Ночь перед замужеством

I

За деревней Речушкино, на скамье под одинокой берёзкой, откуда открывался изумительный вид на чистое поле, сидела молодая барышня Светлана Александровна Дубкова и с улыбкой глядела на звёзды, вот только, несмотря на улыбку, душа ее тосковала.

Весь день, с самого утра, провела она в дороге, и, быть может, так и ехала бы далее и всю ночь, если б не слетело колесо кареты... Кучер Борис, с заходом солнца, и не думал прекращать гнать лошадей, и в потёмках, налетев на какую-то яму, колесо и слетело. Барышня, однако, нисколько не злилась на кучера за его спешку, а даже напротив, была необычайно довольна тому, что теперь, на какое-то время, они будут вынуждены остановиться; дорога утомила, да и торопиться совсем не хотелось.

Дабы продолжить путь, сперва нужно было вернуть колесо на место, и потому Борис, и поручик Поляков, что был поставлен к Светлане Александровне для безопасности ее пути, и ехал в карете вместе с ней, отправились в Речушкино искать в помощь кузнеца.

Барышня осталась дожидаться их на одинокой скамье.

Было тихо. Ласковый ночной июльский ветер был очень приятен. Дубкова поочерёдно прыгала глазами то на звёздное небо, то на чистое поле. Вдалеке виднелся лес, а перед ним текла едва заметная в ночи речка. Не пели ни птицы, не издавали звука ни насекомые: стояла приятная слуху тишина, рассеивал которую лишь иногда проплывающий по полю ветер.

– Ах, полюшко! – с улыбкой вздохнула она, ощущая, как слёзы потекли с её глаз. – Как же хорошо мне рядом с тобой! Как же красиво здесь у тебя, полюшко! Как же спокойно! Все бы отдала я сейчас на свете, лишь бы только остаться с тобою еще чуть подольше... Как же тихо здесь, Господи, как хорошо! И завтра будет здесь также тихо, и так хорошо, но уже без меня...

И вдруг рассмеялась Светлана Александровна, тихо рассмеялась, словно опасаясь, дабы не услышал ее никто. И слёзы из глаз ее потекли сильнее, утерла она их ладонью, а они и продолжали течь. Улыбалась барышня, глядя на чистое спокойное поле, да и плакала.

Вдруг послышались позади шаги: то был кузнец Викентий – высокий, худой, но на вид все же крепкий мужчина. Утирая руки о платок, он робко откашлялся и обратился к барышне с осторожностью. Ему было неловко прерывать ее уединение, и слышал он те слова, что говорила она полю...

– Карета готова, можете ехать дальше...

– Так скоро? – обернулась Светлана Александровна, глядя на кузнеца с улыбкой тёплой грусти.

– Вы не рады тому, что можете продолжить путь? – тихо спросил кузнец, не позволяя себе поднять на барышню взгляда.

– Рада! Конечно рада, – поначалу бодро ответила та, но затем голос ее все же дрогнул, и Викентий понял, что вовсе ему не почудилось то, что барышня изволила в одиночестве лить слёзы.

– Простите меня, – все с той же осторожностью снова начал говорить он. – Я не смею, и не должен говорить с вами...

– Ах, наивная душа! Разве ты думаешь, что плачу я от беседы с тобой?

– Нет, – заулыбался кузнец. – Ваши слёзы были еще до нашей беседы... Я невольно их слышал.

– Мои слёзы, – тихо повторила Дубкова, и снова улыбнулась. – Завтра я выхожу замуж.

И настолько сильно удивили Викентия слова барышни, что позволил он себе всё же поднять на ее свой взгляд; на ее лице была улыбка, но глаза, полные слёз, отчётливо показывали нестерпимую тоску, которую не могла скрыть даже та улыбка.

– Радоваться надо, – тихо сказал Викентий. – Замуж ведь идете, не на каторгу. Отчего плачете?

Светлана Александровна усмехнулась, утерев слезы рукой.

– Не люблю я того, за кого замуж иду. А тот, которого любила, с недавних времён уж в земле лежит, – и сказав это, она перестала улыбаться, и слёзы снова потекли по ее щекам.

– Не любите? – вздохнул кузнец. – Зачем замуж идёте тогда?

– Так уж не по своей воле иду, а по воле родителей! Иди, говорят мне, дочка замуж! Нашли мы тебе, говорят, хорошего мужчину! Только вот этому мужчине уже за пятьдесят, и мне все равно, что он богатый, жить с ним я не хочу!

– Тише, барыня, тише! – испугался Викентий. – Ежели нас услышат? Не должны вы и вовсе говорить со мной! Не по чести вам беседу вести с мужиком...

– Ах, как же я хочу, чтобы хоть кто-нибудь, наконец, меня услышал! – махнула рукой Светлана Александровна, и расплакалась сильнее. – Никто меня не слышит! Никому не важно то, чего я хочу! Замуж выдают силой, а с тем, которого любила, и вовсе запрещали говорить! Да и не говорить никогда мне с ним больше! Нет его! Нет!

Укрыв лицо ладонями, Дубкова заплакала с таким отчаянием, что очень уж Викентию стало ее жаль. Более не говорила она ни слова, лишь только плакала, а он молча продолжал стоять рядом, стыдясь того, что слышит и видит ее слёзы.

– Как же так вышло, что он умер? – наконец, осмелился Викентий задать вопрос.

– Убили его, – тут же ответила Дубкова, но голос ее прозвучал тихо. – Нож в спину вонзили... Больших подробностей я и не знаю; весть, о его кончине, послал мне некий Захарин, представился его близким другом. И вот сижу я теперь здесь, завтра замуж, а я даже на могилу съездить не могу... Родители не пускали, а будущий муж уж и вряд ли пустит.

– Далеко могила? – следом спросил Викентий.

– От Смоленска далеко, а от деревеньки-то вашей, совсем близко. Вот был бы у меня конь, уж до утра бы я точно возвратилась.

Викентий молчал, а Дубкова продолжала говорить, но говорила тихо, будто бы и не ему вовсе, а сама с собой беседу вела.

– И ведь мы с ним даже и не попрощались толком... Как сейчас помню, гуляли мы по площади, и я так сильно хотела его поцеловать. И он хотел, я это видела, но никак не решался... А затем он уехал, – утром следующего дня это было, – зашёл ко мне, подарил цветы, и уехал... Не сказали мы друг другу ни слова, лишь обнялись. Но, честно сказать, знала я, что собирался он уезжать; у друга его предстояли именины, он говорил мне об этом... Вот туда он и поехал, да там и умер.

Слушал Викентий рассказ барышни, и такая грусть его взяла, что едва сам он сдержался, лишь бы не пустить слезу. Заболела его душа от неописуемой тоски, да и решился он совершить глупый, как думал он сам, поступок...

Подойдя к барышне ближе, он обратился к ней шёпотом, опасаясь того, что кто-нибудь может услышать:

– Ежели дам я вам коня, уж сумеете вы и впрямь возвратиться к рассвету? – и тут же он замолчал, испугавшись своих слов.

Глаза Светланы Александровны, однако, тут же засияли радостью.

– Возвращусь! – сказала она. – Конечно, возвращусь!

– Ох, будет беда меня ждать, – неуверенно ответил кузнец, попятившись назад. – Забудьте слова мои, барыня... Езжайте лучше дальше, куда путь держите.

– Постой! – в отчаянии крикнула Дубкова, ухватив Викентия за руку, и невольно упав перед ним на колени. – Слово тебе даю, что к утру буду здесь! Молю тебя, миленький, помоги! Дай же коня своего! Ничего более не прошу, лишь бы только к любимому на могилку попасть... Распорядилась уж так злая судьба, что не увидимся мы с ним больше! А мне бы хоть попрощаться по-людски...

И взглянула она на кузнеца такими глазами, каких еще ни разу не видал он за всю свою жизнь; то были глаза полные глубокого отчаяния, в которых так и таилась та искорка надежды на то, что все будет хорошо, хотя сердце, предательски в хорошее совершенно не верило. Но надежда... Надежда девичьей души так и отражалась в тех самых заплаканных глаза, что глядели на Викентия.

И потому не смог он отказать в просьбе. Но не отказал не из жалости, а из-за сочувствия...

– Пойдёмте со мной, – вздохнул он, и помог Дубковой подняться. – Дам я вам коня.

II

В деревне стояла приятная слуху тишина. Борис и Поляков уже отогнали карету от дома кузнеца, и кормили лошадей, дабы те могли продолжить путь.

Викентий провел Светлану Александровну аккурат к своему дому, и после вывел ей невысокого бурого коня.

– Моего сына это конь, – улыбался кузнец, поглаживая гриву. – С этим красавцем пашем мы землю... Уж вернитесь вы, барыня, и верните его. Без коня тяжко нам будет.

Нацепив седло, Викентий помог Светлане Александровне забраться на своего коня, и после вновь потрепал его по гриве.

– Даю вам слово, что прибуду к рассвету, – торопливо сказала барышня, взявшись за поводья. – Больше вам спасибо...

И только-только собиралась она отправиться в путь, как вдруг раздался голос Полякова аккурат рядом с домом кузнеца, а после показался и сам он.

– Светлана... эт самое... Батьковна! – раздавался его бодрый и весёлый голос. – Вы уже тут? Что ж, извольте ехать!

И вдруг разглядели глаза поручика, как Дубкова сидела на буром коне, а рядом с нею стоял тот самый кузнец, что помог им с каретой, как вдруг злоба его взяла, и принялся он ругаться, идя к барышне навстречу.

– Что тут у вас происходит? Куда ж вы, госпожа моя, собрались? Никак побег устраиваете? Негоже! Вас муж ждёт...

От страха Светлана Александровна не смогла заставить коня тронуться с места. Поляков подошёл, оттолкнув Викентия в сторону, и забрал поводья из девичьих рук.

– Кто коня дал? – продолжал строго спрашивать он, и после обратился к кузнецу. – Ты, паршивец? Перед тобой княжеская дочь! Ежели с ней что-то случится, с тебя три шкуры сдерут! Ты это понимаешь?

– Понимаю, господин, понимаю, – принялся кивать Викентий, опустив взгляд.

– Ну, а ежели ты понимаешь, – продолжал возмущаться Поляков. – Тогда чего здесь устроил? А вы, Светлана... эт самое... Светлана! Куда же вы, скажите мне на милость, собрались?

– Уйдите, поручик! – ответила Дубкова, ощутив на душе нарастающий гнев, и вызван был этот гнев самим появлением Полякова. – Мне нужно ехать!

– Так поедемте, дорогая моя! Поедемте! Карета готова! Зачем же вам самой садиться на коня?

– Я собираюсь ехать не к мужу! – уверенно отвечала барышня, вырвав поводья из рук поручика.

– А к кому же?

И до того сильно была зла Светлана Александровна на Полякова за то, что он так нагло и бесцеремонно отнимал ее время, что она совершенно не сумела подобрать никаких слов, дабы ответить ему. Поручик заметил растерянность девушки, и воспользовался этим моментом, для того чтобы вернуть себе поводья. Заглянув ему в глаза с глубокой обидой, Дубкова молчала, и то очень сильно удивляло Викентия, наблюдавшим за ними двумя с осторожностью; он решил, что несмотря на все те эмоции, что таились у барышни в душе, она опасалась поручика, каким бы он всё-таки не был, и оттого не перечила ему. Ей было очень обидно терять тот шанс, дарованный судьбою на то, дабы в самый последний раз попрощаться с любимым на его могиле, но спорить она не желала... И кузнец чувствовал это. Он не винил поручика за его настойчивость и не желание отпускать барышню совершенно одну непонятно куда и зачем; он прекрасно понимал, что солдат был поставлен к девушке для ее же блага, и, в конце концов, он был просто обязан ее защищать. Но и рассказ самой барышни об умершем возлюбленном совершенно никак не уходил у него из головы... Викентию было страшно перечить солдату, однако же, он вступился за опечаленную девушку...

– Госпожа желает ехать на могилу к любимому, – тихо сказал он, не глядя Полякову в глаза. – Перед тем, как выйдет замуж, она хочет попрощаться.

Услышав это, поручик замер, но слова кузнеца нисколько его не рассердили, а совсем наоборот: он был крайне удивлён тому, что деревенский мужик знает о том, куда именно собирается в одиночку отправиться Дубкова, и, более того, удивлен Поляков был и тому, что кузнец не испугался ему об этом сказать.

– К какому еще любимому? – ничего не понимая, уточнил поручик, и затем взглянул на Светлану Александровну. – О чём он говорит?

– Я любила мужчину, – коротко ответила барышня, крепко сжимая поводья в руках. – Но не так давно его убили. Хочу попрощаться перед тем, как завтра выйду замуж...

– Почему же вы не говорили об этом раньше?

– Какое вам есть до этого дело? – резко ответила Дубкова. – Разве кого-то и впрямь беспокоят мои переживания и чувства? Мать и отец знали о моём горе, и все равно выдали меня за того, кто мне совершенно не нужен! А тот, кто был мне нужен, нынче лежит в сырой земле! И уж от чего я должна была рассказывать об этом вам, поручик, ежели мои родные люди не желали меня слушать? Все, чего я хочу, это лишь попрощаться с тем, кого люблю... Неужели я прошу так много?

Какое-то время Поляков молчал; он совершенно не знал, что же ему сказать. Новость, которую поведал ему кузнец, очень сильно его удивила. Если бы он знал истинный мотив барыни, ради которого она так отчаянно желала покинуть деревню совсем одна, то он бы и вовсе не стал ее останавливать... Он не желал задавать ей никаких вопросов, потому как понимал, что вовсе не его это дело, кого именно она любила, и как ее любимый покинул этот мир. Сама суть того, что некий важный для Светланы Александровны человек, который ныне был мёртв, уже говорила солдату о многом.

Прокручивая в голове все те мысли, что так настырно лезли в его голову, Поляков, наконец, взглянул на барышню вновь, и уверенно сказал:

– Я поеду с вами. Вы не должны никуда ехать совсем одна.

– Не нужно, – с той же уверенностью отвечала Дубкова. – Я желаю ехать одна.

Поручик спорить не стал, а лишь снял с пояса свой нож, и передал его девушке.

– Для вашего же блага, возьмите. Так будет спокойней и вам, и мне.

– Вы... Отпускаете меня? – не веря своему счастью, осторожно уточнила Светлана Александровна, приняв нож.

– Езжайте, покуда я не передумал! – хмуро ответил Поляков, скрестив руки на груди.

Улыбка благодарности в миг расцвела на девичьем лице, а глаза снова намокли от слёз.

– Обещаю, что вернусь до рассвета, – тихо, почти шепотом сказала она, и после, конь неторопливо повёл ее вперёд.

– Езжайте уже! Езжайте!

Ничего более не сказав, Светлана Александровна с улыбкой кивнула Викентию, и галопом ускакала прочь.

Подошедший к поручику и кузнецу кучер Борис, глядел ей вслед с нескрываемым удивлением.

– Ну и дела, – растерянно протянул он, почесав затылок. – А как же свадьба? Ох, Александр Игнатьевич будет в бешенстве; родная дочь ускакала посреди ночи не пойми куда... И что ж мы теперь мужу ее скажем, когда доедем?

– Госпожа Дубкова вернётся, – строго, но спокойно ответил Поляков, нехотя взглянув на кучера. – А ты, ежели кому расскажешь о том, что видел...

– Да кому ж я скажу? И не знаю я ничего вовсе!

– Вот и правильно, – кивнул поручик. – Вот и молодец. Утром дальше поедем... Иди отдыхай.

III

Она скакала настолько быстро, что совершенно не заметила того, как добралась...

На кладбище было тихо, и тихо настолько, что не слышно было даже и ветра, ласкающего листву. Она шагала вдоль могил медленным, но уверенным шагом, будто знала, куда ей нужно было идти.

И, наконец, нашла...

– Привет, мой хороший, – едва заметно улыбнулась она, докоснувшись до деревянного креста рукой. – Я к тебе пришла... Думала не приду, а всё-таки пришла...

Опустившись пред могилой на колени, она не стала утирать своих слёз, скатившихся по ее щекам, но когда глаза её остановились на железной табличке, где были выведены крупными буквами слова «Павел Антонович Смертин», она всё же зажмурилась, и прижав ладонь к губам, горько расплакалась.

– Завтра я выхожу замуж, – говорила она сквозь слёзы, не сводя с креста своих глаз. – Но не за тебя... К сожалению, не за тебя, мой хороший...

Сделав глубокий вдох, она попыталась успокоиться, но не вышло; дикая тоска, со страшной силой, буквально разрывала душу и сердце изнутри.

– Так спокойно сегодня, – тихо сказала она, подняв глаза к небу. – Чудесная ночь...

Вдруг подул ветер, и, к удивлению, стало прохладно. Светлана Александровна, прижала ладонь к земле, и вновь посмотрела на крест.

– Мне так тяжело без тебя, пусть мы не были вместе, но я знаю, что была тебе по нраву... Помню, как ты улыбался всякий раз, когда смотрел мне в глаза... Все на свете бы отдала, лишь бы только заглянуть в них еще раз...

Вновь подул ветер. Светлана Александровна замолчала, опустив взгляд в землю. Невыносимой силы тоска окутала ее с головой, не отпуская ни на миг. Вспомнилась ей вновь их последняя встреча, и то, как молча они обнялись, не сказав друг другу ни слова. Ах, если бы только знала Светлана Александровна, что та встреча будет для них последней, если бы только она и впрямь знала о том, что более они не увидятся никогда, то ни за что на свете не позволила бы ему уйти... Ни за что она бы не отпустила его, призналась бы ему в любви прямо там, на пороге своего дома, и сделала бы всё возможное, лишь бы только он остался с ней...

И оттого было горько Светлане, что не в силах была она изменить прошлое. Безумная боль пылала у неё в груди от того, что никогда она более не увидит своего любимого, никогда не услышит его голос, и не ощутит на себе касания его рук.

Настолько сильна была боль, настолько было плохо душе, что и вовсе не хотелось жить. Не хотелось жить без того, кто был ей так сильно дорог, и не хотелось жить с тем, за кого должна она будет выйти замуж уже следующим днём.

И потому страшная мысль мелькнула в девичьей голове...

Нащупав на поясе своего платья нож, что вручил ей в дорогу Поляков, Светлана Александровна вынула его из ножен, и отрешённо взглянула на запястья своих рук.

– Сил моих больше нет, – тихо сказала она, подняв взгляд на крест. – А так, хоть на том свете с тобой повидаюсь...

И не успела она и подумать о том, как в эту самую минуту будет совершать задуманное, как ощутила касание; что-то больше, явно не рука человека, легонько пихнуло ее в плечо.

Светлана Александровна резко обернулась, и увидела коня. Того самого коня, на котором и добралась она на кладбище. Тот самый конь, которого дал ей в дорогу кузнец.

Он стоял перед Дубковой неподвижно, и его дыхание опадало ей на лицо. Затем он фыркнул, и махнул головой в сторону, как бы зазывая девушку за собой. Она глядела на него с осторожностью, и всё пыталась понять, как же так вышло, что конь этот оказался рядом с ней среди могил, ведь она даже совсем и не слышала, его шагов. Она не слышала ничего: ни хруста веток, ни шелеста попадавшей под копыта листвы...

Но, так или иначе, конь был рядом.

Нож выпал у Светланы Александровны из рук, но она и вовсе не заметила этого, а лишь тихо наблюдала за уходящим вдоль могил конём. Когда же он, наконец, скрылся средь ветвей берёз, что росли на кладбище, и укрывали собой кладбищенскую тропу, барышня огляделась по сторонам, и вновь застыла взглядом на могиле любимого.

– Идти пора, – прошептала она, поднявшись на ноги. – Рано мне еще к тебе, ох, рано... Какую же глупость едва не сотворила, какие же мысли дурные забрались в мою голову...

Оглядев землю вокруг, Светлана Александровна желала найти нож, дабы по возвращению отдать его хозяину, но, как бы внимательно она не искала, нигде не могла его найти.

Перед уходом, она вновь коснулась рукой креста, и тут же зажмурила глаза, от подступающих слёз.

– Прощай, мой хороший, – прошептала она напоследок.

И ушла.

Выйдя из кладбища, Светлана Александровна увидела, как конь стоял у одинокой берёзки, привязанный к ней.

– Интересно, – задумалась она с улыбкой, поглаживая коня по гриве. – Как же ты привязался обратно, дружок?

В ответ конь лишь фыркнул, и прижался мордой к женской щеке. Светлана Александровна улыбнулась.

IV

Расхаживая из стороны в сторону, Поляков теребил в руках какой-то камень, что поднял с земли. Душа его была охвачена сильным переживаем; начинало рассветать, а барышни Дубковой совсем не было видно.

– Ох, к рассвету уж доехать должны были, – стонал кучер Борис, сидя у забора. – И что ж теперь? Барин с нас шкуру сдерёт! Спросит: где были? А мы что скажем?

– Молчи! – выругался поручик. – Без тебя тошно!

– Не нужно было никуда ее отпускать! Ох, и не нужно было! Вот где она теперь? Наверняка ведь сбежала! А барин с нас за это шкуру...

– Молчи, я тебе говорю! – крикнул Поляков, запустив в кучера камень.

Тот увернулся, и, нахмурившись, наконец замолчал.

Поляков, тем временем, думал:

«А ежели и впрямь сбежала, плутовка? Ежели обманула всех нас? Знают ведь все, как сильно не хочет замуж она за этого... как же его... князя? Не суть! Известно ведь всем, что он ей не мил! А даже если и сбежала, – остановился он аккурат перед Викентием. – Историю то какую складную, выходит, выдумала... Э, нет... Такую историю выдумать нельзя. О таких вещах выдумывать не принято»

– Как думаешь, кузнец, – обратился Поляков к Викентию, оставив свои размышления. – Обманула нас госпожа Дубкова, или же нет? Вернётся ли?

– Так вон же она! – улыбкой ответил тот, указав рукою за спину поручика.

Поляков обернулся: и впрямь, вдалеке по узкой дороге в сторону избы кузнеца скакал бурый конь, со Светланой Александровной верхом. Завидев барышню, кучер Борис с облегчением перекрестился.

– Ну как оно? – позволил себе спросить Викентий, когда Дубкова спешилась с коня. – Попрощались?

– Попрощалась, – выдохнула Светлана Александровна, но заметил кузнец в ее глазах уже не ту боль и печаль, что видел он в ней ночью, а самый настоящий и чистый душевный покой.

Она была вся, целиком и полностью, абсолютно спокойна; пусть и не весела, но и грустью ныне не было окутано ее сердце. Поручик и кучер совершенно того не заметили, ведь по возвращению Дубковой, они принялись готовить карету и лошадей в путь. Викентий помнил об их с барышней беседе, случившейся ночью, он помнил ее слёзы, и очень больно ему было о них вспоминать, и потому был он очень рад видеть Светлану Александровну сейчас, на рассвете, не плачущей и не опечаленной, а в добром здравии духа, и даже улыбающейся. А она улыбалась, пусть было то едва заметно, но лёгкая улыбка украшала собою ее лицо, в тот миг, пока гладила она коня, по его бурой гриве.