О женщинах...

Глава первая. О женщинах...

Часть первая. О ЖЕНЩИНАХ…

Иллюстрированная обложка книги - работа художника F. X. D.

...Есть женщины, привлекательность которых невозможно испортить ничем...

...Ни слишком яркой и розовой губной помадой, с растушеванным на губах от переизбытка дешевого перламутра резким, металлическим серебром. Их искривленные в страдальческой гримаске губы.

Желтоватые болезненные тени вокруг глаз и у впадин на висках, рука на перевязи и в гипсовой накладке, забинтованная бережно, сберегаемая, наполовину спрятанная под зимнее пальто, не отнимут их женственной ясности и простоты.

Посмотрит такая ненароком на тебя, поднимет круто изогнутую бровь. И застываешь вдруг, сторо́нишься осторожно, перед очарованием Женщины и Женственности...

О, Женщины, великая Тайна вы есть!

Глава вторая. Неуместна...

Часть вторая. НЕУМЕСТНА …

Назывны́е предложения - это такие предложения, которые состоят из одного главного члена, существительного в именительном падеже. Например: Весна. Зима. Лето... Вместо эпиграфа...

- ...Моя жизнь состоит из различных дел, впустую потерянного времени, торопливых устремлений, неоконченных желаний, сожалений и может быть пересказана в четырех – пяти предложениях. - Подслушивала я разговор двух собеседниц.

- ...Мне выговорил сегодня мой старший ребенок. - Рассказывала женщина средних лет. - Я пришла к нему в больницу и принесла пирожные и мороженое неправильного размера или сорта.

И выговорил мне лечащий врач моего ребенка, потому что я пришла в больницу к ребенку и принесла ему не правильные и полезные для выздоравливающих продукты, а пирожные или мороженое.

Мне сделала выговор дочь младшая, по возрасту для осмысленных строгих бесед и поедания пирожных или мороженого пока еще слишком маленькая. В плохо разборчивом лепетании дочь возмущалась, потому что я пошла в больницу и отнесла пирожные и мороженое старшей дочери. И очень мало оставила ей.

Сердитым мурлыканием ворчала на меня соседская кошка. Выговаривала. Ведь я сегодня вместо обеда уезжала в больницу. Не припасла для котов разные вкусные кусочки и корочки, а отвезла пирожные и мороженое в больницу. И даже не им, котам, а собственной старшей дочери.

И недовольна была соседка, что всегда вывешивала белье во дворе поблизости. Она ворчала и выговаривала, что я не убираюсь вовремя на заднем дворе, оставила мусор в пакете, потому что уехала в больницу, отвезти пирожные и мороженое для старшей дочери.

Последним выговорил мне собственный муж. Я уходила в больницу, потратила впустую массу времени, с опозданием приготовила ему обед. А вместо любимого мужем борща сварила обед быстро и понесла пирожные и мороженое в больницу для старшей дочери.

...И весь мой день, наполненный делами, попытками не опоздать, успеть, ушел быстро и наспех, впустую. Я думаю, что и вся моя жизнь перестает меня радовать, приносить удовольствия, приятно удивлять...

Ее собеседница, учительница русской словесности по образованию, филолог по складу характера и по призванию, свою знакомую выслушивала внимательно, думала. Затем отвечала так:

- А жизнь моя, быть может, пересказывается одним предложением, сложным или с несколькими дополнениями.

– Затем подумала еще, добавила. – Нет, думаю, одним простым, назывны́м. – Ее большие глаза лучились сочувствием от совместного понимания и взаимных переживаний.

- Она подумала и сказала:

- Неуместна. Всегда неуместна... Моя жизнь может быть названа только так...

Ах, женщины последняя и главная Надежда Страны. Если могут они в ответ на абсолютную нелогичность происходящего вокруг: рост цен и обвал инфляций, а также множество непонятных детских болезней своих детей и собственного государства определить свою жизнь одним, вполне подцензурным предложением.

И ведь справляются и с проблемами, и с делами, не позволяют себе далеко отступить от принципов морали и остаются в рамках высокой, почти литературной словесности.

О, женщины, великая Тайна вы есть!...

Глава третья. Последняя любительница фэнтези...

Часть третья. Последняя любительница фентези.

...Жизнь протекала тяжело. Незаметно и тяжко. В борьбе сгорали калории и приобретался новый вес. Копились личные рекорды …

… Которые не интересовали более никого.

Кому интересна жизнь домохозяйки? Вид, тип, подкласс – женщина обыкновенная, делами домашними заморенная. Или измотанная ими, что то же самое, такое же точно, одно в одно.

Сражалась добросовестно за мир, порядок, уют внутри дома и в семье, проигрывала постепенно, больше не стремилась энтропию и хаос переубедить. И побеждать их, приводя, хотя бы к относительному, но порядку.

...И уходила от нее все дальше огромная внешняя жизнь. Не интересовали события в Гватемале и на Гаити. Важнее оставалась назначенная на сегодня уборка кухни и стирка грязного белья. Не политического, публичного, общенародного – всего только лишь семейного. Но, Боже мой, откуда его накапливалось так много?! Белья прибывало, его накопления росли с каждым днем. И сохранялись …

За счет средств собственных и сил из независимых резервов организма она старалась. И успевала в ежедневной гонке с временем вновь обновить свой рекорд посещения с покупками универсама. Теперь уже укладывалась с покупками продуктов для всей семьи в один проезд коляски по большому супермаркету – в пятнадцать минут.

Ее рекорды даже охранниками магазина остались незамеченными. Кого интересует жизнь домохозяйки на фоне всеобщих инфляций и девальваций, а также выборов президента Америки и перевыборов в кабинете министров у президента нашего, почти уже семейного, своего...

Итак, она старалась. И собиралась. И поступала правильно, придерживаясь за порядок установленного графика уборки и прочих повседневных дел.

А жизнь ее собственная дожидалась ее. И бесконечно откладывалась, вновь и вновь, вытесняемая чередой бесконечных домашних дел.

Лежал на бесконечном, полутороспальном диване Мужчина. Муж собственный отдыхал. Устав от работы, он приходил домой. Раскинувшись по дивану натруженными и самыми разными членами, вздыхал иногда, жил жизнью насыщенного Интернета. Не выпуская «мобильника» из рук Глава Дома обеда, завтрака, ужина ожидал.

И дети ждали. Обеда, ужина, прогулки, сначала поступления в первый класс школы, затем выпуска из колледжа и получения диплома в университете. Затем выхода замуж, рождения собственных детей.

Любительница фентези вздыхала, вспоминая, как близко держалась, как прижималась к ней старшая дочь и в пять, и в десять лет, и в двадцать пять лет. Детишки делилась переживаниями и обидами из детского сада, школы, потом университета или с новой работы. Ходила следом, рассказывала взахлеб, не замечая усталости матери старшая дочь, привычно не замечая домашних дел, привычно не предлагая помощи.

В последний раз, перебирая постиранное белье, любительница фэнтези жалела, что больше не может восхищаться последними новинками фантастики, сайнс фикшен и фентези.

Эти возможности отнимали у нее ежедневные ( и бесконечные ) домашние дела и общая скудость семейного бюджета.

Она также разучилась проваливаться в ту самую неощутимую вокруг себя ткань фентези, когда длинный кожаный плащ героини вдруг обвивается вокруг твоего тела и мягкой тяжестью упадает с плеч. А меч ложится в ладонь, идеально заточенный и отцентрованный по руке. Вместе с волнением, как при выходе на первый поединок с демоном или оборотнем.

Только тогда, при прочтении, обыкновенная книга оживает. И массой новых, необыкновенных впечатлений обваливается в душу читателя, заставляя его седлать горячую вороную лошадь, вставлять ногу в стремя, рывком взлетать в седло, скакать галопом посреди страниц книги, подстегивая себя мысленно: вперед, еще вперед, еще!

И черные, туманные от страшной опасности порталы переходов в иной мир, трудности, подстерегающие внутри перехода каждого, идущего в Иномирье... И на каждом шагу!

Как любила она раньше такие минуты в чтении! Сейчас потеряно множество удовольствий среди отсутствия свободного времени, посередине всей её обыденной, повседневной, жизни.

Она перебирала постиранное белье, готовила его к полосканию. Нашла небольшую дырку в ткани собственных трусиков, сосредоточилась, увидела в ней Проход. И потерялась внутри переходов посередине бесконечного волшебного мира, более не желая возвращаться в действительность, какой бы необходимой и реальной она бы ни была. Застыла, склонилась и замерла...

***

...Яркое весеннее солнце не мешало северному ветру дуть резкими, холодными порывами, но в минуты безветрия и затишья старалось согреть землю, промерзшую за время зимних холодов. Выбоины старой дороги, покрытой беспорядочными проталинами и крохотными весенними лужицами, вперемешку с обледеневшими, слежавшимися зимними заносами, которые под лучами солнца не таяли, а лишь оседали, уплотняясь, и превращались в лед.

...И заставляли небольшую, лохматую, соловую лошадь особенно осторожно выбирать свой путь. Лошадь шла вперед уверенно, переходя на легкую трусцу там, где дорога выравнивалась и позволяла ей сделать это без дополнительного понуждения и управления седока.

- Он хорошо изучил дорогу, - думал всадник, сидевший в седле с легкой неуверенностью человека, недавно выучившегося ездить верхом. – Интересно, - рукой, затянутой в кожаную перчатку, он легко похлопал, огладил коня по шее, - сколько человек он увозил по этой дороге к лесу и возвращался домой один, мой Рыцарь...

Отвечая на ласку, конь встряхнул головой, всхрапнул, собираясь заржать, но задел левым задним копытом ледяное ребро заструга, поскользнулся, восстановил равновесие, ржать раздумал. Всадник откинул меховой капюшон кожаного, подбитого мехом, зимнего плаща и огляделся по сторонам с привычками человека, приученного к осторожности.

Несколько прядей темных, каштановых волос, что выбились из прически, гладкой, зачесанной и спрятанной под широкий металлический обруч с полированным темным камнем посередине, надо лбом, а также невысокий рост и хрупкость говорили о том, что всадница – женщина. Буро-желтые, затемненные очки, похожие на выпуклые глаза лягушки, защищали глаза и прятали их от ослепительной яркости солнца.

Не обнаруживая ничего тревожного, всадница успокоилась. Успокоила лошадь, вновь похлопала ее по шее и проговорила: «Тихо, Рыцарь, тихо». Вновь накинула капюшон и провалилась в собственные размышления, предоставляя коню возможность самому выбирать дорогу.

Старая дорога вела вдоль полей, бывавших ранее и возделанными, и окультуренными. Сейчас земля лежала в запустении. Но таяние на склонах снега позволяло угадывать направления вспашки земель и их, в прошлом, культурное использование.

Далеко впереди зеленовато- синим и смутным облаком на горизонте виднелся лес. Конечная цель ее пути.

- Не думай так, - одернула себя всадница. Привычно огляделась по сторонам, вновь не обнаружила ничего тревожного. И не стала тратить силы и нервную энергию в напрасном беспокойстве о предстоящем событии – углубилась в воспоминания.

Сначала о собственном здесь появлении. И тех событиях, которые предшествовали. И с ослепительной яркостью, она вдруг вспомнила режущий свет операционной, блестящий холодным никелем операционный стол, фигуры хирургов, громоздкие как шкафы, с такими же объемами и габаритами, с неуклюжими руками сильных людей, которые пользуются своей силой редко.

- Целители и маги, - успела подумать она, устраиваясь удобнее на операционном столе, вытягивая для укола руку, отдаваясь анестезиологу. Наркоз потек в вену. Вместе со страхом пришло ощущение: что-то не так.

Но изменить она уже ничего не могла. Белый потолок операционной распался на квадраты, которые закружились в странном ритме, иногда сталкиваясь, иногда убегая друг от друга.

Голоса врачей и медсестер изменились, стали бессмысленными, потерялись среди непрерывного треска и шуршания. Среди постоянного движения и шороха исчезло время.

Она была в «НИГДЕ» среди «НИКОГДА». Сделала честную попытку вернуться. Постаралась и вынырнула среди «НИОТКУДА» на поверхность.

Увидела рядом, наверху, над собой озабоченное лицо врача, услышала голоса, что звали вернуться, нежно и озабоченно. И утонула снова…

В прохладной серой пустоте ее спрашивали, взвешивали, измеряли. Жизнь ничего не значила, и возвращаться не хотелось. Маленькой занозой внутри колючая сидела мысль: ребенок, девочка, дочка.

Она начала возвращаться. Отвечала на все заданные и незаданные вопросы: «Буду жить». Она вернулась.

Но, видимо, в делах богов, иногда, случаются накладки. Очнулась не в больничной постели, а среди странной, незнакомой местности: пустынной, солнечной, жаркой.

Она умирала медленно. Отравленный наркотиком организм сопротивлялся...

***

...Ее не хватились долго. Домашние после сытного обеда отдыхали, дремали или развлекались.

И в ванную комнату, заваленную грязным, мокрым и свежевыстиранным бельем до вечера никто не заходил.

Когда же проголодавшиеся родственники решились и разыскали ее в ванной. Они увидели только, как близко, почти рядом с ними находилось ее туловище, руки, усталые плечи. Ускользнув от пошлой обыденности, душою – любительница фентези – была далеко...

Глава четвёртая. Внимание! Сторона улицы...

Часть четвёртая. ...ВНИМАНИЕ: СТОРОНА УЛИЦЫ…

Лейся лесок, в речке песок…

Из заклинания, начало заговора. Вместо эпиграфа...

...Духами, туманами, надеждами, дышали женщины и жили ожиданиями.

Получали предложения, обещания, поздравления. Настырные трели сотовых телефонов соперничали с весенними капелями и заглушили первые песни птиц, оттаявших от зимних холодов.

Глобальное потепление происходило не просто. «Пентагон» дышал войной.

Конфликт был пограничным, стремительным настолько, что некоторым неподготовленным казался бредом или невозможным кошмарным сном.

Время совпало с началом вторжения, наступление развернулось блицем, но захлебнулось в криге, артналет принес потери, стороны окопались поспешно, и перешли к затяжной перестрелке, позиционной окопной войне.

Независимые наблюдатели присутствовали, их донесения штабами обрабатывались.

Историки – архивисты страдали от недостатков возможностей, сидели в архивах и книгохранилищах, активно протирали задницы о собственные штаны. Они старались. Они проводили параллели с первой, мировой, последующими войнами.

Отделяясь от причин кризиса, историки устремлялись к последствиям и вновь, и вновь убивали эрцгерцога и Франца Фердинанда, стремились, чтобы повод совпал с причинами кризиса и вновь закончился войной...

Случаются войны женские, интимные настолько, что зрителям, в конфликте не участвующим, их сложно бывает понять.

Враги применяли оружие последнего, самого успешного действия.

- Дура! – Сказала покупательница. – Нет на Вас Хьюго Чареса! – Сказала она же, и добавила. - Никогда не дружила с собственной головой!

- Климакс! – Прозвучало случайным, ответным выстрелом в сторону, от девушки – кассирши, попало точно и в цель.

Покупательница ушла из хозяйственного магазина гневно, покупки забрала, сдачу забыла. Вторая боевая сторона - продавщица, испугалась тоже. Запись в «Книгу жалоб» оставалась грозным оружием возмездия...

Кассир прихорашивалась, лечила душевные раны и чувствовала себя растерянной. Из скрытых магазином динамиков по радио орал Хулио Иглесиас.

Причина раздора и повод для войны: Великой, случайной, женской - монета кризисов, стоимостью в пятьдесят копеек, осталась лежать на прилавке, в чашке для мелочи, невостребованной, ненужной никому...

- Лес, речка, поля - большая Россия, а жить в ней без ругани негде... – Решила случайная свидетельница мгновенного и пылкого конфликта. Она не смогла ни понять женскую обидную схватку, ни даже определиться в своих симпатиях к разным сторонам, от покупок отказалась, из магазина задумчиво вышла.

– А мелкие деньги, такие мелкие, как эта монетка, не являются ни поводом для схваток, ни источником ссор.– Продолжила она размышления. – Или отсутствие мелочи?

Наверное, причина конфликта в другом: скрытном и тайном, женском...

На подоконнике сидела кошка, громко мурлыкала, важно рассказывала:

- Только Собиратель Историй или Сказочник может увидеть начало Истории посреди разных досадных мелочей...

Улица города, устремляясь к весне, была растоптана узкими тропами, тонула в снегу, ледовых глыбах, сугробах. Сосульки висели на крышах. В это время дня город принадлежал женщинам.

...Подобно цирковым лошадкам в шорах, самостоятельно созданным из невероятных и ярких теней, в переулке гарцевала «зеленая молодежь», высоко поднимала стройные ноги, озабоченная созданием проявляющегося первично и стихийно, но собственного женского лица. Группа держалась вместе, не замечала никого вокруг, вышла к дороге, уселась в «маршрутное такси.»

Прошла молодая мать с лицом страдалицы и великой мученицы. Ее ребенок ругался и рыдал, коляска буксовала. Мамаша трудилась усердно, не замечала вокруг никого.

Прошла старушка, ступала осторожно, перебиралась через овраги и рытвины, помогала себе клюко́й.

Мужчины присутствовали в городе, но были на работе, существовали дома, лежали на диване, с газетой, перед телевизором, на улицах пока не появлялись.

Диковинный цветок развернулся над улицей, вытянутый Соискательницей Главной Колдовской степени из невообразимо - неведомого, далекого и колдовского мира.

Прошла мимо него Незнакомка. Высокая, с лицом мадонны, она закуталась в облако мехов, оставила длинный шлейф духов, томительных, протяжных, нежных...

Прошла женщина средних лет. Переставая верить собственным чарам, она стремилась сохранить хотя бы "приличное" женское лицо.

Женщины шли по городу, проходили его улицами, не смотрели наверх и в небо,

не замечали дивного цветка, значит, и не нуждались в нем.

Цветок мерцал, призывал, струился ароматами и красками.

- Что и требовалось доказать, - хмурилась волшебница и заносила в дневник результаты наблюдений. Ее тоже никто не замечал.

– Женщина существо земное. Она заметит ночью луну и небо в алмазах звезд, вздохнет озабоченно, попросит Спутника Жизни или Мужчину из собственной мечты, и он подарит ей… - Чародейка вздохнула снова, зарегистрировала происходящее, отметила переизбыток женских желаний перед Праздником Всеобщего и Женского Дня.

Творение начинающей ведьмы могло разрешить любую женскую беду. Не только создать красавицу, не столько дать привлекательность, но и решить проблемы глобальные, вернуть в подчинение мужчин, власть над ними и миром, безнадежно выпущенные в позднем Матриархате из - под босой и пыльной женской пятки...

Все, кто получили свободу, мужики и прочие, к несчастью, не вернулись потом под строгий женский каблучок.

- Отрицательный результат является результатом тоже, - сделала основной вывод колдунья и стала сворачивать свое творение, зачетный цветок, отпуская его невостребованным в собственный и жаркий мир.

Она отпускала осторожно, отщёлкивала постепенно: резинки, растяжки, прищепки, сворачивала нуль – колдовской переход в параллельный, чужой и жаркий мир. Цветок съежился, затем обвис.

...Случилось непредвиденное. Согревшись под лучами двух солнц: обыкновенного, пока еще неяркого, но весеннего, нашего и жаркого другого солнца, вдруг оказавшегося тоже рядом с ним, цветок согревался и отдавал тепло быстро. Он нагрел сосульки, часто и остро висящие на крыше.

Сосульки растаяли мгновенно. Ледяной душ окатил даму, гулявшую по улице вместе с косматой собачкой и дорогой дубленкой.

Получив заряд холодной энергетики, дама очеловечилась мгновенно, взвизгнула, выругалась, превратилась в обычную женщину и, перетаскивая следом за собой декоративного пса, укрылась рядом в магазине - универсаме, под кодовой местной кличкой «Пентагон».

Ведунья вскрикнула тоже. Она получила холодный разряд человеческих эмоций и разных женских сил и тоже побежала наперегонки с дамой, устремляясь в тепло магазина.

- Лечите подобное подобным, - рассеянно думала она же и получала первую экстренную помощь, от хозяйки гардероба, которая горячо сочувствовала женщинам, предлагала пострадавшим салфетки и сухие бумажные полотенца.

– Девушка - колдунья не увидела в магазине утренней злобной конфликтности и не понимала сейчас случившихся с магазином изменений.

- А Вы кого-то в зале ищете? – Спросила у нее Хозяйка Гардероба.

– Мы только сейчас заступили. Другая смена закончилась. Нам смену передала. А наша после обеда началась...

Общение в городе случайно, небрежно, бывает хаотическим. А женщины – существа нежные, особенные и особенно ранимые и вспыльчивые весной.

И невозможно понимать, после обычных, случайно сказанных слов, вдруг получая "на выходе": конфликт с собеседницей или слезы, скандал или примирение - чего же хотим мы нынче от собственной души...

Пострадавших отряхивали, расспрашивали. Женщины друг другу сочувствовали и передавали страшные, своевременно – весенние истории о сосульках - убийцах, которые слетали, иногда, острые и тяжелые, ледяными глыбами, с крыш.

Колдунья вышла из магазина, прощалась долго и душевно, «по - человечески» со своей нечаянной жертвой и вновь приобретенной знакомой, возможно, подругой, закончила свою кропотливую работу, отпустила цветок, осмотрела чистую крышу, теперь уже без сосулек, снега и льда.

Спасать город и его крыши от сосулек и льда оставалось заботой рабочих ЖКУ. Они торопились, отмечали праздники, поздравляли женщин: своих, собственных, родственниц и коллег, забыли о работе. И долго еще не вспомнят, переживая «послепраздничный похмельный синдром».

- А, значит, я работала не зря. – Поняла ведунья и стряхнула с рукава одинокую зазевавшуюся каплю, одну из тех, что радостно летели в стороны и приглашали всех поучаствовать в холодном душе или к дружескому соучастию в Чувствах и Душе́.

Капля, заискрилась, слетая вниз, напомнила...

Ведунья услышала тихие слова клятв о верности и дружбе всех женщин в магазине.

Затем и капля, и теплые воспоминания разлетелась на множество брызг, напоминая: В город уже пришла странная, между мирами и планетами неограниченная, но такая желанная весна...

Кошка историю мурлыкала долго, устала, вспрыгнула на форточку, сказала громко хозяйке:

- Мяу! – И ушла домой...

Воробьи чирикали морзянкой. В воздухе пахло весной ...