Никто ведь не выбирал?

Глава 1

Люди стояли у свежей ямы. Чёрные пальто, мокрые от дождя или от слёз — уже не разобрать. Кто-то держал венок, кто-то просто смотрел в землю. Гроб опускали медленно, с тупым, деревянным стуком, когда он коснулся дна.

Собравшиеся говорили. Кто-то всхлипывал. Кто-то читал — не то молитву, не то прощальное слово. Слова смешивались с ветром, терялись, не долетали до края могилы.

— Я ненавижу людей. Но виноваты ли они в этом? Навряд ли… Тоже касается и солдат. Они стреляют по детям, лишь потому что они солдаты. Это, наверное, единственное, что ты начинаешь понимать после присутствия не на своей войне.

Голос стих в наступающей тишине, только шаги удаляющиеся прочь, чёрные вороны, поднявшиеся вслед за ними. Это единственное, что нарушало слёзные речи собравшихся.

— Пригнись!

Земля взорвалась рядом. Горячий воздух толкнул в спину, в затылок, сбил с ног. Песок забил рот, глаза, уши. Кто-то закричал, но крик потонул в грохоте.

Бег. Ноги вязли в грязи, сапоги хлюпали, теряли сцепление. Рядом бежали другие — чужие лица, чужие руки, чужие жизни, которые сжались до одного мгновения: сейчас или никогда. Вспышки резали глаза. Дым стелился по земле, не поднимался выше колен, лип к мокрой одежде, забивал лёгкие. Горизонта не было — только серая муть, в которой мелькали фигуры, падали, вставали, снова падали. Кто-то упал рядом и больше не встал. Кто-то продолжал бежать.

И лишь когда начало смеркаться, наступила тишина. Такая — приятная и в то же время отчуждённая. Но тишина была неполной: откуда-то издалека, с той стороны, где угадывалась линия фронта, всё ещё доносились глухие, ритмичные удары — будто земля дышала тяжело и больно. Дым так и не переставал печь глаза и разгоняться по ветру.

Костёр горел слабо. Хотя — почти не горел. Дым уже был не в силах уходить вверх — будто стелился по земле, как живое существо, облизывал лица, заставлял жмуриться. Кто-то спал, укрывшись плащ-палаткой, кто-то сидел, обхватив колени, и смотрел в одну точку, потерянную в темноте. Но один человек будто бы единственный не был потерян в этом забытом месте. Он не спал, не смотрел на огонь. Он смотрел на свои руки — на пальцы, которые перебирали патроны, один за другим, медленно, будто в этом движении был смысл. Он брал холодный металлический цилиндр, вставлял в обойму, слышал сухой щелчок. И снова. И снова.

Обойма наполнилась. Он задержал её в руке, провёл пальцем по холодному металлу. Уголки губ дрогнули — не улыбка, а что-то, что уже не требует причины. Он устало окинул взглядом лагерь и шагнул в темноту. Она поглотила его, как вода поглощает камень.

Он шёл не быстро, не медленно — знал дорогу. Трава под ногами была мокрой, холодной. Сапоги скользили по глине. Вокруг ни звука, ни света, только редкие силуэты разрушенных домов, только запах сырости и гари, который уже не чувствовался — въелся в лёгкие. Он остановился у полуразрушенной стены. У её основания виднелся чей-то силуэт. Его было сложно распознать, да и скорее всего это не имело значения.

Он поднял оружие. Рука не дрожала. Дыхание было ровным — и даже близко не сравнится с тем, что несколько часов назад. Он видел что-то, что нужно было сделать. Не понимал зачем. Не чувствовал обязанности. Просто — не мог иначе.

И вдруг раздался выстрел. Короткий, сухой звук разнёсся на сотни метров, ударил по ушам и затих, растворяясь в ветках деревьев.

Фигура у стены дёрнулась и замерла. Возможно, ветер. Возможно, нет. Хотя это было неважно.

Он опустил оружие, осмотрелся по сторонам — без мысли, без чувства. Развернулся и вернулся обратно. Лёг. Спокойно. Не обременяя себя хоть какими-то мыслями. Наверное, уснул.

Следующее утро стало для него совершенно другим. Он проснулся без тревоги, без чувства опасности. Не понимая зачем, но будто движимый чем-то, пошёл на то же место, где был ночью.

Земля ещё хранила следы. Примятую траву. Вмятину. И — одежду. Маленькая куртка. Детская. Выцветшая. Изрезанная пулями. Она лежала там, где упал силуэт, и выглядела так, будто её просто скинули и забыли.

Он долго смотрел на неё. Потом воткнул лопату в землю.

Земля была сырой, тяжёлой. Каждый раз, когда лопата входила в грунт, слышался глухой, вязкий звук. Он копал размеренно, без спешки. Не считая время. Просто — лопата, земля, лопата, земля. Когда яма стала достаточно глубокой, он остановился. Посмотрел на куртку. Потом на яму. Он не закопал одежду. Он оставил её на поверхности. На краю могилы. Как свидетельство. Или как напоминание — себе, если он когда-нибудь забудет.

Он опустился на корточки. Смотрел на мокрую землю, на маленькую куртку, на свои руки, испачканные глиной. И заговорил — тихо, почти шёпотом:

— Я виноват. Моя жизнь напрасна. Я не пытаюсь искупить грехи. Но почему меня тогда вгоняет в краску одна лишь мысль — не умереть, а убивать. Без зрителей. Без свидетелей.

Он замолчал, закрыл глаза. Ветер донёс запах гари, сырости и чего-то ещё, чему нет названия.

Вороны сидели на ветках и смотрели на него. Не кричали. Просто смотрели — на его склонившуюся к земле спину. И вдруг с их стороны донёсся голос — похожий на ошибку самой реальности.

— Никто не выбирал, — сказал он, или они, или само это место. — Да, многие жадные до денег. Да, многие любили причинять боль. Но никто и никогда не хотел стать стервятником, который ненавидит даже себя самого.

Вороны взмыли вместе с его последней фразой и исчезли в сером небе.