Ноги в горячем песке

Чьи мертвые ишаки?

Первое, что ощущаешь, когда прилетаешь в Среднюю Азию (Туркмения, Узбекистан — неважно) — это температурная разница. В любое время года. Говорят, раньше такой жары не было. Ну, раньше и деревья не такие большие были. А в Туркмении деревья растут не везде. Именно туда и переехала наша семья в 1982-м. Умер дорогой Леонид Ильич, английские войска высадились на Фольклендах, а мы приехали в Туркмению.

Прилетели мы в небольшой городок на берегу Каспия, однако жить нам предстояло в другом городе. Туда надо было ехать через пустыню на военном «уазике» с солдатиком-шофером в смешной панаме. Отец был военным, и начальство выделило ему штабную машину, чтобы встретить семью, то есть мою маму с моей недавно родившейся сестрой и, собственно, меня.

Дорога показалась мне очень длинной. Жара стояла невыносимая, к тому же меня в детстве в транспорте жутко укачивало: везде и всегда. Но, видимо, свой запас тошноты я оставил в самолете, в паре серых бумажных пакетов (предложила улыбчивая стюардесса) и поэтому всю дорогу я пялился через мутное стекло на унылый желтый пейзаж, который иногда разбавляли дохлые ишаки на обочине и перебегавшие дорогу вараны. К такому я не был готов и, глядя на курящего сигареты «Родопи» отца на переднем сидении, готовил в голове список вопросов типа: «Ядовитые ли эти большие ящерицы?», «А почему так жарко?», «А тут везде песок?» и «Чьи эти мертвые ишаки?».

В том городке мы прожили недолго, я успел лишь отучиться в первом классе и отца перевели в другой туркменский город — побольше, с трудным названием Чарджоу. И туда уже мы ехали на поезде. Поезд в Азии — всегда экстрим и приключение, даже в Советском Союзе. Не стал исключением и наш. Оказалось, что поезд почтовый, и мы останавливались на каждом полустанке или как сказала мама: «Каждому столбу кланяемся!». Меня это очень рассмешило, и я представил, как на станции все проводники и машинисты выходят и кланяются столбам у станции.

Ехали мы прямо по Каракумам. Сказать, что было жарко — ничего не сказать. В вагоне было грязно, некоторые стекла были выбиты и ночью дул ужасный сквозняк. К слову, в пустыне по ночам довольно свежо. Наше купе не было исключением в плане дыр в окнах. Благо, дырка была небольшая, и папа заткнул ее грязной подушкой. Так и ехали всю дорогу, с подушкой.

На некоторых станциях в разбитые и открытые окна вдруг начинали засовывать какие-то тюки и живых баранов. Проводники в засаленной форме кричали, бегали по вагону и выбрасывали несчастных баранов назад на перрон. Я, несмотря на строжайший запрет, слонялся по коридору и заглядывал в никогда не закрывающиеся двери купе нашего вагона. В одном сидели степенные бородатые старцы в полосатых халатах и тюбетейках, обмотанных чалмой, на коричневых морщинистых головах. У некоторых на халатах я заметил военные ордена. Они всю дорогу пили чай с лепешками и говорили, разумеется, не по-русски. Кипяток набирали в «титане» — большом баке, печь которого проводник топил дровами. Тогда один из стариков угостил меня куском желтого то ли сахара, то ли леденца. Я поблагодарил и смущенно убежал в свое купе, показав маме угощение. Она с сомнением посмотрела на леденец, из которого почему-то торчали нитки, и выбросила его в пакетик с мусором. Я с сожалением вздохнул, так и не узнав вкус знаменитого набата — кристаллического сахара с виноградным соком. Позже, я, конечно, вдоволь его наелся, как и всех остальных сладостей, которыми славится Средняя Азия, и поплатился зубами.

А пока я улегся на верхнюю полку и принялся читать новую книгу, которую мне подарил папа. Она называлась «Водители фрегатов», я до сих пор помню все истории, что в ней были описаны. Морские путешествия Магеллана и капитана Кука будоражили воображение. Наверное, с тех пор я стал мечтать о поездке в Индию (об этом мечтал юный Джеймс Кук, когда он пробрался на один из кораблей в порту).

Незаметно я заснул, несмотря на жару, возню и крики в вагоне, и постоянные остановки. А ночью я упал с полки.

Зеленые дорожки

Участь школьника везде одинакова: встань и иди. Так и я, одевшись и, забросив за спину ранец, выходил во двор, где собирались такие же «несчастные», с сонными лицами и нечесаными шевелюрами. Жили мы во втором военном городке возле военной части, где служил отец. Школа была примерно в километре от дома, но мне тогда это расстояние казалось весьма большим. Выйдя со двора, мы сначала шли вдоль бараков, где жили какие-то местные люди (в отличие от военгородка, где жили граждане со всего необъятного СССР). И каждое утро тамошние женщины зажигали огонь в глиняных тандырах. В них пекли лепешки, там же рядом, на ножках над костром стоял огромных размеров закопченный казан. Что там готовилось, я не видел, но запах перекаленного хлопкового масла и бараньего жира я запомнил на всю жизнь.

Миновав пахучий казан, мы продолжали путь вдоль частного сектора, который тянулся целый квартал. Мне нравилось заглядывать во дворы, благо, заборы там были низенькие, аккуратно побеленные. Почти в каждом дворе, как на юге виноград, росли мочалки, похожие на огромные огурцы (сначала я так и думал). Они свисали с зеленого потолка во дворах, и до них можно было дотянуться рукой и сорвать. Готовые мочалки, высушенные и с пришитыми ручками, продавали на рынке за какие-то смешные копейки.

Мы с друзьями учились в разных классах, но в школу ходили вместе и возвращаться тоже старались не поодиночке. Это было продиктовано непростыми взаимоотношениями с местными сверстниками, которые, почему-то, не питали к нам нежных чувств.

Вероятно, это пошло еще со времен Гражданской войны, когда Красная армия с переменным успехом гоняла по местным пескам банды басмачей. Прогнав прозападных бандитов за пределы Советского Туркестана, в Средней Азии установился мир и порядок — в глобальном понимании. А на бытовом уровне все было не так радужно и спокойно. И в первую очередь это чувствовали мы, дети военных, волей судьбы заброшенные в эти города, заносимые песками и нещадно палимые солнцем.

Справедливости ради надо сказать, что неприязнь была не во всём и не ко всем. Хулиганы были везде и всегда, но стабильно раз в неделю у нас случались бои с местными туркменскими детьми из соседней школы (свои нас почему-то не трогали), а также из детдома, который мы обходили за два квартала. Сражения чаще всего сводились к метанию в недругов засохших кусков земли, в более жестких случаях — камней. Типичный туркменский мальчишка выглядел довольно удручающе в нашем понимании: всегда босиком, замызганные штаны и рубаха (иногда и без рубахи), поголовно бритые под ноль из-за вшей. Отличительная черта — две блестящие зеленые полоски из соплей под носом. Это была какая-то константа, нерушимая, как минареты Самарканда. Если изумрудные полоски начинали свисать с верхней губы, происходила их корректировка путем слизывания языком. И вообще, с гигиеной и санитарией там дела обстояли не очень — процветали педикулез, чесотка. У многих из ушей шел гной (не знаю от чего) и эти дети ходили с ватой в ушах. На руках встречались так называемые «цыпки» — трещины на сухой коже. Мама постоянно говорила: «Женя, мой руки, а то цыпки будут!» И я мыл, конечно. И цыпок у меня не было.

А вшей избежать не удалось. И вот я сижу на табуретке, а мама мажет мне волосы вонючим керосином из бутылки, а затем надевает на голову полиэтиленовый пакет. Мне смешно, я давлюсь от смеха, закрывая нос пальцами. Мама тоже смеется, не пуская ко мне маленькую сестру, которой захотелось на голову такой же пакет.

Так вот, наши враги часто подкарауливали нас после занятий на полпути к нашему городку. Мы, конечно, были готовы к такому повороту и обманывали их, меняя маршрут возвращения. Этот путь был не менее опасным и был под строжайшим запретом. Все потому, что он проходил через довольно широкий и глубокий канал с мутной коричневой водой. Он носил название Дарья-баш и возле школы через него проходили две железные трубы, по которым можно было перебраться на другой берег, сократив путь домой вдвое. Согласно страшилкам, которые переходили среди детворы из поколения в поколение, один мальчик переходил по этим трубам и, конечно, упал в воду и утонул. Такая история, наверное, есть в каждом городе. Однажды, во время очередного обмена камнями, я метким выстрелом разбил голову какому-то туркменскому парнишке. Вскоре после моего возвращения домой в дверь постучали: на пороге стояла разъяренная туркменка, как выяснилось — мама бедняги. Она держала в руке его окровавленную шапку и очень ругалась. Мама не стала с ней спорить и сказала, что меня накажут и больше такого не повторится. Конечно, это повторилось. И не раз.

Но мы иногда пользовались этой дорогой, преследуя сразу несколько целей: с одной стороны избежать ненужного столкновения с воинственными лысыми аборигенами с зелеными дорожками под носами, а с другой — закрепить свой авторитет в дворовой иерархии.

На этом пути, сразу после канала, находилась небольшая пекарня, в которой мы покупали горячие ароматные лепешки, усыпанные кунжутом, что мама делать запрещала: «Не порти аппетит перед обедом!». Но я, конечно, съедал эту лепешку, запихивая в рот последний кусок уже входя во двор. А потом сидел и грустно смотрел в тарелку с борщом, который искренне ненавидел, а мама ворчала: «Опять хлеба наелся, поганец!». Если пытка борщом совпадала с приходом папы на обед, то к ворчанию мамы добавлялся его приговор: «Пока не съешь — из-за стола не встанешь!». И я продолжал сидеть, склонившись над тарелкой, разбавляя остывшую красную жижу слезами. В итоге, получив подзатыльник, я все-таки отправлялся в свою комнату делать уроки с вердиктом: «Никакой улицы!».

О, сколько горя и мучений приносили мне тогда эти слова! Современным детям не понять. На улице — друзья и подруги, приключения и опасности, поиски мелочи на остановках, чердаки и стройки, плавка свинца и бросание бутылок с карбидом в общественный туалет! Целый мир, который закрылся перед моим носом деревянной дверью нашей квартиры на первом этаже двухэтажного дома. И вот я сижу и учу неправильные глаголы: бринг-брот-брот, брейк-броук-броукен, бай-бот-бот.… А в это время друзья стучат в дверь и мама им отвечает: «Нет, Женя не выйдет, он делает уроки!». И такая тоска накатывает, что хочется швырнуть учебник английского на пол и выпрыгнуть в окно. Но на окне решетки, так что: бринг-брот-брот, брейк-броук-броукен, бай-бот-бот…

Солдатик, дай рыбки!

Ни с чем нельзя сравнить то чувство, когда ты выполнил все, что должен был сделать: уроки сделаны (кое-как), портфель собран, галстук поглажен. И вот, отпущенный на волю мамой, я вышел во двор, где меня ждал Валька — мой друг из параллельного класса. Валька сидел на столе под огромным тутовником и втыкал свой перочинный ножик в лавочку, раз за разом. Увидев меня, он сложил нож, сунул его в карман шорт и спросил:

— Ну, что? Готов?

— Готов, — ответил я неуверенно. — А нас точно не поймают?

— Не боись, — Валя сплюнул и махнул рукой, — идем скорее.

Сразу за нашим домом начинались сараи — деревянные двери были пронумерованы. У каждой квартиры был свой сарай, где хранился уголь и дрова, которыми мы топили квартиры недолгой туркменской зимой. Миновав сараи, мы пошли вдоль забора воинской части, в которой служили наши с Валькой отцы. Не дойдя до КПП, мы влезли в строящееся здание нового пропускного пункта и незамеченными вышли уже на территории части.

Надо сказать, что детям, да и вообще, посторонним в часть заходить было запрещено, и в случае нашей поимки у родителей будут неприятности. Но разве кто-то из нас об этом тогда думал? Мы осторожно шли вдоль побеленного кирпичного забора, скрытые длинным зданием какого-то склада. Горячий воздух тяжелыми волнами поднимался от бетонных дорожек. Вскоре мы с Валькой оказались у цели нашего путешествия — так называемого самолетного кладбища, как местная детвора называла это место. Во-первых, это был неиссякаемый источник магния, необходимого для производства взрывпакетов. Во-вторых, совершенно случайно, мы обнаружили там цистерну, в которую выбрасывали мусор со стрельбища. И вот там можно было найти кое-что покруче магния — капсюли от патронов! Однажды я нашел там кусок цепи с патронами от авиационной пушки. Гильзы были просверлены, но их ценность в мире моего милитаризованного детства меньше не становилась.

Итак, пробравшись мимо распиленных остовов самолетов, мы с Валькой ловко вскарабкались на цистерну и по очереди влезли в довольно широкую горловину. Внутри бочка была наполовину заполнена разным хламом: остатками каких-то авиационных приборов, бумагами, скоросшивателями и почему-то старыми ботинками. Капсюли искать было довольно трудно — надо было сначала добраться до железного дна и потом шарить руками в пыли и мусоре, выбирая желтые кругляши на ощупь. Поскольку на улице была поздняя весна, то температура воздуха днем уже давно поднималась за 30 градусов. Стенки цистерны были такие горячие, что прикасаться к ним было не очень приятно. Надо ли говорить, что внутри цистерны было ОЧЕНЬ жарко. Валька стащил майку и намотал ее на голову наподобие чалмы, которые носят местные старики. Я тоже снял рубашку и повязал ее на пояс.

Минут через десять, когда в наших карманах было достаточно капсюлей, мы, обливаясь потом, решили вылезать. Подойдя к люку, я подставил ящик и встал на него. Вдруг Валька схватил меня за руку и дернул вниз.

— Ты чего?! — вскрикнул, было, я и тут же осекся.

Снаружи послышались голоса. Они становились все ближе и ближе и вскоре мы смогли расслышать некоторые слова. Разговаривали то ли на туркменском, то ли на узбекском языке, но в речи проскакивали и слова, которые считались общеупотребительными в среде военных. Это был самый обычный русский мат. Мы притихли и прислушались. Вскоре кто-то залез на цистерну, а потом в отверстие вдруг посыпался мусор. Сообразив, что это всего лишь солдаты, которые пришли выбросить мусор, мы уселись прямо в кучу мусора на дне и стали ждать, пока они уйдут. А они, как назло, не уходили.

Жара становилась невыносимой, к тому же очень хотелось пить. Судя по запаху табачного дыма, солдаты закурили и не собирались никуда уходить. Я шепнул Вальке на ухо: «Слушай, давай вылезем?». Он покрутил пальцем у виска и замотал головой. От жары мне стало плохо, голова кружилась и затошнило. Я вспомнил, что ел на обед котлеты с макаронами и подумал, что еще немного, и я их снова увижу. И Валька тоже. Но вот мы услышали шарканье подкованных сапог, которое довольно быстро стихло. Выждав примерно минуту, мы, наконец, осмелились вылезти наружу. По близости не было ни души и вскоре мы, изнемогая от жары, шли обратно в сторону КПП.

На полпути Валька заметил солдат в курилке, и мы решили их обойти. На этот раз путь наш лежал мимо солдатской столовой, из которой дурно пахло тушеной капустой. Рядом с кухней, прямо на улице, стояла жаровня, похожая на длинный мангал, на которой солдат в белой рубахе и колпаке жарил на решетках рыбу.

— Солдатик, дай рыбки! — крикнул Валька.

Солдат, увидев нас, схватил палку и замахнулся:

— А ну, пошли отсюда, попрошайки! Вот я вам сейчас дам рыбки!

Мы, задыхаясь от смеха, припустили вдоль красной стены столовой, рискуя споткнуться и разбить колени о потрескавшийся от жары асфальт. Забежав за угол, мы вдоволь насмеялись и отдышались. Валька вдруг указал на канал с водой, который в Азии называют «арык». Вода была горячая и мутная. Мы сняли сандалии, и пошли по дну арыка, рискуя порезаться битым стеклом. В воде мельтешили жирные головастики, некоторые из которых уже были с лапками, но еще не успевшие отбросить хвосты. У нас было жестокое развлечение: мы хватали горстями головастиков и с размаху кидали несчастных о бетонную стену арыка, с интересом наблюдая, как из них вылетают кишки. Я до сих пор не знаю, зачем мы это делали. Наверное, из любопытства и по глупости. Поиздевавшись над несостоявшимися лягушками, мы вышли к строящемуся КПП. Там, к нашему удивлению, мы встретили наших приятелей — Костю и Лешку. Они задумчиво сидели в одной из комнат с кирпичными стенами и шептались. Увидев нас, они сначала испугались, а потом показали то, для чего они залезли сюда. На земле лежала круглая зеленая металлическая штука, похожая на блин.

— Это что, мина? — спросил я ребят.

— Ага, точно, — сказал Валька, — противотанковая! Я по телевизору такую видел!

— Сам ты мина, — сказал, скривившись, Костя, — не знаешь, так молчи!

— А сам-то знаешь? — спросил Валька.

— Знаю, это дымовая шашка!

— И с чего ты взял?

— Там написано, умник! — ответил Лешка, — читать умеешь?

Валька встал на колени и принялся читать мелкий шрифт на боку блина. Затем поднялся и, отряхнув пыль и кирпичную крошку с колен, сказал:

— Ну, точно, шашка. И где вы ее раздобыли?

— Не твое дело, — ответил Костя, — у вас спички есть?

— Вы ее зажечь хотите? — спросил я. — Может, ну ее?

— Если боишься, иди домой! — сказал Лешка.

— Ну и пойду, — обиделся я, — сами ее зажигайте, нужна мне ваша шашка.

Я влез в оконный проем, свесил ноги наружу, но прыгать не спешил — Валька достал коробок со спичками и протянул его Костику. Тот зажег спичку и поднес ее к фитилю в центре шашки. Однако ничего не произошло, спичка погасла, и Костик зажег следующую, так же безуспешно.

— Охотничьи спички нужны, наверное, — сказал Лешка. — У папы дома есть, но я не пойду, мать загонит!

— Дай мне, — сказал Валька и выхватил спички у Костика. Он взял коробок и резко провел «чиркалкой» по фитилю — тот вдруг брызнул искрами, раздался глухой хлопок и из шашки повалил густой и едкий желто-белый дым. Стройка мгновенно скрылась в клубах дыма, в которых, натыкаясь друг на друга, в панике метались мои товарищи. Я мгновенно спрыгнул вниз, сильно ударившись о землю. От испуга я ничего не почувствовал — быстрее ветра я помчался домой и уже через пару минут был дома. Мамы не было на мое счастье — она ушла гулять с младшей сестрой, ключ от квартиры лежал по обыкновению под ковриком у двери. К приходу мамы я с деловым видом сидел в своей комнате и читал «Таинственный остров» Верна.

История получила продолжение через пару часов, когда домой пришел отец в сопровождении нескольких офицеров. Они строго посмотрели на меня и спросили, не был ли я сегодня в районе КПП части. Я, разумеется, соврал, заявив, не моргнув, что весь день был дома и читал книги, указав на стол в комнате как бы в подтверждение своих слов. Папин взгляд не обещал ничего хорошего. Один из офицеров вдруг подошел ко мне и стал зачем-то нюхать мою рубашку. Затем он покачал головой и военные ушли. Настала папина очередь нюхать рубашку. Мама в недоумении смотрела за его манипуляциями. Наконец, он стащил сапоги, снял портупею и сказал:

— Понимаешь, Тань, сегодня эти поганцы дымовую шашку подожгли возле КПП! Дым на всю часть стоял! Настоящее чэпэ! Командир в ярости! Двоих нашли, по запаху одежды! — отце повернулся ко мне и строго сказал, — твои друзья, между прочим! Надводнюк и Тимошенко! Ты ведь был там?

Я от страха онемел и смотрел себе под ноги. В голове у меня промелькнула лишь одна мысль — мне очень повезло, что я сидел в окне и быстро спрыгнул, не успев провоняться этой проклятой шашкой!

— Иди в свою комнату, — сказал отец, — будешь наказан! Три дня без улицы!

Я, не веря собственному счастью, кивнул и бросился в комнату, закрыв за собой дверь. Вечером пришел Валька. Он был как всегда беспечен, и все время смеялся, вполголоса вспоминая, как они метались в дыму по КПП в поиске выхода. Мне было не до смеха. Позже мы узнали, что Костика и Лешку вместе с родителями вызывали к командиру части для беседы. К их чести надо сказать, что нас с Валькой они не сдали. А происхождение шашки так и осталось тайной. Следующие три дня, сидя дома, я точил найденный кусок магния и, когда я «освободился», то в моем арсенале было штук десять взрывпакетов, которыми я поделился с Костиком и Лешкой, в качестве компенсации. Они просидели под домашним арестом почти месяц.

Баня

Я сижу и копаюсь в шкафу — ищи чистые трусы и майку. Поиски затянулись, и мне пришлось вытащить на пол все содержимое ящика. Этот процесс поиска одежды я пронесу через всю жизнь. В итоге пришла мама и словно знаменитый фокусник Амаяк Акопян одним движением руки выхватила из кучи искомое, посмотрев на меня с укоризной. Я вздохнул и пошел одеваться.

Сегодня суббота — банный день. Бытовые условия в нашем военном городке были спартанские: топили углем зимой голландскую печь, в ванной стоял дровяной «титан» (и то не у всех!), в котором мы грели воду для купания и стирки, газ привозил в баллонах старенький «зилок». Поэтому несколько раз в месяц мы совершали «банный поход» в городской банно-прачечный комбинат, который располагался в нескольких кварталах от нашего дома.

И вот, собрав сумки с полотенцами, шампунями, порошком (мама еще умудрялась и постирать что-то из вещей), мочалками, что во множестве росли в соседних дворах, мы вышли из дома. Папа с большой сумкой в одной руке и сигаретой в другой, неторопливо возглавлял нашу процессию. Мама катила коляску с сестрой по неровному асфальту, местами исчезавшему, а я вышагивал позади, иногда украдкой пиная зеленые «яблоки» маклюры. К слову, маклюра — это было первое дерево, приведшее меня в восторг в Средней Азии. Точнее, не само дерево, а его плоды — зеленые и круглые, размером с грейпфрут. Они были несъедобные и мы часто играли ими в футбол, если обладателя мяча загоняли домой. От этих игр наша обувь принимала ужасный вид, так как плоды давали белый липкий сок, который, смешиваясь с пылью, плотной коркой покрывал наши кеды и сандалии к полнейшему ужасу родителей.

Здание бани — отдельная тема. Одноэтажное облезлое здание с замазанными белой краской окнами и дымящей трубой на заднем дворе. Внутри холл с серыми бетонными полами, пахнущими хлоркой. Получив номерок, мы идем по сырому коридору, освещенному парой тусклых лампочек без плафонов. Баня состоит из двух общих «помывочных» залов — мужского и женского. Мы идем дальше, к отдельным «кабинам», где моются семьями. Найдя нужный номер, мы заходим внутрь, закрыв тяжелую, обитую жестью дверь на крючок. На бетонной лавке все того же серого цвета нас ждут помятые жестяные «шайки» — банные тазики.

Мы без стеснения разделись и принялись с усердием намыливаться. Сестру усадили в тазик к ее несказанной радости. Воду набирали из древних, кажется еще дореволюционных кранов с деревянными рычагами вместо «барашков». Вода била сильным напором, напоминая аварийный порыв трубы на магистрали. Пока мама мыла сестре волосы детским шампунем «Кря-Кря», папа тер меня мочалкой, приговаривая: «Шея черная, как шахтера!» Я никогда не видел шахтеров,а тем более их шеи, но подспудно понимал, что шеи у шахтеров должны быть черными, как уголь. В нашей кабинке стоит настоящая ванна, но купаться там нам с сестрой родители не разрешали: «Мало ли кто там мылся!».

Наконец, водные процедуры закончились, мама быстренько простирнула принесенные вещи и мы стали собираться. Одежда с трудом надевается на влажное тело и мама, поручив сестру папе, стала одергивать на мне прилипшую майку, ругаясь вполголоса.

И вот вы идем уже назад, чистые, влажные и разморенные после горячей воды. У мамы на голове полотенце, которого она совершенно не стесняется — от бани все женщины идут домой в таком виде. Папа снова закурил и стал рассказывать мне, как в их части начальник штаба приказал избавиться от ворон. Для этого офицеры застрелили несколько несчастных птиц и развесили их черные трупики на деревьях (я потом сам ходил на них посмотреть с друзьями). Зрелище было довольно жуткое. Ворон действительно стало меньше. На мой резонный вопрос: «А чем мешали вороны?» папа ответил: «Они гадили на центральную аллею, по которой ездит начальство».

Дома папа сообщил, что ночью «уходит в наряд». Это означало, что я должен исполнить свою почетную и любимую обязанность — начистить папины сапоги кремом до блеска. Делала я это с каким-то упоением, мне нравился запах сапожного крема. Вдоволь намахавшись щеткой до боли в руках, я по очереди надел казавшиеся огромными сапоги и натирал их до блеска специальной фланелевой тряпкой. Папа в это время сидел на лоджии и курил, время от времени бросая на меня довольные взгляды.

Я аккуратно поставил сапоги у двери и поспешил к отцу с докладом:

— Товарищ старший лейтенант, — выпалил я, отдавая честь по-военному, — ваши сапоги к наряду готовы!

— К пустой голове руку не прикладывают, — усмехнулся отец, дымя сигаретой.

— А куда ее тогда? — растерянно спросил я.

— Руки по швам! Смирррна! — вдруг крикнул папа командирским голосом.

Я оторопел и замер, прижав руки по бокам. Отец вдруг стал каким-то чужим дядей. «Наверное, он так вот с солдатами разговаривает» — мелькнуло у меня в голове. Но он тут же улыбнулся и сказал:

— Спасибо, сынок, иди, гуляй. А хотя постой — хочешь, научу портянки наматывать?

Хотел ли я? Конечно, хотел. Папа затушил окурок в тяжелой хрустальной пепельнице и, махнув рукой, сказал: «Пойдем».

Следующие полчаса я безуспешно пытался повторить то, как папа наматывает на ногу портянку. Со стороны это выглядело довольно просто и легко, но на деле у меня на ноге получался ком ткани, непременно сползавший вниз. Освоил это дело я через неделю. А спустя годы, когда я поступил в военное училище и нам всем выдали портянки и сапоги, я вспомнил эту науку и поблагодарил папу. Ведь те, кто портянки не умел наматывать, растерли ноги до волдырей.

В коридор вышла мама и спросила, не пора ли мне спать, а папе в патруль. Я, конечно, сказал, что не пора, сонно зевнув. Через полчаса я уже сладко спал.

Держи вора!

Одна из самых острых проблем в детстве — как бы не загнали домой! Поэтому мы старались продержаться на улице как можно дольше. Но при этом возникала другая проблема — надо что-то есть. Благо, в разное время года на деревьях можно было найти самые разные плоды: джуду (джиду), тутовник, виноград и прочее. Мы объедались этим всем, страдая от поноса. Если у кого-то находились деньги, то можно было купить лепешки, которые мы запивали водой из колонки во дворе.

А еще возле ЖД вокзала продавали местное мороженое. Поскольку молочная промышленность в Средней Азии была не на высоте, то с молоком всегда были проблемы. Мороженое продавали в несъедобных вафельных стаканчиках темно-коричневого цвета. Само «мороженное» представляло собой сладкую белую массу с колючими кусочками льда. Вафельные стаканчики выбрасывались в ближайший арык на радость тамошним обитателям. Но мы были рады и такому. Кстати, мама, иногда, делала мороженое дома, в специальной электрической мороженице, которое было намного вкуснее покупного.

Еще в качестве уличного питания рассматривался вариант выноса хлеба из дома кем-то, у кого дома никого из родителей не было. Хлеб делился поровну на всех, даже на малышей. Если в нашем распоряженииоказывалась колбаса (редко), ты ее непременно надо было поджарить на костре.

Но были и более экстремальные варианты: сладкий «мед» из стручков акации, которые в большом количестве росли в нашем городке. Но самое страшное, что мне доводилось есть, это обожженные голубиные перья! Все было очень просто: находишь несколько перьев, сжигаешь на горящей спичке (коробок всегда в кармане) оперение и грызешь эту черную гарь. Этот вкус я запомнил на всю жизнь. Он мне потом попадался, когда кто-то сжигал шашлык, выпив лишнего.

И вот я сижу как-то вечером на ветке огромного тутовника, что рос у нас во дворе. Уже давно стемнело и все друзья так или иначе разошлись по домам. Я сидел на толстом суку в гордом одиночестве, среди стрекота сверчков, раздумывая над тем, стоит ли идти тоже домой или съесть еще пару горстей сладких ягод.

И тут я заметил, как в наш подъезд скользнули две фигуры. Всех жильцов я знал и сразу определил, что зашли не местные. Через минуту парочка мужчин вышла, катя перед собой детскую коляску. Нашу коляску!

Я остолбенел, а спустя мгновение закричал:

— Эй! Это наша коляска!

Колясочные воры, словно спринтеры по выстрелу судьи, сорвались с места. Коляска подпрыгивала и дребезжала. Через мгновение они скрылись в темноте, а я, рыдая, спрыгнул с дерева и помчался домой.

Надо сказать, что довольно быстро приехала милиция в желтом уазике. Мы с папой сели в машину и около получаса колесили по району в поисках воров (я должен был опознать похитителей). Однако мы их так и не нашли. На утро похищение коляски стало главной темой дня, а я в красках, каждый раз привирая, рассказывал о жутком ночном происшествии. В последней версии рассказа у преступников в руках были нож и пистолет, а когда я ехал в милицейском уазике, мне дали настоящий автомат. Верили не все. Но это было и неважно.

Землетрясение

В Чарджоу часто случались пыльные бури и землетрясения, дело обычное. Когда город накрывал желтый туман, то занятия в школах, к нашей несказанной радости, отменялись. Песок был везде: на полу в квартире, в постели, в обуви и даже скрипел на зубах во время еды и сыпался из волос. Если поднимался сильный ветер, то мелкий песок просачивался сквозь оконные рамы, насыпаясь аккуратными холмиками на подоконниках. Бороться с ним было бесполезно, и мама обреченно ждала окончания стихийного бедствия, чтобы устроить генеральную уборку.

С землетрясениями было все серьезнее и одновременно интереснее. При сильных толчках в школу мы также не ходили и торчали дотемна на улице, слушая гул из недр земли, приложив ухо к торчащей посередине двора трубе неизвестного назначения. Толчки случались довольно сильные, с качанием люстр и звоном посуды в сервантах. Однажды даже тарелки выпали из шкафа на кухне и разбились.

Одно такое землетрясение совпало с каким-то праздником — мама задумала испечь торт и поставила вариться на кухне сгущенку. Как известно, варить ее надо довольно долго, а, следовательно, легко про нее забыть. Особенно, если у тебя сын-двоечник, ни хрена не понимающий математику, и маленькая дочка, сующая свой маленький нос куда не просят.

И вот, я сижу и пытаюсь решить очередную задачу, заливая слезами тетрадь, в то время как мама с моей сестрой на коленях грозно следит за ходом моих мыслей (коих и нет вовсе). А потом прозвучал взрыв. Мама, конечно, сразу поняла, в чем дело, а я подумал, что вот оно — ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ! Сейчас дом рухнет! Тем более что вчера толчки были довольно чувствительные, и мы провели на улице полночи. Мама с сестрой наперевес помчалась на кухню, а я за ней.

Нашему взору предстала довольно странная картина: коричневые пятна сгущенки красивыми брызгами покрывали стены и потолок кухни, а на плите в кастрюле без воды стояла развороченная банка. Мама выключила газ, и я занялся, как сейчас говорят спасатели, «ликвидацией последствий ЧС» — собирал сгущенку со стен ложкой и тут же отправлял ее в рот. Торт мама сделала с обычной сгущенкой.

Разумеется, я тут же, улучив момент, убежал во двор, чтобы поделиться с друзьями подробностями взрыва банки со сгущенкой, тем более что его слышали даже на улице. Мне все завидовали, так как я умудрился съесть почти всю сгущенку в одно лицо. Почти всю — потому что некоторая часть осталась на потолке, куда я не достал. Это пятно так и осталось, когда мы уезжали из этой квартиры.

После обеда с работы пришел папа и загнал меня домой — он вечером шел в патруль и чистку сапогов никто не отменял. По пути я рассказал ему о происшествии со сгущенкой, на что он серьезно сказал, что хорошо, что в этот момент на кухне никого не было. Я об этом даже и не подумал.

Вечер прошел как обычно: папа ушел в наряд в начищенных сапогах, мама вымыла нас с сестрой в большом тазу и уложила спать. А ночью началось землетрясение. Но узнал я об этом гораздо позже, утром. После первых толчков, когда, словно сирена при налете вражеской авиации, зазвенел хрусталь, мама ворвалась в нашу с сестрой комнату, толкнула меня (это я узнал с ее слов потом), схватила сестру и выбежала на улицу. Она была уверена, что я тоже выбежал. А я не выбежал. Я перевернулся на другой бок и сладко заснул под гул земли и перезвон фужеров в серванте. Тот факт, что я пишу эти строки, говорит о том, что ничего ужасного тогда не случилось и меня не засыпало обломками нашего дома из ракушечных блоков. Можно представить ужас мамы, когда она вернулась домой и увидела меня мирно спящим в своей кровати.

На следующий день, видимо, в качестве компенсации, мне были выдана энная сумма денег, и мы с друзьями решили пойти в кино. Фильмы крутили в офицерском клубе, который был расположен в первом городке (мы жили во втором), который находился с другой стороны воинской части. Кратчайший путь — через часть, но пропускали нас не всегда. На этот раз удача нам улыбнулась, и вот мы вышагиваем по главной аллее, на деревьях которой развешаны истлевшие трупы ворон. Но нас занимает другое, а именно — фильм «Седьмое путешествие Синдбада» 1958 года выпуска! Его мы еще не смотрели, в отличие от других лент, которые мы любили и знали наизусть. Самым любимым был фильм «Волшебная лампа Аладдина», его показывали чаще остальных.

Кроме того, в вестибюле клуба можно было купить жевательные резинки отечественного производства (РотФронт): клубничную, апельсиновую, малиновую и самую отвратную — «Кофейный аромат». Однако через пару минут жевания сладость и вкус пропадали напрочь, и нам приходилось «продлевать» их жизнь, подсыпая сахар. В моде также было окрашивание жвачек в разные цвета. Делалось это так: на жвачку аккуратно лезвием стачивался грифель карандаша желаемого цвета и вуаля — у тебя цветная жвачка! Но пузыри из них все равно надуть было невозможно, что нас очень расстраивало, так как из заграничных жвачек пузыри надувались. Но импортный «бубльгум» был очень редок в наших краях, появился он лишь после того как началась перестройка и открылись границы, из-за которых на наши прилавки потекли всевозможные «дональды», «турбо», «чинчин» и иже с ними. А пока мы жевали клубничную, и смотрели, как бесстрашный Синдбад сражается с ужасным циклопом, который потом будет мне сниться в кошмарах. Кстати, потом я как-то пошел с родителями на «Кинг-Конга» и не спал пару ночей, боясь, что огромная горилла засунет свою ужасную волосатую лапу в окно и схватит меня. На втором месте по популярности был отечественный боевик «Белое солнце пустыни», сразу за ним шел японский ужастик «Легенда о динозавре».

Возвращались мы уже в темноте, горячо обсуждая варианты уничтожения всевозможных драконов, ящеров, циклопов и прочей нечисти. Сошлись на том, что ничего круче атомной бомбы нет.

Землетрясение

В Чарджоу часто случались пыльные бури и землетрясения, дело обычное. Когда город накрывал желтый туман, то занятия в школах, к нашей несказанной радости, отменялись. Песок был везде: на полу в квартире, в постели, в обуви и даже скрипел на зубах во время еды и сыпался из волос. Если поднимался сильный ветер, то мелкий песок просачивался сквозь оконные рамы, насыпаясь аккуратными холмиками на подоконниках. Бороться с ним было бесполезно, и мама обреченно ждала окончания стихийного бедствия, чтобы устроить генеральную уборку.

С землетрясениями было все серьезнее и одновременно интереснее. При сильных толчках в школу мы также не ходили и торчали дотемна на улице, слушая гул из недр земли, приложив ухо к торчащей посередине двора трубе неизвестного назначения. Толчки случались довольно сильные, с качанием люстр и звоном посуды в сервантах. Однажды даже тарелки выпали из шкафа на кухне и разбились.

Одно такое землетрясение совпало с каким-то праздником — мама задумала испечь торт и поставила вариться на кухне сгущенку. Как известно, варить ее надо довольно долго, а, следовательно, легко про нее забыть. Особенно, если у тебя сын-двоечник, ни хрена не понимающий математику, и маленькая дочка, сующая свой маленький нос куда не просят.

И вот, я сижу и пытаюсь решить очередную задачу, заливая слезами тетрадь, в то время как мама с моей сестрой на коленях грозно следит за ходом моих мыслей (коих и нет вовсе). А потом прозвучал взрыв. Мама, конечно, сразу поняла, в чем дело, а я подумал, что вот оно — ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ! Сейчас дом рухнет! Тем более что вчера толчки были довольно чувствительные, и мы провели на улице полночи. Мама с сестрой наперевес помчалась на кухню, а я за ней.

Нашему взору предстала довольно странная картина: коричневые пятна сгущенки красивыми брызгами покрывали стены и потолок кухни, а на плите в кастрюле без воды стояла развороченная банка. Мама выключила газ, и я занялся, как сейчас говорят спасатели, «ликвидацией последствий ЧС» — собирал сгущенку со стен ложкой и тут же отправлял ее в рот. Торт мама сделала с обычной сгущенкой.

Разумеется, я тут же, улучив момент, убежал во двор, чтобы поделиться с друзьями подробностями взрыва банки со сгущенкой, тем более что его слышали даже на улице. Мне все завидовали, так как я умудрился съесть почти всю сгущенку в одно лицо. Почти всю — потому что некоторая часть осталась на потолке, куда я не достал. Это пятно так и осталось, когда мы уезжали из этой квартиры.

После обеда с работы пришел папа и загнал меня домой — он вечером шел в патруль и чистку сапогов никто не отменял. По пути я рассказал ему о происшествии со сгущенкой, на что он серьезно сказал, что хорошо, что в этот момент на кухне никого не было. Я об этом даже и не подумал.

Вечер прошел как обычно: папа ушел в наряд в начищенных сапогах, мама вымыла нас с сестрой в большом тазу и уложила спать. А ночью началось землетрясение. Но узнал я об этом гораздо позже, утром. После первых толчков, когда, словно сирена при налете вражеской авиации, зазвенел хрусталь, мама ворвалась в нашу с сестрой комнату, толкнула меня (это я узнал с ее слов потом), схватила сестру и выбежала на улицу. Она была уверена, что я тоже выбежал. А я не выбежал. Я перевернулся на другой бок и сладко заснул под гул земли и перезвон фужеров в серванте. Тот факт, что я пишу эти строки, говорит о том, что ничего ужасного тогда не случилось и меня не засыпало обломками нашего дома из ракушечных блоков. Можно представить ужас мамы, когда она вернулась домой и увидела меня мирно спящим в своей кровати.

На следующий день, видимо, в качестве компенсации, мне были выдана энная сумма денег, и мы с друзьями решили пойти в кино. Фильмы крутили в офицерском клубе, который был расположен в первом городке (мы жили во втором), который находился с другой стороны воинской части. Кратчайший путь — через часть, но пропускали нас не всегда. На этот раз удача нам улыбнулась, и вот мы вышагиваем по главной аллее, на деревьях которой развешаны истлевшие трупы ворон. Но нас занимает другое, а именно — фильм «Седьмое путешествие Синдбада» 1958 года выпуска! Его мы еще не смотрели, в отличие от других лент, которые мы любили и знали наизусть. Самым любимым был фильм «Волшебная лампа Аладдина», его показывали чаще остальных.

Кроме того, в вестибюле клуба можно было купить жевательные резинки отечественного производства (РотФронт): клубничную, апельсиновую, малиновую и самую отвратную — «Кофейный аромат». Однако через пару минут жевания сладость и вкус пропадали напрочь, и нам приходилось «продлевать» их жизнь, подсыпая сахар. В моде также было окрашивание жвачек в разные цвета. Делалось это так: на жвачку аккуратно лезвием стачивался грифель карандаша желаемого цвета и вуаля — у тебя цветная жвачка! Но пузыри из них все равно надуть было невозможно, что нас очень расстраивало, так как из заграничных жвачек пузыри надувались. Но импортный «бубльгум» был очень редок в наших краях, появился он лишь после того как началась перестройка и открылись границы, из-за которых на наши прилавки потекли всевозможные «дональды», «турбо», «чинчин» и иже с ними. А пока мы жевали клубничную, и смотрели, как бесстрашный Синдбад сражается с ужасным циклопом, который потом будет мне сниться в кошмарах. Кстати, потом я как-то пошел с родителями на «Кинг-Конга» и не спал пару ночей, боясь, что огромная горилла засунет свою ужасную волосатую лапу в окно и схватит меня. На втором месте по популярности был отечественный боевик «Белое солнце пустыни», сразу за ним шел японский ужастик «Легенда о динозавре».

Возвращались мы уже в темноте, горячо обсуждая варианты уничтожения всевозможных драконов, ящеров, циклопов и прочей нечисти. Сошлись на том, что ничего круче атомной бомбы нет.

Про пробки

Воскресным утром я проснулся довольно поздно, часов в девять. Дома никого не было — папа пропадал на службе, а мама с сестрой ушли в магазин. Я повалялся немного в постели, потом умылся, съел найденную в сковородке холодную жареную колбасу и выбежал во двор, оставив ключ под ковриком.

Валька уже ждал меня, привычно ковыряя ножиком лавочку. Увидев меня, он оживился и сказал:

— Ну, наконец-то! Сколько можно спать? Идем сегодня? Воскресенье же!

— Куда? — непонимающе спросил я, застегивая сандалии.

— Как — куда? На стройку, за пробками! Там выходной сегодня, никого не будет!

Я замялся, живо представив, как сторож гонится за нами по стройке с ружьем, заряженным солью (мы все были в этом уверены).

— А это далеко? — спросил я.

— Да тут рядом, у вокзала, — ответил Валька, — идем?

— Ладно, — нехотя согласился я и добавил, — если там будет сторож, то не пойдем!

— Не бойся, убежим, — сказал уверенно Валька и быстро зашагал со двора.

Я поплелся за ним, предчувствуя беду. Мы шли по дороге в сторону вокзала, предвкушая богатую добычу. Тут надо пояснить, за чем именно мы шли: одна из самых популярных игр во дворе были «пробки». Дли игры подходили колпачки от парфюмерных флаконов, тюбиков с зубной пастой (самые распространенные и менее ценные), но самые крутые были ручки с рычагов различных автомобилей и прочей техники. Самый маленький шарик оценивался в 25 баллов, дальше шли побольше — 50 и 100 соответственно, они были редкостью. Еще была мечта у каждого мальчишки — так называемая «луковица», ручка на фаре-искателе с военного уазика.

Разумеется, все они добывались злодейским методом. Вот и мы направили свои ноги в потертых сандалиях в сторону ближайшей стройки, где рассчитывали поживиться пробками. Как говорили пацаны, на бульдозерах везде стояли «сотки», а на кранах «пятидесятки».

Немного не доходя до ЖД вокзала, мы свернули налево, вдоль гаражей. Вскоре показались кирпичные стены строящегося здания с различной техникой. Сторожа видно не было, и мы беспрепятственно зашли на территорию, благо забор отсутствовал как таковой. Я полез в кабину ближайшего автокрана, однако она оказалась запертой. Вальке повезло больше — он довольный сидел в кабине трактора и откручивал ручки с рычагов. Но тут я увидел, что у крана есть рычаги снаружи и радостный тоже принялся их откручивать. Поддавались не все.

Открутив все, что смог, я прокрался к Вальке — тот мучился с последней «соткой», которая никак не поддавалась.

— Ну, ты чего так долго? — шепотом спросил я, — давай быстрее! Вдруг сторож придет?!

— Да подожди, сейчас, — пыхтел Валька, ухватившись за рычаг, — лучше помоги!

Я попробовал провернуть большой круглый шар, но он сидел крепко.

— Нет, не выйдет, идем, — вздохнул я.

— Есть одно средство, — вдруг сказал Валька загадочно.

— Какое?

— Отойди-ка, — прошептал Валька и стал расстегивать шорты.

— Ты чего? — спросил я удивленно.

— Надо на нее поссать и она открутится! — сказал Валька.

Я еле успел отскочить, как струя Валькиной мочи ударила точно в рычаг, Валька при этом хихикал и корчил рожи. Я плюнул и спрыгнул на землю. Через минуту довольная Валькина физиономия показалась из кабины, в руке он держал мокрую пробку.

— Ну, что я говорил?! — крикнул он.

— Да тише ты, не ори, — зашипел я. — Идем уже.

Мы только собрались ретироваться тем же путем, которым пришли, но вдруг из-за здания вышел старик в полосатом халате и кирзовых сапогах. «Сторож!» — мелькнуло у меня в голове, я дернул Вальку за руку и мы уселись за гусеницей бульдозера. Старик постоял минуту, затем закурил папиросу и сел на деревянную катушку из-под кабеля.

— Блин, — прошептал Валька, — теперь тут не пройти. Надо с другой стороны выходить. Идем.

Мы осторожно, нагибаясь, словно заправские грабители, двинулись к зданию и скрылись в одном из подъездов. Выйдя с другой стороны, мы увидели, что забор там был и довольно высокий. В углу площадки стоял вагончик, видимо, сторожка или бытовка для строителей. Валька зачем-то двинулся к ней. Я не успел ничего сказать, как Валька открыл дверь и вошел внутрь. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

— Ты зачем сюда залез? — зло спросил я Вальку.

— Посидим тут, — ответил он как всегда беспечно.

— Ты чокнутый? — совсем разозлился я, — это же сторожка! Он сейчас сюда точно придет!

— Не придет, смотри, — он кивнул головой, — тут нет ничего, даже стекло вон выбито в окне.

И тут мы услышали шаркающие шаги. Мы замерли и прислушались — шаги приближались. А потом мы услышали каркающий крик:

— Эй! Кто там есть?! А ну выходи по одному! Ножик есть? Выкидывай!

Я думал, что умру от страха. Коленки задрожали, голова закружилась и подкатила тошнота. И тут я услышал дикий визг вперемешку с хохотом — это Валька ринулся в сторону окна. Дальше все было как в замедленном кино — Валька исчез в оконном проеме и закричал снаружи:

— Жека, давай сюда скорее!

Я в ужасе полез в окно, слыша за спиной ругань сторожа. Прыгая из окна, я зацепился сандалией за какой-то гвоздь, и полетел вниз головой как раз на битые стекла под окном. Приземление вышло точно на нос, так как руки выставить я не успел. Валька тут же схватил меня за руку, и мы помчались прочь со стройплощадки под хохот моего друга и проклятия старика-сторожа. При падении я растерял почти все пробки, что меня весьма расстроило. Валька улыбнулся и протянул мне «сотку» со словами:

— Это которая обоссаная, дома помоешь! Да бери, она высохла уже! Тебе умыться надо, вообще-то.

Он сунул ее мне в карман и, насвистывая, пошел в сторону вокзала.

— Зачем? — спросил я.

— У тебя вся рожа в крови!

Нос действительно болел и саднил. Дойдя до ближайшей колонки, я умылся, а Валька сорвал подорожник, плюнул на него и прилепил мне на нос со словами: «Он кровь остановит, снимем через пять минут».

Тем временем мы оказались возле вокзала. Уже был слышен гнусавый голос диспетчера, сообщавший на русском и туркменском о прибытии поездов и маневровых работах на путях.

— Куда теперь пойдем? — спросил я, снимая с носа подорожник с засохшей кровью, — домой?

— Нет, пойдем на вокзал, — сказал Валька, — мне говорили, что на вагонах тоже можно пробки найти.

— Ладно, — вздохнул я, — только проверим и сразу назад. Не хватало еще под поезд попасть!

Мы обошли здание вокзала и двинулись вдоль товарного состава, внимательно осматривая каждый вагон, но пробок нигде не было. И все-таки сегодня был не наш день — сзади мы услышали окрик:

— Ребята? Вы что тут делаете?

Мы повернулись и увидели какого-то мужика в черной форме с молотком в руках. Он быстро приближался к нам. И снова Валька первый сорвался с места с криком: «Бежииим!» Я помчался за ним, назад мы даже не смотрели. Пробежав метров сто, я оглянулся и никого не увидел. Валька все еще бежал и я крикнул ему, чтобы он остановился. Он резко развернулся и вдруг полез под вагон, скрывшись из виду. Я, закатив глаза, выдохнул: «Да что же такое?» и тоже полез под вагон. Оказавшись с другой стороны состава, я увидел необычную картину: шагав в десяти от меня, между вагонами, на щебенке сидела на корточках и справляла малую нужду толстая цыганка. То, что это была цыганка, я безошибочно определил по подобранным разноцветным юбкам и платку с блестящими бусами в виде монет. Она беззастенчиво смотрела на меня, продолжая свое дело и улыбаясь золотыми зубами. Затем она встала, поправила юбки, повернулась и пошла прочь. Вальки нигде не было видно.

Вернулся во двор я в одиночестве. Валька уже был там и с упоением рассказывал собравшимся друзьям о нашем приключении. Спрятав добытые пробки в «тайном месте» (за сараями, в старом ведре), мы отправились смотреть, как ассенизаторская машина, в простонародии — говнокачка, выкачивала дерьмо из общественного туалета, в который мы ходили всем городком. Надо сказать, что туалетов в квартирах у нас не было, для малой нужды, а иногда и для большой, мы использовали ведра и горшки, которые потом выносили в уличный сортир.

Сам сортир представлял собой удручающее зрелище: кирпичное здание с деревянными дверями на обе стороны без разделения на М и Ж. Когда-то беленые стены внутри кабинок были исписаны матерными словами, некоторые надписи были выполнены пальцами и явно не краской. Туалетной бумаги мы тогда не знали и все пользовались нарезанными газетными листками. Поэтому иногда на полу попадались испачканные печатные листики с портретами вождей и статьями о достижениях партии и успехах местных нефтяников и хлопкоробов.

Мы уселись на старый шкаф возле помойки и принялись с интересом наблюдать за действиями шофера-золотаря. Тот подогнал машину к сортиру, отодвинул люк над выгребной ямой и опустил туда широкий гофрированный шланг. Когда насос стал работать в полную силу, до нас дошла волна миазмов и мы, хохоча и зажимая носы, бросились прочь.

Вскоре мы нашли себе новое развлечение: надо было перепрыгнуть с крыши сарая на крышу гаража. Ребята по очереди перепрыгнули, и на сарае остался лишь я.

— Давай, Женька, прыгай! — крикнул Валька, сидевший на гараже, — только разбегись получше!

Крыша была шиферная, и я с трудом представлял себе, как можно по ней разбежаться. Наконец, я собрался и побежал. Дальше я лишь помню, как сделал последний шаг, с силой оттолкнувшись от края.

Очнулся я на земле, на осколках шифера. Дело в том, что я наступил на самый край, шифер обломился и я кубарем полетел вниз. Сколько я так пролежал я не знал, но уже было темно и вокруг никого не было. Видимо, я потерял сознание и пролежал так довольно долго. Осмотревшись и пощупав себя, я встал и направился в сторону дома, как вдруг сильная боль пронзила левую ногу. Наступать на нее я больше уже не мог, и поэтому остаток пути через двор мне пришлось ползти на четвереньках, вспоминая героического летчика Мересьева из «Повести о настоящем человеке», которую мы проходили в школе.

Допрыгав до дверей квартиры, я со страхом зашел и притих. Мама вышла из зала и, посмотрев на меня, спросила:

— Что случилось, сынок?

— Я упал, — просто ответил я, удивившись, что на это раз не пришлось врать. — На ногу наступить не могу.

— Садись на стул, я посмотрю.

Я сел и выставил ногу на свет. Щиколотка распухла и посинела. Мама охнула и пошла звать отца. Папа внимательно осмотрел ногу и сказал:

— Дело серьезное. Откуда упал?

— С сарая, — тихо ответил я, отведя взгляд.

— Вечно черти тебя носят, — проворчал папа и стал одеваться. — Надо снимок сделать, может быть перелом.

Услышав про перелом, мне стало дурно. Я спрятал распухшую ногу под табуретку и спросил:

— А где снимок делать?

— В госпитале, — ответил отец, — давай, вставай.

Я поднялся, и папа подхватил меня на руки. Он нес меня до самого госпиталя, который был рядом с частью. Несмотря на поздний вечер, дежурный врач без проблем сделал рентгеновский снимок и успокоил нас, сообщив, что там всего лишь ушиб, кости целы.

Спал я плохо — нога ужасно болела. Я лежал в темноте с ногой на подушке и размышлял над двумя вещами: хорошо, что мой распухший и поцарапанный нос не вызвал вопросов и куда, черт возьми, делись мои друзья, когда я упал? На этот вопрос они ответили мне сами, когда зашли ко мне после школы (я пропустил целую неделю, скача по квартире на одной ноге). Дело в том, что когда я рухнул с сарая и отключился, они очень испугались и подумали, что я умер, и разбежались по домам, никому ничего не сказав! Вот такие друзья! Зато целую неделю я валялся в кровати, читая книги! Ко мне приходили, конечно, друзья и одноклассники — мы пили чай с маминой выпечкой и играли в настольные игры. А в первую пару дней мама приносила мне еду в комнату, что было уж совсем необычно. Правда, от этого пришлось отказаться из-за вечных крошек в постели.

А уже через пару недель мы с друзьями делали карбидную бомбу из добытого на стройке карбида, воды и стеклянной бутылки из-под водки. Бутылку мы бросили в туалет и дико ржали, когда она там взорвалась, забрызгав дерьмом стены и потолок. А пацаны кричали: «Женька, где твоя ложка?!», припоминая мне случай с вареной сгущенкой. Это было очень смешно, и мы смеялись до колик в животе.

Баба Фила

А еще у нас во дворе жила самая, наверное, пожилая в военном городке женщина — баба Фила. Каким было ее полное имя, никто из детворы не знал, да это было и неважно. Баба Фила была давно на пенсии и жила в бараке напротив нашего дома. Каждый день она сидела в тени на лавочке под виноградником и что-то вязала. На скамейке рядом с ней всегда стояла плетеная корзинка с разноцветными клубками и торчащими из них разнокалиберными спицами, которые мы тайно желали стащить. Неподалеку, в палисаднике или под скамейкой, свернувшись рыжим клубком, спал ее старенький кот с редким кошачьим именем Васька.

Иногда она, взяв в морщинистую руку кривую палку, служившей ей тростью, отправлялась в магазин. Ваське она покупала ливерную колбасу, которой и сама не брезговала. И иногда можно было увидеть их трапезу на скамейке: кот не спеша ел маленькие кусочки колбасы, а баба Фила по очереди откусывала то колбасу, то лепешку и с улыбкой смотрела на жующего Ваську.

Ровесниц у нее во дворе и близко не было, и она мало общалась с соседями. Хотя, благодаря ее доброму нраву, во дворе ее любили, и мы всегда с ней здоровались. К ней никто не приходил, кроме разве что почтальона, приносившего пенсию и газеты с письмами. Несколько раз, мы как пионеры-тимуровцы, посещали ее с целью наведения порядка у нее дома. Получив отказ, мы забрали у нее макулатуру и ретировались.

Она целыми днями что-то вязала, однако мы никогда не видели на ней вязаной одежды — ни шапки, ни носков, ни тем более каких-нибудь кофт (зачем они вообще здесь?). Может быть, ее рукоделие было лишь хобби, а может она отсылала вещи своим детям и внукам на далекий крайний север?

Этого мы так и не узнали. Просто в один прекрасный день она не вышла со своим лукошком на скамейку. И это сразу стало заметно, как если с какой-нибудь городской площади убрать памятник. Скамейка осиротела. Не видно было и Ваську. Дурная новость быстро облетела наш маленький городок — баба Фила ночью умерла во сне. Мы, дети, бросили свои игры и, сбившись в кучу, сидели на небольшом заборчике. Все смотрели на барак, где жила до вчерашнего дня добрая баба Фила. Кто-то вспомнил, что она как-то угостила его конфетой. В детском возрасте само понятие о смерти воспринимается не так, как в зрелости. Детям нечего терять — они еще не так сильно привязаны к этой материальной жизни, как взрослые.

Поэтому я сидел на заборе и ковырял в носу в ожидании, что скоро вынесут тело в гробу (как занесли гроб внутрь, мы видели). Малиновая крышка гроба у входа сильно контрастировала с облезлой стеной барака и казалась предметом из другого мира. Хотя так и было на самом деле. Тут во двор, поднимая клубы пыли, въехал военный уазик. Машина, заскрипев тормозами, остановилась, и из нее вылез тучный военный с мокрыми подмышками на грязно-зеленой рубашке. Он вытер лысину платком, надел фуражку и медленно направился к бараку. Мы сразу его узнали: это был майор Николаев, знаменитый комендант части, гроза всех мальчишек в обоих военгородках. О, сколько раз мы стояли перед ним, потупив взоры и трясясь от страха, будучи пойманными солдатами его патруля! Однако, всё, как правило, заканчивалось безобидной лекцией и подметанием территории возле КПП (за исключением случая с дымовой шашкой). Однажды папа застал меня, подметающего ступеньки на входе в КПП. Он бросил взгляд на вышедшего коменданта, кивнул ему и прошел мимо меня через ворота, ничего не сказав. Он так и не спросил меня потом, в чем я провинился перед майором. Отец был уверен, что наказание было справедливым и иначе быть просто не могло. Вспоминая об этом сейчас, я понимаю, как сильно изменился мир, изменилось общество, отношения между людьми.

Вскоре комендант вышел, держа в руках фуражку. Он о чем-то говорил с прапорщиком, жившим по соседству с бабой Филой. Они пожали друг другу руки, и майор укатил на своем старом уазике, а прапорщик вдруг направился к нам. Он внимательно посмотрел на нас и сказал:

— Так, Женька, иди-ка сюда.

Я вздрогнул и встал, отряхивая шорты от старой краски, что сыпалась с забора.

—Да иди, не бойся, — усмехнулся он, — задание тебе есть, пионерское!

Страх исчез, и я приблизился к прапорщику. Он несло перегаром и потом. Он присел на корточки, достал из нагрудного кармана трешку и сунул ее мне в карман шортов со словами:

— Магазин вино-водочный знаешь где?

Я кивнул, снова впадая в оцепенение. Он продолжил, доставая сигарету из мятой пачки:

— Дуй туда, там продавщица тетя Лариса. Скажешь ей, что тебя прислал прапорщик Шамраев. Отдашь ей деньги, возьмешь у нее сумку и сразу назад! Запомнил?

— Кажется, да, — неуверенно ответил я, трясясь от страха, словно меня пытался завербовать иностранный шпион.

— Сдачу оставишь себе, за работу, — добавил прапорщик Шамраев, —давай, дуй быстрее!

На ватных ногах я направился в магазин, который был примерно в квартале от нашего городка. Единственное, о чем я мысленно просил — чтобы мне сейчас не встретились наши извечные лысые враги. Но все прошло довольно легко и просто: тетя Лариса выслушала меня, хмыкнула и скрылась в подсобке. Вскоре она вынесла сетчатую сумку «Москва-80» с пластмассовыми ручками, в которой, завернутая в упаковочную бумагу, угадывалась бутылка. Продавщица отсчитала сдачу, которую я не стал пересчитывать, а сунул в карман.

Прапорщик сидел на лавочке, где раньше всегда сидела баба Фила, и курил. Увидев меня, он оживился, выбросил окурок и встал. Я отдал ему сумку и пошел к пацанам, которым надоело просто так сидеть и они стали играть в «ножички». Рассказав о походе в магазин, я вспомнил о сдаче в кармане. Я выгреб мелочь, и мы принялись считать: вышло чуть больше тридцати копеек. Решение было единогласным — мы тут же пошли и купили брикет малинового сухого киселя, который с удовольствием сожрали, хрустя сахаром на зубах.

Из барака вышла мать одного из наших товарищей и сказала женщинам в беседке, что похороны завтра в десять утра, будет машина из части и даже оркестр. Мы поняли, что сегодня тут больше ничего интересного не будет, не считая уже шатающегося прапорщика Шамраева, который ко всем приставал с невесть откуда взявшимися нардами у него подмышкой.

Надо сказать, что в нарды там играли все и везде. Эту игру первым делом осваивали все военные, приехавшие в Азию по воле судьбы (или командования). Папа часто играл в нарды с другими офицерами во дворе, он называл их шеш-беш, а игральные кубики — зарики. Играл он неплохо, с азартом, как и положено. Так вот, в этот вечер прапорщик Шамраев, испив местного портвейна под названием «Чемен» (мы нашли пустую бутылку за лавкой в кустах), приглашал всех желающих на турнир по нардам. Однако уже смеркалось, и таких желающих не нашлось. Прапорщик, покачиваясь, сидел на скамейке и курил. Рядом сидел кот Васька и жалобно мяукал.

На следующее утро во дворе было людно. Похороны выпали на субботу, и проводить бабу Филу в последний путь пришел почти весь городок. Когда я выскочил на улицу, дожевывая бутерброд с маслом, гроб уже стоял у входа в барак. Вокруг столпились люди, словно что-то должно было произойти. Валька увидел меня и махнул рукой. Я подошел и он зашептал:

— Полезли на тутовник, оттуда лучше видно!

— Что видно?

— Гроб, что же еще? Ты со мной?

— Нет, — засомневался я по обыкновению, — неудобно как-то. Мы же не в цирке!

— Ну как хочешь, — Валька повернулся и поскакал в сторону мощного ствола тутовника, залезть на который можно было, лишь встав на стол, что стоял рядом.

Я вдруг увидел маму с сестрой и встал рядом с ними. Отсюда было видна лишь часть алой обивки, зато я хорошо мог рассмотреть, что гроб стоял на самых обычных старых табуретах с облезлыми ножками. Я слышал, что плачет какая-то женщина, но рассмотреть, кто это был, не мог в силу своего роста. Вдруг откуда-то сзади прогремел неприлично громкий голос, показавшийся мне знакомым:

— Товарищи, давайте прощаться, пора!

Это был тот самый вчерашний прапорщик. Он по-деловому втиснулся в толпу и подошел к женщине, сидевшей у гроба. Он наклонился к ней и что-то сказал. Она снова заплакала, а прапорщик взял крышку гроба и понес ее куда-то. Как потом выяснилось, этой женщиной оказалась дочка бабы Филы. Тетки во дворе судачили, что она хотела забрать ее к себе, куда-то на Север (вот тебе и носки со свитерами!), но баба Фила отказывалась, не хотела быть обузой. «Что ей там делать?» — спрашивали женщины друг друга и согласно кивали головами, мол, нечего ей там было делать на этом далеком, холодном Севере.

Во двор с шумом, завывая, въехал военный «ЗиЛ» с опущенным задним бортом. За рулем сидел все тот же прапорщик. Он курил и оглядывался, сдавая назад к бараку. Кто-то из мужиков свистнул и «Зил», дернувшись, словно испуганная лошадь, заглох. Шамраев выругался и закрутил стартер, двигатель натужно взвыл. Дело шло к полудню, и жара вступила в свои права, прогнав утреннюю прохладу. Солдаты подняли гроб и поставили его в кузов. Прапорщик помог дочке покойной залезть в кабину, выплюнул «бычок» и вернулся за руль. Когда солдаты несли гроб, я смог хорошо рассмотреть бабу Филу — я ее не узнал. Там лежала какая-то другая бабушка. И я почему-то не испугался мертвое тело, хотя многие отворачивались и отходили подальше. Мне было интересно. У меня уже тогда каким-то непостижимым образом сформировалось понимание того, что это тело — не тот человек, который был когда-то живым. Всего лишь оболочка, отслужившая свой срок, которую надо поскорее закопать при такой жаре. И потом, я не боялся мертвецов, как бы неприглядно они не выглядели. Видимо, это и повлияло на мой выбор профессии, с которой, кстати, мне очень помог мой отец. Но это будет спустя много лет, а сейчас мы стояли и смотрели вслед удаляющемуся грузовику с гробом в кузове. Валька спрыгнул с дерева и сказал:

— Пойдем на кладбище?

Я закатил глаза и спросил:

— Ну, откуда у тебя эти идиотские идеи? Ты хоть знаешь, где это кладбище! Наверное, за городом!

— Знаю, — ответил Валька, ковыряя в носу, — это тут рядом, за стадионом. Идем?

— И что мы там делать будем? — резонно спросил я.

— На могилы посмотрим, заодно узнаем, где бабу Филу похоронили! Сорвем по пути цветов ей на могилу!

— Цветов? — я рассмеялся, — каких цветов! Вот ты фантазер! Тут же кроме колючки верблюжьей ни фига не растет!

— Ну, колючки сорвем, тоже пойдет, — невозмутимо ответил Валька и зашагал со двора. Я немного помедлил, посмотрел по сторонам и, вздохнув, пошел за своим другом.

Минут через двадцать неспешной ходьбы мы миновали стадион с напрочь выгоревшей желтой травой вышли к затону на реке Амударье. Жара стояла нестерпимая, и я жалел, что забыл дома папину пилотку и вообще, что поперся за Валькой.

— Ну, и где это твое кладбище?

— Уже скоро, — ответил Валька, пиная перед собой зеленой яблоко маклюры.

— Меня мама ругать будет и от папы влетит, если они узнают, что мы так далеко ушли.

— А откуда они узнают? — парировал Валька и сорвал жидкий кустик зеленой колючки, вместе с длинным корнем, — держи, на могилку положишь.

— Да ну тебя, — сказал я, — я домой пошел.

— Подожди, Женька! Смотри, мы пришли! — Валька показывал куда-то рукой.

Я посмотрел и ничего не увидел, кроме пустыря с какими-то кривыми камнями. Когда мы подошли ближе, мы поняли, что это все-таки было кладбищем. Но он было какое-то старое и странное, не похожее на русские кладбища. Здесь не было никаких оградок и заборов, а только покосившиеся плиты с полустертыми арабскими надписями. На могилу бабы Филы не было и намека, да и вообще, кладбище выглядело заброшенным, свежих могил на нем мы не увидели.

— И чего мы сюда притащились в такую жару? — сердито спросил я Вальку, бросая колючку на землю.

— Желание загадать, — ответил он.

— Какое еще желание? У меня сейчас одно желание — пойти скорее домой!

— Есть такая примета, — сказал Валька, снимая зачем-то сандалии, — если встать ногами в горячий песок на кладбище, загадать желание и простоять так минуту, то он обязательно сбудется!

— Вот ты выдумщик, — рассмеялся я, — признавайся, что сейчас это придумал!

— Какая разница? Будешь загадывать? Давай вместе, чтобы два раза до шестидесяти не считать!

Я снял сандалии и встал на обжигающий, раскаленный песок. Валька схватил меня за руку и спросил:

— Загадал?

— да подожди, я не могу так быстро, подумать надо!

— Думать надо было в сандалиях, сейчас поздно! Я начинаю считать! Один! Два! Три! ...

Я закрыл глаза и постарался отвлечься от жжения в ногах. Я пытался переминаться с ноги на ногу, но от этого стало только хуже — горячий песок добрался до щиколоток с нежной кожей и лизнул их раскаленным сухим языком. Перед глазами у меня запрыгали красные чертики с черными мухами.

— Двадцать шесть!

Я вспомнил, как уже однажды испытывал нечто похожее прошлой осенью, когда я простыл, и мама заставила меня греть ноги в тазике с горячей водой, куда она насыпала сухую горчицу. Время от времени, когда вода начинала остывать, она подливала из чайника кипяток, и я с криком каждый раз выдергивал распаренные красные ноги, заливая горчичной водой пол вокруг себя.

— Сорок четыре!

«Осталось немного!» — шептал я про себя, думая о загаданном в последний момент желании. Точнее, это было не желание, а мечта — ВЕЛОСИПЕД! Кататься я научился на чужих великах, но своего у меня не было и это меня очень расстраивало. Конечно, велосипеды были не у всех. И кататься приходилось в окрестностях городка и ни в коем случае не в одиночку. Кроме велосипедов у нас хватало развлечений: мы катались на роликах по кошмарному асфальту, играли в прятки, догонялки, колечко, резиночки, классики — последние две игры считались девчачьими, но нас это не смущало. Также делали оружие: самострелы из палки прищепки и резинки, пугачи из трубок и спичек, делали «дымовухи» из расчесок и теннисных шариков, рогатки разных типов.… Но велосипед был вершиной моих мечтаний. Он мне даже снился.

— Шестьдесят!

Валька выдернул свою руку из моей потной ладони и засмеялся, прыгая, как сумасшедший. Я быстро надел сандалии на красные ноги и направился в сторону нашего городка, не дожидаясь Вальки. Тот быстро догнал меня, держа в руках сандалии.

— Ты чего босиком идешь? — спросил я, — порежешься! Тут стекла полно и гвоздей всяких!

— Ничего, — беспечно ответил Валька, — ты же меня донесешь до дома?!

— Вот еще, — фыркнул я, — почему я должен страдать из-за твоей глупости?

— А ты что загадал? — спросил он, надевая все-таки сандалии.

— Не скажу, а то не сбудется!

— Ага! Значит, поверил все-таки?!

— Да ну тебя! Почему ты врешь всегда?

— Я не вру, я сочиняю, — важно ответил Валька.

— А разница какая?

— А такая! Когда врут, то со зла! А я выдумываю, чтобы было смешно и интересно! Может, я писателем стану или музыкантом! Песню напишу, как у «Яллы»!

И Валька изобразил игру на гитаре и, кривляясь, запел писклявым голосом очень популярную тогда песню:

— Учкудууук! Три калодцааааа!!! Защити! Защити! Защити нас от солнцаааа!!!!

Я засмеялся и закрыл уши ладонями.

— Певцом тебе точно не стать, — сказал я сквозь смех, вытирая слезы.

— Ну, и ладно! Художником стану!

— Ага, я знаю, кем ты стаешь!

— И кем же? — спросил Валька, останавливаясь.

— Хлопкоробом! — крикнул я, отвесил ему хороший поджопник и кинулся бежать, хохоча на бегу. Валька кинулся вдогонку за мной, по пути поднимая комья земли и кидая их в меня на бегу. Так мы и влетели в наш двор, где шла неспешная жизнь субботнего вечера.

На скамейке у барака на лавочке сидел осиротевший кот Васька и ждал свою ливерную колбасу. Мне стало ужасно жалко его и даже немного стыдно. Я побежал домой, выпросил у мамы кусок колбасы и вынес его Ваське. Кот жадно глотал куски и урчал. Колбаса кончилась, я сел на лавочку и осторожно погладил кота. Тот сначала отпрянул, но потом замурлыкал и уселся возле меня. Я так и сидел, думая, что надо было другое желание загадать. Какое? Чтобы в мире было поменьше одиноких котов и людей. И ради этого я был готов хоть целый час держать ноги в горячем песке.

За черемшой

На летние каникулы родители отправляли меня к дедушке с бабушкой, маминым родителям, в Нальчик. В моей памяти он так и остался прекрасным, теплым и зеленым городом, в котором, кстати, я и родился.

Дедушка с бабушкой всю жизнь посвятили альпинизму и работали в одном из альпинистских лагерей в Приэльбрусье, поэтому летом в Нальчике их практически не было — квартирой заведовала дедушкина мама, моя прабабушка баба Вера.

Как-то я с мамой приехал в Нальчик на весенние каникулы, и баба Вера взяла меня с собой в поход за черемшой, пока мама встречалась с подругами. Вышли мы рано утром втроем: баба Вера, я и собака Рыжка, системы чихухуа. Маленькая и своенравная собака, не раз кусавшая меня. Правда, на улице она была весьма трусливой собачкой и жалась к нашим ногам, а при переходе через дорогу баба Вера всегда брала ее на руки.

Надо сказать, что к сбору черемши баба Вера относилась очень серьезно — собирали ее много и мариновали на зиму в трехлитровых банках, которые сносили в подвал. Я очень любил черемшу, политую пахучим подсолнечным маслом (другого тогда и не было).

И вот, мы подошли к границе города, миновав дворы панельных «хрущевок», которыми Нальчик был застроен в 60-х и 70-х. Осталось лишь перейти дорогу через небольшой ручей по перекинутым кем-то хлипким доскам. Рыжка весело бегала вокруг нас, высунув язык, и лаяла на воробьев, сидящих в кустах терновника.

И тут я с ужасом вижу, что баба Вера как-то неуклюже ступает на доску, которая тут же проворачивается и бедная старушка начинает падать, истошно закричав. Не знаю, кто испугался больше — я или Рыжка. Я впал в ступор, глядя на лежащую прабабушку. Она держалась за руку и стонала. Рыжка не переставая, лаяла, словно звала на помощь. Я не знал, что делать и осторожно подошел к бабе Вере, чтобы помочь ей подняться. Она села и, скривившись от боли, сказала мне:

— Жек, позови кого-нибудь, я, кажется, руку сломала!

Я растерянно оглянулся в надежде увидеть людей, но вокруг не было ни души. «Я сейчас!» — сказал я дрожащим голосом и побежал в сторону домов. Вскоре я наткнулся на какую-то женщину, которая шла с ведром в сторону мусорки. Я, как смог, объяснил ей ситуацию и она, поставив ведро возле мусорного бака, пошла со мной.

Баба Вера переползла на траву и сидела, привалившись спиной к стволу каштана. Пот катился градом по ее бледному лицу. Она страдальчески посмотрела на женщину и плаксиво сказала:

— Милая моя, вызови «скорую», плохо мне, умираю!

Женщина кивнула, сказала «Хорошо, сейчас, у соседки дома телефон есть» и ушла. Услышав, что бабушка сейчас может умереть, мне тоже стало плохо, даже затошнило. Я достал из бабушкиной сумки термос с заваренным шиповником и предложил бабе Вере, но она только отмахнулась, закрыв глаза. Рыжка лежала рядом с ней и тихо скулила. Выпив горячего настоя из термосной крышки, я тоже сел на траву возле бабушки и стал всматриваться по очереди в оба конца дороги.

Вскоре приехал старый, дымящий выхлопной трубой «рафик» «Скорой помощи». Врач, пожилой мужчина внимательно осмотрел бабушкину руку, которую она прижимала к груди, а затем принялся измерять давление, быстро сжимая резиновую грушу.

— Что же, — сказал он с местным акцентом, — похоже на перелом! Надо в больницу ехать.

— В больницу? — переспросила баба Вера упавшим голосом, — а как же Рыжка?

— Что еще за рыжка? — спросил доктор, убирая в салон машины свой чемоданчик.

— Собака, собака-то моя!

— С собакой нельзя, — отрезал врач, доставая проволочную «шину» и бинты.

Он согнул шину и принялся приматывать ее к сломанной руке под крики и охи бабы Веры. Потом мы помогли ей подняться и залезть в машину.

— Женя, — сказала баба Вера, — бери Рыжку на руки и идите домой! Ключи от дома в сумке. Маме скажи, что меня в больницу увезли! Понял?

От такого обилия важных поручений я впал в ступор. Сама мысль о том, что Рыжку придется брать на руки, внушала мне ужас. Я представил, как она впивается в мой нос своими маленькими и острыми зубами и мне снова стало нехорошо. Голова закружилась и я сел на ступеньку в двери «скорой». Медсестра сунула мне под нос какую-то ватку, и я ошарашено отпрянул, ударившись затылком о стену машины.

— Ну, что ты, тише, — вскрикнула девушка, — это нашатырь.

— Воняет, — скривившись и почесывая затылок, ответил я.

— Он и должен вонять, — улыбнулась медсестра. — До дома дорогу-то найдешь?

— Найду, — смело ответил я, — мы недалеко отошли.

— Вот и хорошо, иди!

Я поднялся и осторожно подошел к Рыжке. Она гавкала и пыталась залезть в машину, не желая бросать свою хозяйку. Я был в ужасе.

Тут дверь машины захлопнулась и «рафик», обдав нас сизым вонючим дымом, стал разворачиваться. Рыжка бегала вокруг машины. Я понял, что если она побежит за «скорой», то мне ее не догнать. Улучив момент, когда она пробегала мимо меня я, зажмурив глаза, схватил ее и прижал к груди, приговаривая «Рыжка, фу, Рыжка, домой». От такой наглости собака ошалело уставилась на меня и вдруг притихла, словно поняв, что так надо.

Я взял бабушкину сумку и отправился обратно. Всю дорогу Рыжка вела себя тихо и даже не пыталась сбежать. Хоть она и была маленькой, но нести ее было очень тяжело и неудобно, а отпускать ее я боялся — вдруг убежит? Несколько раз я делал остановки, сидя на лавочках во дворах в приятной тени раскидистых каштанов, которыми изобиловал город.

Наконец, дойдя до нашего дома и войдя во двор, который был знаком Рыжке, я решил ее выпустить, ибо руки мои ужасно болели. Собака сама побежала домой и без проблем вбежала в квартиру. Она тут же стала бегать по комнатам в поисках бабы Веры и, не найдя ее, села в коридоре у двери и стала скулить. А я пошел на кухню и стал делать себе свою любимый бутерброд — с маслом и медом.

Вскоре вернулась мама, выслушала мой сбивчивый доклад и тут же уехала к бабушке в больницу. Через несколько часов они вернулись вместе. Левая рука бабы Веры была упакована до плеча в белоснежный гипс и висела на цветастом платке. Рыжка, увидев хозяйку, от радости сделала на полу лужу. Впрочем, она часто так делала, когда кто-то приезжал и меня это всегда веселило. На следующий день мама поехала на рынок и купила несколько мешков черемши, которую мы потом целый день варили в большой кастрюле, наполняя чесночным ароматом весь подъезд.

Озеро

Одно из самых любимых мест летнего отдыха в Нальчике были городские озера — «Второе» и «Четвертое» или — «Курортное». Чаще всего мы ездили на «Второе», сев на автобус — старый, добрый ЛИАЗ. Если взрослые не очень любили такой отдых, ты мы с моим другом Вовкой с ума сходили от радости, когда узнавали, что завтра идем на озеро. Вовка — сын маминой подруги Людмилы. Жили они в Нальчике, поэтому с ним мы виделись только во время каникул, ведя активную переписку между встречами (его письма я храню до сих пор).

Итак, узнав, что завтра баба Вера поведет нас на озеро, я тут же позвонил Вовке по телефону (его недавно установили) и мы полчаса обсуждали детали завтрашней поездки, пока мама не отправила меня в ванную мыть ноги и умываться. Ворочаясь в постели, я старался скорее уснуть, чтобы завтра наступило как можно быстрее, что, впрочем, у меня и получилось. К сожалению, это умение с годами куда-то пропало.

Утром, под присмотром мамы кое-как впихнув в себя бутерброд с невкусной вареной колбасой, я побежал в комнату к бабе Вере. Она уже оделась и примеряла перед зеркалом в дверце шкафа панаму.

— А Рыжку возьмем, ба? — спросил я.

— Нет, мне вас двоих хватит, — ответила она и вышла в коридор, толкнув меня вперед, — обувайся давай!

Я быстро застегнул застежки на сандалиях и помчался вниз по лестнице, подпрыгивая на поворотах. Квартира была на пятом этаже, и мне пришлось довольно долго ждать бабу Веру. Наконец, она спустилась, и мы пошли к дому Вовки, который летом жил в соседнем дворе у своей бабушки Анны Андреевны. Вовка сидел у подъезда на лавочке, болтая ногами. Увидев нас, он схватил сумку и побежал навстречу. Баба Вера строго посмотрела на нас и сказала:

— Если вы не будете меня слушать, сразу вернемся домой! Ясно?

— Ясно, — ответили мы хором и понуро пошли вслед за ней на остановку.

Мягкий, слегка дребезжащий автобус веселого желтого цвета повез нас по зеленому городу. Нальчик действительно считался (не знаю, как сейчас) одним из самых «зеленых» городов в Советском Союзе. И росли там не уродливые столбы-тополи, как, например, в Краснодаре и других городах, а красавцы каштаны, платаны, ясени и прочие, названия которых давно стерлись в памяти. Мы с Вовкой стояли, конечно, у окна на задней площадке — излюбленном месте детворы и молодежи. Взрослые предпочитали сидеть на мягких сиденьях с кое-где изрезанным хулиганами коричневым дерматином. Окна были приоткрыты, и нас обдувал теплый ветер, пахнущий каштанами, немного выхлопными газами и еще чем-то, таким неуловимым, но родным. Так пахнет лето в родном городе.

Двери с лязгом открылись, и мы вывалились в жару, которая не так сильно ощущалась в продуваемом автобусе. Я обернулся и бросил тревожный взгляд дальше по улице — там, в жилой пятиэтажке, на ее первом этаже располагалось самое ужасно заведение, кошмар моего детства — детская стоматологическая поликлиника. О, сколько моих горьких слез было пролито в жестком неудобном кресле под желтым светом лампы, бьющей прямо в глаза! А ее стены, по-моему, надолго запомнили мои истошные крики, которые начинались уже на пороге. Зубы у меня были плохие, и поэтому я был частый посетитель подобных заведений. Каждый раз после похода к зубному родители вели меня в парк с аттракционами — в качестве вознаграждения за мои страдания.

Вовка дернул меня за руку со словами: «Женька, ты чего встал? Идем!». Я вздрогнул, сбрасывая морок тяжелый воспоминаний, и весело побежал вниз по улице в предвкушении водных процедур в не очень чистом, к слову, озере.

На песчаном берегу, усеянном окурками и крышками от бутылок, на покрывалах лежали горожане и гости города-курорта. В зеленой воде озера было людно и шумно. Вдалеке на весельных лодках местные ловеласы катали девушек, а иногда вдоль берега проносилась спасательная «моторка» и тогда вся ребятня бросалась в воду с криками «Волны! Волны!». Волны были так себе, но хоть что-то.

Мы побросали одежду на старое покрывало, которое баба Вера закрепила по углам камнями, и бросились к воде под ее строгий окрик: «Чтобы я вас видела!» Через полчаса плесканий, ныряний и хохота баба Вера выгнала нас из воды. С посиневшими губами мы сидели, укутанные полотенцами и вгрызались зубами в жесткие початки вареной кукурузы, натертые крупной солью из принесенной баночки. В термосе был холодный компот, и мы пили его по очереди из крышки маленькими глотками — «чтобы горло не заболело».

Баба Вера сидела в смешной зеленой сетчатой панаме и обмахивалась газетой. Купаться она, конечно, не собиралась. Она вытащила из сумки часы на кожаном ремешке, показала нам циферблат и сказала:

— Через час едем домой обедать!

— Ну, баабаа Веерааа! — заныли мы, — почему так мало?! Мы не хотим обедать!

— Я хочу, — отрезала она, — идите, купайтесь. И чтобы я вас видела!

Мы бросили обгрызенные початки в переполненную урну и побежали наперегонки к воде. А дальше случилось нечто, после чего баба Вера больше никогда с нами не ходила на озеро. Метрах в пятидесяти от пляжа, за нервной шеренгой раскидистых платанов, была заасфальтированная площадка. Скорее всего, это была парковка, но в силу того, что в те времена личных автомобилей у граждан было не так много, как сейчас, она пустовала. И местная детвора бегала на горячий асфальт греться. Так было здорово, выйдя из холодной воды, со стучащими зубами улечься на пахнущий битумом раскаленный асфальт и чувствовать себя словно рыба на сковороде.

Мы так и поступили, совсем забыв сказать об этом бабе Вере. Лежали мы там недолго, но этого оказалось достаточно, чтобы баба Вера подняла тревогу. Сначала мы услышали шум мотора и крики «Волны, волны!», потом прибежали какие-то пацаны и сказали, что на озере кто-то утонул, спасатели ищут и ныряют прямо с лодки. Нам, конечно, стало дико интересно, и мы пошли на берег, где уже собралась тревожная толпа. И тут мы увидели бабу Веру — она в ужасе металась по берегу с криками» «Женя! Вова! Утонули! Утонули!» Какие-то люди пытались ее успокоить и хватали ее за руки.

От ужаса происходящего мне стало нехорошо. Какая-то женщина, что сидела с нами по-соседству, увидев нас с Вовчиком, крикнула бабе Вере:

— Да вот они! Смотрите! Здесь!

Баба Вера остановилась и, увидев нас, побежала в нашу сторону. Надо сказать, что я не ожидал от старушки такой прыти. Мы стояли как парализованные. Она подскочила к нам и, словно Буденный своей шашкой, наотмашь, принялась лупить нас своей панамой с криком «Сволочи! Сволочи! Убить вас мало!». Мы слабо защищались, отступая к площадке. Вскоре баба Вера выдохлась и, ничего не сказав, пошла собирать наши вещи. Надо ли говорить, что по дороге домой все пассажиры автобуса вместе с нами выслушивали, какие мы плохие и непослушные, чуть не «свели ее в могилу» и о нашей выходке она все расскажет родителям. Мы тихо ныли, просили прощения, обещая больше так не делать (ну, конечно).

Узнав о происшествии на озере, мама лишила меня ежедневной порции мороженого на три дня. Потом, видимо решив, что этого недостаточно, запретила мне гулять, тоже на три дня. Поэтому весь этот срок мы созванивались с Вовкой по телефону и обсуждали, кто, чем занимался.

На исходе третьего дня я опять проштрафился. Как я уже сказал, квартира дедушки и бабушки была на пятом этаже. День через день я просил набрать ванную, к неудовольствию бабы Веры (воду льют и льют!). Я очень любил купаться в ванной, набросав в нее почти все свои игрушки, устраивая там что-то типа «морского боя» с солдатиками. В тот вечер баталия была нешуточная, Трафальгарская битва, не меньше. Поскольку ванная комната была возле входной двери в квартиру, то звонок в дверь я услышал первым. Я притих и услышал чей-то недовольный женский голос:

— Вера Григорьевна! Вы нас заливаете! У вас трубу прорвало, что ли?

Я обомлел и, перегнувшись через край ванны, посмотрел на пол — там была вода. Много воды. Видимо, в пылу сражения, я этого не заметил. Дверь открылась, и в проеме показалось разъяренное лицо бабы Веры.

— Жек! Ты что же наделал! Утопить тебя в этой воде! Тут же потоп! Потоп!!! Чтоб тебя с этим купанием! Столько воды вылил! А ну, вылезь быстро!

На шум прибежала мама. Она, быстро оценив обстановку, принялась вытирать лужи тряпками и полотенцами. Я стоял на полу, прикрыв свои крошечные причиндалы, и был готов расплакаться.

— Ничего, Женик, — сказала мама ласково, — возьми полотенце и иди в комнату, ложись в постель.

Спал я в комнате бабы Веры. Я тихонько проскользнул в комнату, залез под одеяло и затих, слушая, как мама возится в ванной. Вошла баба Вера, и я притворился спящим. Она подошла, постояла у моей кровати, вздохнула и тоже улеглась, выключив свет. Я долго не мог заснуть, слушая через открытое окно шум редких машин и троллейбусов, спешащих в парк. Купания в ванной для меня закончились. Надо сказать, что эти соседи снизу были очень нервными и приходили ругаться по малейшему поводу: то я стучу по стене (набивал тенистый мячик ракеткой), то я прыгаю (пробежался один раз по комнате), то бросал зажженные спички им на балкон (бред, не было такого).

Зато во время моего домашнего ареста баба Вера научила меня играть в «дурака» и это стало нашей ежевечерней традицией. Теперь перед сном мы всегда садились у нее на кровати и играли в карты. Мне очень нравилось играть в карты с прабабушкой. Каждый раз, когда у нас получалась ничья, она смеялась во весь свой железнозубый рот и кричала: «Розыгра!»

Через пару дней Вовка уехал в турбазу «Башиль», где работала его мама. А мы с мамой уехали в альплагерь «Уллу-Тау», к бабушке с дедушкой. Там, в горах Приэльбрусья, я провел самые счастливые дни своего детства.

Домбай-Адыр-Су

Однажды дед Юра взял меня с собой в Домбай во время зимних каникул. Он работал в сфере альпинизма и там у них были какие-то сборы горных спасательных служб. Зимний Домбай сказочно красив — заснеженные вершины, сосновые леса с белыми снежными шапками и прозрачный холодный воздух. Поселились мы в здании КСП (контрольно-спасательный пункт) в сосновом лесу. В трехэтажном деревянном здании было тепло, пахло едой и лыжной мазью. Вечером дед повел меня на склад, где мне подобрали лыжи. Это были польские Polsport — наверное, самая распространенная марка недорогих лыж в СССР. Были там лыжи и покруче: Atomic, Fisher, Volkl и Salomon.

Крепления-автоматы были тогда редкостью. На моих лыжах стояли отечественные крепления фирмы «НЕВА», весьма неудобная штука: ботинки часто отстегивались, само крепление забивалось снегом, который тут же превращался в лед, и застегнуть ботинок на склоне было очень сложно. К тому же, на этих креплениях не были предусмотрены так называемые «стопперы» — рычажки, тормозящие лыжу при отстегивании. И после первого дня, когда я несколько раз спускался пешком по склону в поисках укатившей лыжи, дед приладил мне к креплениям тесемки, которыми я привязывал лыжу к ботинку — так она хотя бы не «убегала» от меня.

Я уже худо-бедно умел стоять на лыжах — мог самостоятельно кататься, хоть и «плугом» (это когда ставишь лыжи таким образом, чтобы их носы были вместе, а задники разведены). Катались мы по дороге, ведущей к самим склонам наверху. Поднимались две очереди на кресельной «канатке» и неслись мимо желтых сосен, падая и хохоча одновременно. Там были еще какие-то дети, но я сейчас не вспомню даже их лиц. Помню, что было очень весело: с утра, позавтракав в общей столовой, мы одевались и, схватив лыжи, неуклюже выходили в горнолыжных ботинках (кто ходил в них, тот поймет) в морозную горную белизну.

К обеду мы уже были уставшие и голодные и поэтому, воткнув лыжи в сугробы возле входа, мы шли переодеваться ( вся одежда была насквозь промокшая) и спешили в столовую. А после обеда мы играли в прятки в огромном, как нам казалось, здании. Во время таких игр мы наткнулись на заднем дворе на ящики с лимонадом «Буратино». Ящики стояли прямо на улице, и многие бутылки полопались на морозе. Я так и не узнал, почему они там оказались, но мы выбирали целые бутылки, размораживали их на горячей батарее и с удовольствием пили.

Неделя пролетела как один день, и мы вернулись в Нальчик. На следующий день я узнал, что Новый год (1985-й, кажется) мы будем встречать в нашем любимом лагере «Уллу-Тау», в ущелье Адыр-Су. Я проводил там каждое лето, но зимой не был ни разу.

На следующее утро мы с вещами приехали в управление альплагерей на улице Чайковского, где нас ждал желтый ПАЗик. Народу было много, и некоторые сидели на рюкзаках прямо в проходе. Ехали весело, с песнями и гитарой. И вот, спустя пару часов езды по Баксанскому ущелью, мы свернули с дороги в районе поселка Верхний Баксан. Здесь начиналось мое родное ущелье Адыр-Су. С балкарского оно переводится как бурная или мутная вода. Одноименная река действительно довольно бурная и мутная, как и большинство горных рек. Особенность ущелья заключалась в том, что транспорт в ущелье попадает с помощью специального лифта-подъемника: машина заезжает внизу на платформу и ее тросами по рельсам затягивали наверх с помощью мощного электромотора. А люди в это время поднимаются пешком по железной лестнице, устроенной на довольно крутом склоне. 365 ступеней там было. Сейчас эта лестница разбита камнепадами, и пассажиры поднимаются по лестнице, идущей вдоль рельсов.

Наверху всегда дует сильный, холодный ветер. А зимой этот ветер еще более холодный, с кусочками замерзшего снега с ближайших склонов. Поэтому мы быстро погрузились в теплый автобус, который уже ждал нас наверху, и медленно поехали по заледенелой грунтовке вверх по ущелью. Впереди были 12 километров горной дороги, проехать по которой было непросто даже летом. Директор лагеря дядя Саша Афов сказал, что несколько дней назад дорогу перекрыла лавина (обычное дело), но ее почистили бульдозером.

Но горы — штука очень непредсказуемая. Примерно в середине пути автобус остановился перед кучей снега. Это была еще одна лавина, которая сошла совсем недавно. На другой стороне нас ждал ГАЗ-66, легендарная «шишига». Мы стали переносить вещи через лавину в атмосфере всеобщего веселья — народ всю дорогу «подогревался» спиртным. Дядя Саша предлагал всем из своего термоса «кофе» — там был коньяк!

Наконец, мы погрузили все вещи и, уже в полной темноте, двинулись дальше. Хоть там и был брезентовый тент, защищающий от ветра, было очень холодно. Не доехав пару километров до лагеря, машина заглохла, и дальше нам пришлось идти пешком. Это было настоящее испытание!

Надо ли говорить, что я заболел. Новогоднюю ночь я еще держался, но потом свалился с температурой. Лечили меня всем коллективом — аспирин, чай с малиной, обтирание водой с уксусом и снова аспирин. Из-за жара у меня были кошмары — мне казалось, что деревянные стены комнаты, где мы жили, падают на меня. Этот Новый год я запомнил на всю жизнь.