялся в однообразном пейзаже, едва различимом за пеленой снегопада, и ориентировался только на свет фонаря идущего впереди лавочника. Влажный снег делал камни скользкими, отчего преодоление бесконечных расщелин становилось опасным. Он покрывал мелкие трещины, делая незаметными, в одну из них угодила лапой собака, и ее не сразу удалось освободить.

Спустя немало времени люди стали уставать. Первым выдохся Эжен. Его с овчаркой оставили ждать остальных в гроте под огромным корнем. Остальные продолжили поиски, но решимость таяла. Снегопад не унимался, усилился ветер, промокшая одежда застывала колом, и фонари мигали, разряжаясь. Я выронил свой случайно, не удержав окоченевшими пальцами, и утопил в снегу. И хотя быстро вытащил, фонарь больше не горел.

— Возвращаемся! — приказал отец Софи, взявший на себя роль лидера.

Никто не спорил, даже я. Я думал, люди обогреются, сменят батареи и вновь отправятся на поиски, но каково же было мое разочарование, когда и спустя час улицы деревни оставались пусты и только ветер гнал снег по мокрой траве.

— Эжен, ты больше не пойдешь? — почти утвердительно спросил я, глядя, как дядька болезненно разминает корявые руки у камина.

— Нет смысла идти, — тихо ответил тот, не отрывая взгляда от огня. — Снег ложится в горах, но рыхлый. Можно убиться, а Мартен…

— А Мартен?! — я схватил его за плечи и развернул к себе.

Эжен выпутался и вновь поднес руки к огню.

— Мы найдем его, — голос его стал ледяным и почти беззвучным. — Найдем весной.

— Весной… — я повторил, осознавая смысл его слов. — Вы с ума сошли! Вы не можете бросить его!

Я побежал в сени, схватил шапку, помял, выглянув в темное окно, бросил на скамью, вновь поднял. Меня колотило, мысли метались в голове. В этих краях было негласное правило, как долго искать потерпевших, — пока это имеет смысл: те не задохнулись под лавиной или не замерзли насмерть, и поиски не несут лишь неоправданный риск для других. Это рассказывал мне один из деревенских, пока мы карабкались по обледеневшим ущельям «изрезанной» долины. Но Мартен!

— Он ведь разбился, — шмыгая носом, сказала Жаклин, до того державшаяся в тени, комкая свое привычное полотенце. — Он погиб, Кристоф, ведь ты же это понимаешь?

— С высоты верхушек елей! — воскликнул Эжен, не оборачиваясь, и вскинул руки. — Сколько это метров? Двадцать? Двадцать пять?

— Безумец, — пробормотала Жаклин, закрыв лицо полотенцем, и ее круглые плечи дрогнули. — Такой молодой… — голос из-под полотенца звучал глухо, и мне казалось, я оттого отказывался понимать ее слова.

Эжен поднялся и подошел ко мне, выхватил из рук шапку и швырнул в угол.

— Довольно! Раздевайся, — приказал он обычным сварливым тоном и пошел в кухоньку сделать чай.

Жизнь будто стала прежней, вычеркнув безумного соседа, все вмиг вернулось на свои места, если бы не дрожащие руки дядьки, наливающего кипяток, да виноватый сочувствующий взгляд его жены поверх прижатого к лицу льняного полотенца. «Найдем его весной…» — от этой фразы мое тело скрутило судорогой, будто я сам лежал под толщей снега. Не обращая внимания на поднявшийся двухголосый крик, я натянул все, что нашел в прихожей: шапку, шарф, шерстяной платок Жаклин на спину — и выбежал во двор.

Несмотря на поздний час — я потерял счет времени, но по ощущениям было далеко за полночь, два часа ночи, быть может, — во всех домах Сен-Клемана горел свет. Снег успокоился, отдельные снежинки срывались с черного неба, кружили в длинных отсветах окон, ложились на траву и уже не таяли — стало намного холоднее.

С разряженным фонарем в руках я инстинктивно бросился к освещенному центру деревни. На заснеженной площади у кафе толпилось несколько замотанных в шарфы человек. Они курили по привычке и перебрасывались отрывочными фразами, никуда не торопясь. Я ухватился за низкий забор, у которого часто видел Мартена, растерянно посмотрел вдаль и резко обернулся, спиной почувствовав взгляд.

На ступеньках отцовского магазина сидела, кутаясь в платок, Софи. Она поднялась раньше, чем я кинулся к ней, и с готовностью открыла дверь лавки.

— Есть батарейки? — выдохнул я, встряхивая фонарем.

— Есть, — она уязвленно поджала губы, в ровном голосе слышалась старая обида.

Софи полезла под прилавок и говорила оттуда:

— Зачем тебе?

Я цокнул, всплеснув руками.

— Для фонаря!

Разве это было не ясно? Софи приподнялась, посмотрела в глаза и повторила с нажимом:

— Зачем?

— Пойду искать Мартена.

Господи, и почему я отвечаю?

— Отец сказал: «Довольно поисков», — твердо проговорила Софи.

— Плевать я хотел, что он сказал! — выпалил я и стукнул по прилавку.

— Вот как! — в голосе Софи зазвучала насмешка. Она ловко заталкивала батарейки в мой фонарь, не спросив об оплате, пока я взволнованно прохаживался вдоль прилавка, уперев руки в бока. — И ты пойдешь один?

— Очевидно: да! — я невольно оглянулся на площадь за окном. — Всем наплевать!

Я понимал, что несправедлив, что мне ясно растолковали принятое решение, но не мог смириться с ним!

— И куда же ты пойдешь? — Софи подтолкнула мне заправленный фонарь и, упершись локтями в прилавок, посмотрела исподлобья. Голос ее стал тихим и шелестящим: — Думаешь, ты знаешь наши горы? Ты их не знаешь…

Я качнул головой и поспешно шагнул к двери, не желая спорить. Софи вдруг перегнулась через прилавок и схватила за руку, не давая уйти.

— Я пойду с тобой.

***

Снег совсем прекратился даже в горах. Все вокруг стало белым и таким светлым, что на миг мне даже показалось, будто восходит солнце, но это, конечно, было не так. Мы осторожно пробирались через припорошенные расщелины, шли через темные перелески, стряхивая снег с ветвей себе за шиворот.

— Мартен! Мартен! — спустя пару часов бесплодных поисков я орал скорее от отчаяния.

— Не рви глотку! — устало одернула меня Софи. Ее было едва видно из-за намотанного на лице платка. — Он же глухой. Он вообще ничего не слышит?

Я пожал плечами и опустился на корточки.

— Только стук по земле, — я стукнул кулаком в обледеневшей рукавице по скале под ногами. — Чувствует, должно быть, вибрацию.

— Чего чувствует? — нахмурилась Софи, но тотчас схватила большую ветку, застрявшую в ущелье, и ударила по земле. — Так?

Ветка хрустнула и разлетелась. Я хмыкнул и постучал несколько раз большим осколком камня так громко, что эхо пронеслось по окрестным горам. Поднялся идти дальше, когда в установившейся тишине мой слух уловил какой-то звук. Я перестал дышать, прислушиваясь, и снова ударил, выстукивая первый пришедший на ум ритм. Ответом мне был глухой стук откуда-то снизу и правее. Мы переглянулись и бросились в ту сторону.

— Мартен! — кричали теперь мы оба наперебой.

Стук повторился совсем близко, я ухватился за свисающую над ущельем сосну и склонился. Свет фонаря выхватил из темноты на дне ворох полосатой ткани под тонким слоем снега.

— Мартен! — я заорал до хрипа.

Парус шевельнулся. Я спустился так быстро, что не успел понять, как это сделал. Мартен вынырнул из-под полога на свет фонаря и крепко сжал меня, звучно и рвано выдыхая в ухо. А когда я обнял его в ответ, болезненно застонал и осел на снег. Он втянул меня и подоспевшую Софи под парус, и мы сидели втроем, прижавшись, пока в импровизированной палатке не стало жарко и кровь не начала пульсировать в согретых пальцах.

— Спасибо, — тихо сказал Мартен.

У него были повреждены грудь и нога. Мартен не мог стоять и даже с посохом из сломанного остова паруса не мог подняться по крутому склону ущелья. Мы втянули его вдвоем едва не волоком. Дальше было не легче. Мне пришла в голову идея соорудить из остатков крыла и полотнища носилки, но, посмотрев на Мартена и маленькую Софи, я понял — ей такая ноша будет не под силу. Мартен повис на моем плече всем весом, или так мне казалось, потому что я вымотался и сам едва передвигал ноги. В конце концов мы отпустили Софи бежать в деревню за помощью, а сами с трудом доковыляли до грота, где отдыхал накануне Эжен, и там сидели, прижавшись спинами, как замерзающие воробьи, пока в рассветной розовой дымке не послышался гомон людских голосов.

Глава 5

Везение и парус, который цеплялся огромным остовом за ели и замедлял падение, спасли Мартена. Он ударился о ветки и землю, но выжил, отделавшись травмой ребер и сложным переломом ноги. Для долгого лечения местный фельдшер отвез его в госпиталь для ветеранов в городке, расположенном в шестидесяти километрах от Мюсси.

Об этом я узнал намного позже. А сразу после произошедшего от переохлаждения, а может, и переживаний, меня свалила жестокая простуда, перешедшая в пневмонию. Я блуждал в бредовых снах, через пламя лихорадки выхватывая из реальности отдельные фразы и встревоженные лица. Среди них я узнал своих родителей, приехавших забрать меня домой.

Я приходил в себя долго, почти всю зиму. В Париже меня одолевала тоска. Я не мог найти ей объяснения, хотя наверняка знал о причинах в глубине души. У меня словно отобрали что-то важное, не дав ничего взамен, и зияющая пустота высасывала радость из каждого моего дня. Я сидел у окна, кутаясь в плед, несмотря на жар натопленного дома, и смотрел, как наряжается прекрасный город в рождественские огни. Но ничего не чувствовал.

Чтобы укрепить мое здоровье и избавить от хандры, по совету врача отец отправил меня с мамой в Ниццу. Мы прожили там несколько месяцев. Прогуливались под руку по набережной, ужинали в ресторанах. Мама быстро завела знакомства и начала сватать мне дочерей новых подруг. Я водил девушек на свидания, с одной особенно сблизился, и мы поцеловались в самом романтичном месте мира — на песчаном пляже под полной луной. Но все как-то само сошло на нет, не подпитываемое ни смыслом, ни желанием.

Я часто думал о Мартене. Оглохший летчик прочно занял место в моей душе. Мартен был влюблен в авиацию — я убедился в этом, слушая его краткие рассказы о небе и сослуживцах, о подвигах и ужасах, о долге и свободе — такие искренние, что сердце сжималось и ком вставал в горле. Но, потеряв возможность вернуться, Мартен не утратил жажды жить и мечтать, не сломался, не погряз в страхах и сожалениях. Он сумел найти новый смысл и новую радость, а я, чья благополучная жизнь катилась по рельсам, проложенным отцом, так и не находил.

С приходом весны, что от зимы на Лазурном берегу отличалась лишь цветами, робко распускавшимися на голых вишнях, я снова начал бегать. Сначала по улицам Ниццы, потом — по окрестным холмам. Я успокоил маму, что не стремлюсь стать атлетом, а лишь хочу разработать легкие после болезни. Я вспомнил тренировки Мартена, сам заставлял себя подняться с кровати на рассвете, делать разминку и бежать навстречу солнцу. Я поднимался на вершину холма, вставал лицом к морю и наслаждался простором, раскинув руки, словно крылья. Жажда прикоснуться к небу, однажды заразившая меня в других горах, не проходила. Да и могла ли она пройти?

Я снова принялся за книги. Отец, приехавший нас навестить, удовлетворенно похлопал меня по плечу, застав однажды за учебой, а я боялся шелохнуться, вспотев от страха, что он заметит кубы и пирамиды на страницах учебника, ведь с некоторых пор я заменил французскую историю на математику, «Античность» — на «Механику». В школьные годы я прогуливал эти предметы, дерзко объясняя учителям, что мой отец — они прекрасно знали, кто он, — сказал, что я гуманитарий. Теперь же я учил с основ и до тех пор, пока от утомления не падал лбом в учебник, но отжимался, чтобы размяться, и вновь принимался за дело.

Мне удалось окончательно убедить отца в своей благоразумности и верности придуманному им курсу лишь к концу весны. Воспользовавшись его расположением, я выпросил разрешения навестить дядю Эжена по пути в Париж, где меня ждал университет, и, получив отцовское письмо с согласием, тотчас купил билет на поезд.

Я не предупредил родственников о приезде и пошел из Мюсси пешком, наслаждаясь цветением высоких трав и сладким запахом смолистой молодой листвы. За облачностью я не видел белых альпийских вершин, но одной мысли, что они рядом — руку протяни, — было достаточно, чтобы сердце взволнованно забилось. В деревню я пришел глубоким вечером. В знакомых окнах горел свет. В кафе играла музыка, кто-то громогласно смеялся за открытой настежь дверью. Я помахал приветственно Жаку, который курил на площади, задумчиво пуская в беззвездно-пасмурное небо дым.

Я постучал в дом Эжена, волнуясь, а через минуту уже сидел на своем месте за столом и торопливо глотал горячий суп. Все было так по-старому и так привычно, как будто я вышел только забрать коров у пастуха и, загнав их в хлев, вернулся прямо к ужину. Я вошел в комнатку, где когда-то жил. На углу стола по-прежнему лежал словарь жестов. Я взял его и прижал к колотящемуся сердцу.

Наверное, я скучал. За полгода жизни в Сен-Клемане я привык к тамошним обитателям и к Мартену. Мне чертовски хотелось поговорить с ним, рассказать о внезапной идее, одной бессонной ночью пришедшей в голову и всколыхнувшей душу. Но в то же время я боялся встретиться с ним и увидеть покалеченным и сломленным. Боялся узнать, что сам послужил причиной катастрофы и разрушенной мечты. Я вспоминал тот хмурый день на взлетной поляне сотни раз. Меня тогда трясло от гнева. Я был так погружен в обиду, что, застегнув подвес машинально, почти не глядя, и спустя время не мог восстановить в памяти картину — а верно ли закрепил его тогда? Я малодушно отбрасывал эту мысль, но она возвращалась снова и снова, лишая покоя.

Утром я стоял на гребне отрога, предусмотрительно скрывшись за стволом уже одевшейся в листву березы, и разглядывал пастбище. Коз стало больше, наверное, по весне в хозяйстве Мартена случилось прибавление. Собака черным пятном дремала на молодой траве. Казалось, у Мартена все должно быть хорошо, раз его питомцы в порядке. Я вышел из укрытия и побежал под крутой склон. Овчарка заметила меня, выронила что-то продолговатое из пасти и бросилась навстречу, лаем напугав козлят.

Я едва удержался на ногах под ее напором. А когда из зеленеющего сада вышел Мартен и, ошеломленно замерев, не сразу показал мне: «Здравствуй, Друг!», я попытался ответить и повалился навзничь вместе с собакой. Мартен подошел настолько быстро, насколько это было возможно с тростью, оттолкнул ею овчарку, рявкнув что-то неразборчивое, и подал мне руку. А после мы обнялись так крепко, как тогда, в «изрезанной» долине.

«Болит нога?» — я поморщился и указал на трость. Мартен покачал головой и демонстративно спрятал палку за спиной. Он так светился радостью от нашей встречи, что не хотелось ее портить, но я не мог не спросить: «Ты больше не летаешь?» — и опустил глаза, боясь увидеть его ответ. Мартен толкнул меня локтем: «Пойдем!» — и улыбнулся широко, увлекая за собой во двор. Разве я плохо знал Мартена, что мог подумать, будто он откажется от неба? У мастерской лежал готовый остов крыла.

— Осталось купить полотнище. В Мюсси не было большого отреза. Я заказал, чтобы мне привезли.

Он не боялся. Упав с небес, Мартен готов был вновь рискнуть. А может, просто знал теперь, кого не стоит подпускать к крылу, кто не заслуживал доверия. Я набрал воздуха в легкие, но не сразу решился задать вопрос, измучивший меня за эти месяцы.

— Мартен… — я привлек его внимание, коснувшись рукава. — «Отчего так случилось, что «дельта» упала?» — я сложил руки домиком, изображая треугольник — так мы условились обозначать крыло.

— Потеряла баланс, — улыбка померкла на лице Мартена, оно стало строгим и серьезным.

«Из-за того, что я не затянул подвес?! — я показал торопливо, будто боясь струсить и не сказать ему в лицо. — Я виноват! Дурак!» Чуть не убил его! Друга… Я стукнул себя кулаками по голове и спрятал лицо в ладонях. Мартен ответил, положив мне руку на плечо: «Нет, ты не виноват».

— Подвес протерся, лопнул. Он был старый, еще с войны. Я нашел новый, — он улыбнулся скованно, как всегда, когда старался говорить голосом и смущался этого. — В госпитале я встретил сослуживца. Он и сейчас служит в авиации, работает с десантом. Он прислал мне парашют почтой.

— Парашют?! — воскликнул я, взмахнув руками.

Я был так рад за Мартена: что у него есть друзья, что его мир не ограничен этой фермой. И за себя, впервые вздохнув полной грудью после отпустивших тисков вины.

— Я делаю ремонт в доме, — Мартен кивнул на каменный коттедж за садом, словно извиняясь. — Там все в побелке. Давай выпьем в сарае.

Я с готовностью скользнул в мастерскую, пока Мартен пошел за угощением. В его компании я мог рассчитывать самое большее на кофе с козьим молоком — пусть слово «выпьем» не сбивает с толку. Пока Мартен отсутствовал, я с любопытством обшаривал сарай. На верстаке лежал очередной выпуск журнала. Среди инструментов на стеллаже я обнаружил новые, блестящие заточкой пилки с разным размером зубчиков и рубанок. Мартен не терял вдохновения и не переставал мастерить.

В углу стояла большая почтовая коробка. Я приоткрыл ее и ахнул, замерев в мальчишеском восторге: не надо было быть экспертом, чтобы понять — это нераспакованный, новейший парашют. Глаз зацепил что-то знакомое чуть поодаль — из полотняного мешка свисала лента с пряжкой. Я вытащил аккуратно сложенный старый подвес и развернул. Он был совершенно цел, лишь царапины и затяжки, очевидно, оставленные еловыми ветвями, покрывали ленты. Я быстро спрятал, когда услышал шаги Мартена, и подскочил к верстаку за мгновение до того, как он ногой оттолкнул дверь и внес парящий кофе в обеих руках, под мышкой зажимая жестяную коробку печенья.

Позже мы сидели на пригорке над фермой, щурясь от солнца, и болтали, если можно так сказать о торопливых жестах наперегонки. Мартен рассказал о госпитале, о том, как лежал на вытяжке несколько месяцев и точно сошел бы с ума, если бы не чтение по губам, которое он начал осваивать еще общаясь со мной.

— Ты не говорил, что учишься этому, — сказал я, нарочито четко артикулируя.

— Я сам не понял, что учусь, — Мартен рассмеялся. — Наверное, со дня контузии никто не говорил со мной так много, как ты, и со временем я начал замечать, что понимаю твою болтовню, отдельные слова. Ты говоришь четко, заметные движения рта, — он поднес пальцы к губам.

«Обезьянка», — вспомнил я свое детское прозвище и усмехнулся.

Я рассказал ему про Ниццу, про то, что тренировался, стараясь не потерять форму. Мартен одобрительно кивал. А когда я, наконец решившись, завел речь о своих планах, он замер и выдохнул, подкрепляя жестом:

— Ты не боишься?

«Нет!» Страх — единственное препятствие к мечте, ведь все ограничения в наших головах.

«Раз так, я разрешу тебе испробовать новую «дельту», — Мартен усмехнулся и подтолкнул меня в спину, отправляя домой. Позже я понял, что он изменил мнение о моих полетах не из-за моей решимости, а оттого, что к новой дельте придумал прицепить спасательный парашют на случай катастрофы.

И вот, после долгого инструктажа, день моего полета наступил. Мартен отказался запускать меня со взлетной поляны — сложный рельеф «изрезанной» долины пугал его. Для старта мы пришли на склон вблизи фермы, с которого он совершал первые полеты. Я влез в подвес, еще раз проверил все застежки и чеку парашюта. Глубоко вдохнул и посмотрел на Мартена. «Что, если мне станет страшно на высоте?»

— Там не страшно, — тихо сказал он. — Там хорошо.

Я побежал, лихорадочно припоминая все его уроки. Почувствовал, как ветер подхватывает крыло, и осознал, что пути назад нет, сглотнул, вздохнул и оторвался от земли, подогнув ноги. Свист ветра заглушал другие звуки, а потому я не сразу понял, что кричу. Ору, срывая глотку. Но не от страха — от восторга! Внизу остались деревья, камни, овчарка. Я видел, что Мартен бросил трость и побежал, затем остановился и задрал голову, приставив руку козырьком. Увидел крышу фермы за пригорком, ручей и вдалеке — рассыпанный по его берегу уютный Сен-Клеман. Я поднял взгляд от земли и посмотрел в небо. Казалось, протяни руку — и коснешься облаков. Я оторвал занемевшие ладони от ручки и расправил крылья!

Мой первый полет длился недолго — я удачно спланировал к подножью холма, — но запомнился на всю оставшуюся жизнь. Я потерял дар речи и не мог выразить ни словом, ни жестом, что чувствую, и не отрываясь смотрел на вечереющее небо, когда Мартен толкнул меня, приводя в чувство, и указал на часы. Он знал, что мне нужно было уехать к вечернему поезду из Мюсси. Я разрывался между желанием исполнить новую мечту и нестерпимой жаждой остаться.

«Возвращайся к нам иногда», — показал Мартен на прощание и печально улыбнулся.

***

— Может, хоть летом приезжай, на каникулы! — с надеждой сказал Эжен, прощаясь на перроне, и в его глазах блеснули нечаянные стариковские слезы. — Поможешь мне с сеном, чтоб хоть был толк! — он быстро взял себя в руки и заговорил привычным ворчливым тоном.

Я обнял его и сел в поезд, моля бога, чтобы Эжен в расстроенных чувствах не заметил, что я еду не в Париж. Я направлялся в летную офицерскую школу, в Салон-де-Прованс. Там я успешно сдал экзамены и тесты на физическую подготовку. Я оказался здоровее многих и прошел комиссию. Об этом я рассказал отцу лишь через несколько дней после приезда в Париж, когда он завел речь о скором поступлении в Сорбонну. Отец, казалось, перестал дышать, и я всерьез обеспокоился о его сердце. Он раскраснелся, округлил глаза и выдохнул с шипением:

— Пилот? Я не ослышался? Ты собираешься стать воякой? — он с жаром постучал тылом одной ладони по другой, и я поймал себя на том, что невольно припоминаю, что значит этот жест в нашем языке.

— Да, папа.

— Немедленно забери документы и иди на мой факультет, пока еще не поздно! — взревел он.

— Нет.

***

Учеба загрузила меня. Я жил в кампусе и не мог вырваться даже в город, не говоря об отъездах. К родителям приехал только на Рождество, а в Сен-Клемане и вовсе не появлялся. Лишь спустя время, облетая с инструктором предгорья, я увидел внизу россыпь крошечных домов у их подножий. Мне почудилось, над темным хвойным перелеском летит крыло. Я вскрикнул и показал крылу под изумленным взглядом командира: «Здравствуй, друг!»

Перед отъездом я отдал книгу о жестах Софи, взяв обещание выучить хотя бы некоторые. И теперь верил, что Мартену будет кому ответить «Здравствуй!» на площади у кафе.