Ночь, когда стало можно идти домой

Глава 1

Иван Матвеевич пришёл на мост пешком, хотя от дома до него было не менее трёх вёрст и ноги у него, особенно в сырую погоду, болели. Он и сам не мог бы сказать, зачем пошёл. Дома было тепло, на кухне оставался чайник с холодной уже водой, на столе лежала недочитанная газета, и всё было так, как бывало каждый вечер; но именно от этого порядка, в котором теперь не было никакой нужды, ему стало невыносимо.

Мост был старый, железный, с высокими решётчатыми фермами. Днём по нему беспрестанно шли грузовики, трясли полотно, гудели, бранились шофёры; теперь же он стоял пустой. Река внизу не была видна вся, а только местами поблёскивала между чёрных полос воды, там, куда падал свет редких фонарей.

Ветер шёл вдоль моста, поднимал воротник пальто и забирался холодом под рубаху.

На середине Иван Матвеевич остановился.

Здесь было легче думать о Полкане.

Дома о нём думать было нельзя. Там осталась миска, которую Иван Матвеевич всё собирался выбросить, да не выбрасывал; остался след от когтей на двери; остался старый коврик у порога, на котором Полкан лежал, вытянув лапы. Всё это было слишком определённо. Здесь же, над водой, собака представлялась ему не старой, ослепшей, тяжело дышавшей в последние дни, а такой, какой была прежде: с белым пятном на носу, с нелепо длинным хвостом, с привычкой бежать навстречу всякому, кто входил во двор.

Полкашка умер полгода назад, однако Ивану Матвеевичу казалось, будто это случилось утром. В то утро он проснулся от тишины. Сначала и не понял даже, что именно не так; потом увидел у кровати пустое место и… всё понял. Он долго сидел на полу, возле собаки, гладил её по холодеющей голове и говорил какие-то слова, которых теперь не помнил и которых, вероятно, не следовало говорить.

У перил, шагах в десяти от него, стоял человек в коротком ватнике. Иван Матвеевич заметил его не сразу. Человек курил, прикрывая огонёк ладонью, и смотрел не вниз, а вперёд, туда, где мост уходил в темноту.

— Холодно, — сказал он вдруг.

Иван Матвеевич хотел промолчать, но ответил:

— Ветер с реки.

— С реки всегда хуже, — согласился человек. — Особенно когда один идёшь.

Он сказал это без любопытства, и потому Ивану Матвеевичу захотелось рассказать ему о Полкане. Но не всё — и точно не о последнем утре, и о том, как потом несколько дней он слышал словно бы цоканье когтей в прихожей, — а только то, что собака встречала его каждый божий вечер. Иван Матвеевич возвращался с работы поздно, сердитый, очень голодный, и, ещё не открыв калитки, видел в темноте белое пятно на носу. Полкан не лаял, а крутился вокруг ног и сопел так громко, словно за целый день у него накопилось множество важных известий.

Человек слушал, не перебивая. Потом выбросил окурок в урну, стоявшую у столба, и сказал:

— У меня тоже был. Давно. Такса. Маленький, а храбрый до глупости. Я, когда его не стало, месяц домой старался засветло приходить. В темноте всё мерещилось: выбежит сейчас.

Иван Матвеевич кивнул. Он подумал, что, вероятно, у всех людей есть такие вещи, о которых они молчат годами, пока не встретят ночью на мосту другого человека, которому всё равно.

Они постояли ещё немного. Потом человек сказал: «Ну, бывайте», — и пошёл в ту сторону, откуда пришёл. Иван Матвеевич проводил его глазами и вдруг ощутил, что стоять на мосту больше незачем. Река была всё такой же тёмной, ветер — холодным, Полкана дома по-прежнему не было; но идти домой стало возможно.

У самого съезда с моста, под бетонным ограждением, он услышал слабое мяуканье. Сначала решил, что показалось. Потом нагнулся и увидел котёнка — мокрого и грязного, с худыми боками. Тот сидел, прижавшись к камню, и смотрел на него с таким упрямым недоверием, будто уже успел узнать от этой жизни самое худшее.

— И ты, значит, один? — спросил Иван Матвеевич.

Котёнок не убежал. Он только пискнул ещё раз.

Иван Матвеевич снял шарф, завернул в него дрожащее тельце и понёс домой. По дороге он думал, что миску Полкана, пожалуй, выбрасывать не надо. Сначала следует вымыть её как следует. Потом уже будет видно.