Не люблю маму

Глава 1. Заколдованная страхом

«Смелость заключается не в том, чтобы не бояться, а в том, чтобы преодолеть свой страх.»

Всегда думала, что лошади — удивительные животные, такое невероятное сочетание силы и грации. Само совершенство!

Не знаю, откуда у меня такая любовь к лошадям, но она есть у меня с детства. Первый раз на конюшню меня привела мама. Не было ни страхов, ни сомнений. Только страсть к этим грациозным животным и большое любопытство. Как это — сидеть верхом?

Был летний жаркий день. Помню, как я уверенно подошла к лошади, стремена которой были где-то примерно на уровне моего подбородка.

— Давай! Я подсажу тебя! — резко сказала незнакомая юркая женщина, подставив обе руки мне под ноги. И вот, высоко взлетев, я оказалась верхом.

Отойдя от меня на пару метров и держа лошадь на корде, она начала легонько подгонять её длинным хлыстом, раздавая мне указания: «Не наклоняйся вперёд, держись ровно!», «Перестань гладить лошадь и натяни поводья!».

Через минут пять я уже смело шагала верхом. Посмотрев вниз, я увидела, как копыта лошади ритмично утопают в землю. В тот момент мне показалось, что я сижу так высоко, как будто находилась на верхушке дерева, на которое частенько взбиралась во дворе нашего дома. Но это не только не пугало меня, а, скорее, наоборот — я ликовала. Наконец, моя мечта сбылась! Это было неописуемое чувство детского восторга и гордости.

— Эй, вы все, посмотрите! — я еду верхом! Но, несмотря на переполнявшие меня эмоции, мне было этого мало — хотелось ещё. Больше восторга, больше уверенности, и (а почему бы и нет?) больше привлечь к себе внимание окружающих.

«Ну, почему же вы не смотрите?! Хочу, чтобы смотрели, хочуууу!» — требовала я про себя голосом шкодливого ребёнка, немного раскачиваясь в седле в такт собственным мыслям. Не знаю, как мои желания передались тренеру, но она стала подгонять лошадь всё быстрее и быстрее. И вот мы поскакали рысью. «Шлеп-шлеп!» — неумело плюхалась я в седле, что ужасно меня веселило. Когда рысь постепенно перешла в галоп, я по-прежнему уверенно держалась в седле, чувствуя на себе восторженные взгляды толпы!

— А, ну, держись за седло! — крикнула та самая незнакомка.

Люди стали собираться вокруг загона, и мне тогда даже казалось, что я слышала их шёпот: «Вот это да! Как уверенно держится в седле маленькая девочка! Скорее, все сюда, посмотрите!»

Именно этого я и ждала! Не было ни единой доли страха. Тогда я даже подумать не могла, что упаду или что-то пойдёт не так. Всё было так, как я представляла и предвкушала в своём детском воображении.

Таким был мой первый опыт верховой езды. С тех пор я часто бывала на конюшне, обожала общаться с лошадьми, гладила их по бархатистой фыркающей морде и непременно разговаривала. А они всегда чувствовали моё настроение и, казалось, понимают всё, что я им говорю.

***

Как-то я терпеливо ждала маму рядом с конюшней. На этот раз она уехала далеко, кататься верхом по донским просторам. Со мной были какие-то взрослые люди, они болтали, шутили и смеялись, как вдруг вдалеке показалась стремительно приближающаяся фигура. Мне сразу же передалось ощущение волнения и настороженности взрослых. Все разговоры резко прекратились. Никакого смеха и шуток. Взоры устремились вдаль.

— Лошадь понесла, — сказал кто-то из них.

— Разобьётся к чертям! — прошептал другой.

— Да, сейчас главное держаться!

Не успела я опомниться, как мама верхом уже молниеносно проносилась мимо меня.

— Лора, держиись! — раздался громкий вопль откуда-то со стороны.

Но её фигура в доли секунды уже скрылась за конюшней.

Я ринулась вперёд: «Мама, мама!» — резко пробежала пару метров, но какая-то непреодолимая сила заставила меня остановиться. «Мама, мама!» — сделала я ещё один неуверенный шаг, как бы пытаясь издалека заглянуть за угол.

— Держи её! — раздался отдаляющийся мужской голос.

— Не пускай ребёнка! — подхватил кто-то на ходу, резко рванув вперёд.

Побежали все, кроме одной женщины.

— А, ну, стой! — её рука цепко и грубо схватила меня за плечо.

Никогда раньше меня не охватывало такое чувство ужаса, словно парализовало всё тело. Я не могла пошевелиться, не чувствовала ни рук, ни ног. Казалось даже, что я забывала дышать.

Я не знаю, сколько тогда прошло времени. Помню только, что я стояла не шелохнувшись, как столб, а потом увидела маму…

Живая и невредимая мама показалась из-за угла. Она улыбалась, потому что действительно смогла мастерски удержаться в седле.

Колоссальное чувство облегчения сменило все тягостные мысли как раз в тот момент, когда цепкая хватка женской руки, наконец, ослабела и она отпустила моё плечо. Я снова задышала, но пошевелиться по-прежнему не могла. Не плакала, не кричала, не бросилась ей навстречу. Просто стояла на том же месте, ждав, что она заговорит со мной первая.

— Ты испугалась за меня? — живо спросила она, как будто ничего не произошло.

Я молча кивнула.

Ничего страшного действительно и не произошло. Только для неё, не для меня… Моя любовь к лошадям никуда не делась, но помимо любви и восхищения появился панический страх. Больше я не только не ездила верхом, но даже не подходила к лошадям слишком близко.

***

Прошло семь лет. Я была обычным подростком. Воспитывалась бабушкой, старалась учиться в школе, занималась музыкой, любила гулять с друзьями. А ещё я часто думала о лошадях и хотела попробовать возобновить занятия верховой ездой. Мешал мне только тот самый панический страх.

— Кстати, ты помнишь Васю, моего двоюродного брата? Он был на дне рождения! — однажды поинтересовалась моя лучшая подруга Оля.

— Конечно, помню, — ответила я. Высокий симпатичный мальчик с курчавыми волосами. Он был немного полноват, но это совсем его не портило. На щеках отчётливо виднелся здоровый румянец. Я действительно хорошо запомнила его — не только потому что он был привлекателен и гораздо выше и крупнее своих сверстников, но и из-за несвойственной подросткам воспитанности и галантности. Вася просто поразил меня своей вежливостью и чрезвычайной обходительностью.

— Так вот, — продолжала Оля, — Вася уже месяц занимается верховой ездой на ипподроме. Если хочешь, я дам тебе его номер, и ты сама всё узнаешь.

— Нет, нет, спасибо! — тихо ответила я. — Я… не хочу, — отрицательно покачала головой и даже сделала небольшой шаг назад.

— Ну, не хочешь — как хочешь! — бегло обронила Оля, и через минуту мы уже как ни в чём не бывало болтали о чём-то другом.

Прошла почти неделя, а слова Оли всё никак не выходили из головы. Я представляла себе, как прихожу на ипподром, глажу лошадей и езжу верхом вместе с Васей — ведь с ним в моих фантазиях мне было не так страшно. Вскоре мне приснился невероятно правдоподобный сон.

Скалистый берег моря и безупречная полоса чистого пляжа. Я отчётливо слышу убаюкивающий шум прибоя, ощущаю спокойствие и умиротворение. Нарастающий звук копыт бегущих лошадей заставляет оставаться в состоянии «здесь и сейчас». Они несутся с такой силой, что как будто вот-вот оторвутся от земли. Видно, как летят брызги моря из-под их мощных копыт. Густая грива развевается по воздуху и практически не прилегает к их взмыленной шее. Раздувшиеся от усердия и стремления ноздри дают ощущение мощного потока горячего воздуха. Жаркое, но такое размеренное дыхание. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Свободолюбивые и целеустремлённые, они рвутся вперёд навстречу своему будущему.

В то воскресное утро я проснулась довольно рано. Ласковый лучик солнца упорно пробивался сквозь окно моей комнаты и никак не давал мне уснуть. Я усердно зажмуривала глаза, пытаясь уловить ещё хоть какие-то волшебные еле-уловимые образы своего сна, но они жестоко покидали меня, растворяясь в приходящих мыслях реальности.

В девять утра раздался телефонный звонок.

— Привет! Что делаешь? — задорно спросила Оля.

— Да особо ничего, а что? — поинтересовалась я, ведь обычно она просто так никогда не звонила. «Что-то придумала», — решила я про себя.

— Мама попросила передать пакет Васиным родителям, а он сейчас на ипподроме. Не хочешь прогуляться со мной?

— Почему бы и нет. Давай прогуляемся, — легко согласилась я. Эта идея мне очень понравилась.

— Зайду за тобой через пятнадцать минут. Одевайся, — скомандовала Оля, и я мигом натянула майку и джинсы, побежала искать в холодильнике морковь. Выбрав самую большую, нарезала её крупными кружками и сложила в пакет, утрамбовав в маленький кожаный рюкзак.

Время в пути пролетело быстро. Всю дорогу мы с Олей болтали о том о сём, и я даже не задумывалась о том, что же будет происходить там, в месте моей мечты. Подойдя к ипподрому, я почувствовала такой знакомый и любимый запах сена и лошадей. Сделала глубокий вздох и прикрыла глаза, ощутив, как тело ослабело под влиянием блаженной неги.

Зашли мы через большие широкие ворота, по бокам от которых располагались длинные конюшни. Пройдя немного вглубь, перед нами предстала картина огромного зелёного поля с несколькими загонами и тренирующимися жокеями. Все кругом были чем-то заняты. Кто-то поливал лошадь из шланга, кто-то чистил копыта или расчёсывал гриву. Дети в открытых загонах умело и сосредоточенно ездили верхом под чутким присмотром своих тренеров. Справа шла изящная девочка в плотно облегающем чёрном жилете, высоких сапогах и защитной каске, ведя за собой красавицу-лошадь. Пепельно-вороная кобыла с шелковистой длинной гривой блестела и переливалась в лучах утреннего солнца. Я так и застыла от восхищения и бесконечного желания любоваться.

— Смотри, вон Вася, — дёрнула меня Оля.

Я повернулась и увидела довольного улыбающегося Васю верхом на гнедом коне. Рядом с ним шла маленького роста миниатюрная женщина с прекрасной фигурой. На вид ей было немного за пятьдесят.

— Здравствуйте, девочки, — доброжелательно поприветствовала она нас. — Меня Наташа зовут.

— Привет! — крикнул Вася, лихо спрыгнув с лошади. — Наташа — мой тренер!

Мы поздоровались, и не успела я спросить, можно ли угостить лошадь морковью, как Вася напористо продолжил:

— Хочешь покататься?

По привычке я сделала шаг назад, чтобы ответить вежливым отказом, но тут Вася с присущей ему галантностью протянул мне руку, предлагая взобраться на лошадь.

— Настоящий джентльмен, — слегка морщинистое смуглое лицо Наташи расплылось в улыбке.

Во мне разыгрался настоящий бунт. С одной стороны, меня начинал охватывать панический страх, с другой — яростное желание взобраться на лошадь.

Наташа быстро поняла это: — Да не бойся ты! Это же Викинг. Он полутяжеловес. На нём сидишь, как на диване, — легко и задорно рассмеялась она. — Смотри, вот какая спина у него широкая!

Слово «диван» почему-то немного успокоило меня и вселило долю уверенности. Вася за руку подвёл меня к лошади и хотел подсадить, но я, повернув голову через плечо, резко ответила:

— Не надо. Как садиться на лошадь — я помню!

Крепко ухватившись за седло и поставив одну ногу в стремя, а другой сильно оттолкнувшись от земли, я легко и проворно оказалась верхом на Викинге. Осмотрелась по сторонам, крепко схватилась за седло и немного подалась вперёд, чтобы похлопать его по тёплой приятной на ощупь шее.

— Ой-ой! — резко вскрикнула я, когда конь внезапно дёрнулся.

— Всё хорошо, он просто мух отгоняет, — улыбнулась Наташа.

Я посмотрела вперёд, убедившись, что Вася крепко держит коня за поводья, и мне стало немного легче. Мы медленно пошли дальше. Минут через пять я осмелилась уже сама управлять Викингом.

— А ты правильно держишь поводья, — заметила Наташа. — Занималась?

— Давно, в детстве, но совсем немного, — вкратце объяснила я.

— Так приходи заниматься с Васей, — предложила Наташа.

Располагающая обстановка, любимые запахи, обходительный Вася, дружелюбная Наташа, безобидный удобный Викинг, или неописуемое удовольствие от того, что я сидела верхом — не знаю, что из всего этого повлияло на меня больше, но я согласилась! Согласилась с такой радостью и облегчением, как будто внутренне понимала, что это было самое важное и верное для меня решение.

Вот так я попала к тренеру Наташе. Несмотря на свою внешнюю хрупкость, Наташу отличала заметная сила характера и гибкий ум. Энергичная и жизнерадостная, она моментально вызвала у меня симпатию и безграничное доверие. Я называла её просто по имени, но на «вы». Слушалась во всём, а она как будто чувствовала все мои страхи и позволяла мне «двигаться» в своём темпе.

Занимались верховой ездой мы с Васей каждые выходные. Катались только на Викинге, который успел стать нам верным другом и помощником. К тому времени Вася уже довольно свободно управлял им, лихо посылал в галоп и даже начал прыгать через небольшие препятствия.

— Смотри, видела, как у меня получилось? — с гордостью крикнул он, прыгнув через совсем небольшую преграду.

Я восхищённо кивала и всегда искренне радовалась его маленьким, но таким грандиозным для меня успехам.

Я же всё шагала и шагала и только изредка ездила рысью, боясь, что каким-то случайным образом Викинг перейдёт в галоп — и тут передо мной сразу же всплывала та самая картина несущейся верхом мамы. Мои ладони моментально потели от тревоги и неприятного волнения, а по спине пробегал лёгкий холодок. Несколько раз в такие моменты, когда невыносимый ужас охватывал меня целиком, я спрыгивала с него и просто шла рядом, ведя за поводья.

«Так со мной уж точно ничего не случится», — думала я с облегчением.

В такие моменты Наташа искоса поглядывала на меня и шутила: — Ты решила выгулять коня? Он ещё совсем не устал. Викингу надо побегать! Давай, садись обратно!

После непринуждённых бесед и шуток Наташи мне всегда становилось легче, я вновь запрыгивала на лошадь и начинала уверенно шагать.

И вот как-то раз во время тренировки я чувствовала себя довольно хорошо и непринуждённо. В тот день знакомые враги-страхи незаметно подкрадывались ко мне, но я изо всех сил старалась их игнорировать. Наташа держала лошадь на длинной корде, и мы ездили по кругу быстрым аллюром, практически переходящим в галоп. Это был тот самый подходящий момент. Стоило только сильно захотеть и поверить в себя… От сдвига с мёртвой точки меня отделял всего лишь один лёгкий удар ногами, тот самый посыл в галоп, но вместо того, чтобы сделать это, я крепко прижала стремена к бокам лошади и на всякий случай покрепче натянула поводья.

— У тебя отлично получается! — донёсся голос подбадривающего меня Васи.

Да, внутренне я была готова к этим изменениям, но ощутила такое странное сопротивление тела, словно весь пазл был собран, а одной маленькой и такой важной детали всё-таки не хватало. И тут я услышала громкий и задорный голос Наташи:

— Ириша, давай!

С этими словами передо мной пронеслась иллюзорная картина мамы на несущейся, закусившей удила, лошади. Тогда мне казалось, что этот призрак прошлого уже никогда не отпустит меня, но Наташа продолжила:

— Смелость заключается не в том, чтобы не бояться. Смелость в том, чтобы преодолеть свой страх!

В следующую секунду меня словно расколдовали! Вот он — тот самый пазл, которого мне так долго не хватало! Всё это время он был в такой простой и нужной мне фразе. Слова пронеслись по воздуху и окутали меня с ног до головы, словно я оказалась в прозрачном облаке волшебной пыльцы, чудодейственная сила которой стала медленно во мне растворяться.

«Смелость — не в том, чтобы не бояться», — прошептала я про себя и почувствовала свободу в ногах. «Смелость в том, чтобы преодолеть свой страх», — повторила я, ощутив лёгкость во всём корпусе, и чуть наклонилась вперёд. «Да, я боюсь», — спокойно призналась я себе, и мне совершенно не было из-за этого стыдно. «Но я справлюсь, потому что я смелая! Я смогу!»

Всё происходило как в замедленной съёмке. Моё сердце забилось в такт звуку копыт. Я сконцентрировалась только на лошади, и через минуту мы уже были единым целым. Тревожное напряжение превратилось в страстное желание действовать, а страх сменился предвкушением чего-то нужного и крайне значимого для меня. Нарастающее эмоциональное возбуждение было такой невероятной силы, что я сама не заметила, как мои пятки уверенно ударили по бокам лошади, и мы уже неслись галопом, стремительно рассекая потоки воздуха.

Я снова ликовала! Но этот восторг был уже не такой, как в детстве, когда меня первый раз посадили на лошадь, а толпа людей восторженно смотрела на маленькую неуклюже скачущую верхом девочку. На этот раз я сама была и зрителем, и актёром. Мне был никто не нужен. Никто, кроме меня самой. Меня настоящей — сильной и смелой, но со своими страхами и сомнениями, которые я смогла принять и преодолеть.

Скакала я долго. Резинка слетела с моих длинных волос, и они игриво развевались по ветру, как символ внутреннего освобождения. Я испытывала безграничный восторг и совсем не чувствовала усталости.

— Всё, хватит! Ты загоняешь лошадь. Давай пошагаем немного и закончим сегодня, — вернул меня голос Наташи.

Я спокойно натянула поводья и притормозила лошадь. Оглянулась по сторонам, заметила, что уже вечерело.

— Ты молодец, я горжусь тобой!

Неподалёку стоял Вася, опершись на ограждение и положив голову на руки, он смотрел на меня и улыбался.

***

Тот день стал знаменательным для меня. Именно тогда верхом на лошади я подписала соглашение с самой собой: всегда смотреть в лицо своему страху и уверенно преодолевать его. Это мой истинный путь, мои новые возможности. И сейчас, когда бывает страшно или меня одолевают сомнения, в моей голове звучат заветные слова тренера, и я вспоминаю свой успех, свои красиво развевающиеся по ветру волосы и то самое чувство освобождения и желание действовать.

Глава 2. Немузыкальная история

«Ненавижу туда ходить», — думала я каждый раз, медленно собирая ноты с пюпитра.

В тот день я сидела за фортепиано в душном тёмном кабинете музыкальной школы Чайковского. Справа от меня недовольно развалилась очередная преподаватель по специальности. Не помню, сколько к тому времени я сменила педагогов, но их было довольно много. Они сами отказывались заниматься со мной, ведь никто не хотел себе в ученицы бездарную ленивую девочку, которая ничего не делала дома и безучастно сидела на всех уроках, смиренно играя только одно и то же произведение.

За моей спиной сидела мама. Надо же… Первый раз за год она пришла со мной на занятия музыкой. «И почему именно сегодня, когда я вообще не выучила урок?» — отчаянно восклицала я про себя. «Она, наверное, убьёт меня после занятий», — продолжила я в своих мыслях, уставившись на клавиатуру и боясь лишний раз даже пошевелиться в её сторону.

***

Занятия музыкой не всегда давались мне с трудом. Первые три года я училась с большим удовольствием. Даже ненавистные многими гаммы, арпеджио и этюды я играла крайне старательно, просто потому что мне сказали, что для меня в этом есть большая польза, так надо. Воспитывающая меня бабушка строго следила за тем, чтобы я не пропускала ежедневные занятия музыкой, так что дома я играла на фортепиано каждый день.

— Ты уже позанималась музыкой? Нет? А, ну, быстро за инструмент! — командовала она в те дни, когда я немного ленилась.

Старинное немецкое пианино чёрного цвета стояло в просторной светлой гостиной. На его корпусе отчётливо виднелся орнамент в виде изящных виньеток, а некоторые клавиши от времени изменили свой первоначальный цвет. Я тогда так и запомнила: Ира играет ноты на пианино. Нота «До» — это белая клавиша, рядом с ней по соседству жила «Ре» — слегка желтоватая клавиша с тонкими еле уловимыми коричневыми вкраплениями, ну и конечно же «Ми» — рыжеволосая бестия, самая яркая клавиша из всех нот первой октавы.

В музыкальную школу я ходила на хор, сольфеджио и специальность, сдавала все экзамены на заслуженные «пять», и все только и говорили о том, какая я усердная и способная ученица. Педагог по специальности гордилась моими такими выгодными для неё успехами.

— Да-да. Это моя ученица, — присваивала она себе очередную звёздочку талантливого педагога, когда я безукоризненно сыграла многоголосную полифоническую пьесу на отчётном концерте. Училась я тогда во втором классе, а произведения играла как минимум за четвёртый. Чувственно и филигранно.

Учёба действительно давалась мне легко и в удовольствие, а всё потому, что у меня был один большой секрет, о котором тогда в музыкальной школе никто и не догадывался…

В моей жизни была она — удивительная Марина Марковна. Всегда весёлая, жизнерадостная, полная сил и энергии, она была моим домашним репетитором, источником вдохновения и эталоном. Мне хотелось быть на неё похожей и подражать ей почти во всём. Занимались мы с ней два раза в неделю по одному часу, но эти сто двадцать минут были самыми счастливыми для меня. Именно с ней мне всё давалось легко, и даже скучные гаммы казались весёлым музыкальным приключением.

— А вы знаете, Марина Марковна, у Ириши вчера неплохо получалось чечётку танцевать, — неожиданно заявила бабушка.

— А, ну, давай, покажи! — скомандовал мой обожаемый репетитор.

Я немного разволновалась, но потом быстро собравшись начала часто подпрыгивать и пытаться отбивать ритм ногами в своих полудырявых тапочках. Носок-пятка, пятка-носок — попеременно переставляла я то правую, то левую ногу.

«Что-то, по-моему, у меня сегодня не очень получается…» — досадно сказала я про себя и остановилась.

В воздухе повисла неловкая пауза. Я, затаив дыхание, ждала, что же скажет Марина Марковна, а она ещё несколько секунд смотрела в пол на мои ноги, а потом как расхохоталась:

— Так, хватит. Садись давай! Заниматься пора!

Больше всего мне нравилось играть с ней детские джазовые произведения, о которых в моей музыкальной школе тогда никто и не слышал. А ещё мы учились подбирать на слух и исполняли всем известные «Цыганочку», «Лезгинку», «7:40» и много всего другого.

Марина Марковна была из еврейской семьи. В те годы Германия, стремясь загладить вину за Холокост, создавала все условия для воссоздания еврейской общины в стране. Так, получив поддержку со стороны немецких властей, она эмигрировала в Германию, а я лишилась своей музы и идеала.

***

Самого первого преподавателя по специальности я сменила ещё до моего безнадёжного расставания с Мариной Марковной.

— Здесь надо играть связно, ноты залигованы. Я тебе об этом и на прошлом занятии уже говорила, — строго сказала та самая, присваивающая себе звёздочки, педагог.

— А Марина Марковна мне сказала нон-легато! — выпалила я, покраснев от несправедливости, и в тот же миг сильно ссутулилась, втянув в себя подбородок и уставившись в пол. «О боже, что же я наделала. Бабушка строго-настрого запретила рассказывать в музыкальной школе о репетиторе. Да и сама Марина Марковна советовала: играй так, как требует учитель в школе. Но это же не честно! Не честно! Что теперь будет?»

— Кто тебе это сказал? — изумлённо переспросила педагог с круглыми глазами и задышала всё чаще.

— Марина Марковна, — тихо прошептала я себе под нос, и мне ужасно захотелось сползти со стула вниз, под пианино.

— Ты что, ещё с кем-то занимаешься? — уточнила она, горделиво приподняв голову. Её шея и лицо покрылись большими красными пятнами, а дыхание участилось настолько, что пришлось расстегнуть две верхние пуговицы на шёлковой блузе.

На следующее занятие к этому учителю я уже больше не пришла. Бабушка долго разговаривала с ней о чём-то в кабинете, но взрослые плотно закрыли дверь, решив не посвящать меня в суть дела.

Педагоги по специальности менялись, а она — учитель сольфеджио — оставалась неизменным персонажем моей мучительной музыкальной жизни. Её фамилия Воронина. Воронина — причина вечного стыда и душевной боли многих детей. Именно она, всегда облачённая в балахонную одежду чёрного цвета, внушала в меня страх и ужас. Воронина — предвестник скоропостижной смерти музыки во мне.

Когда мы писали диктант по сольфеджио, я дрожащей рукой выводила штили каждой ноты и медленно, едва касаясь карандашом, сверху вниз вела тактовую черту.

«Наверное, опять неправильно», — думала я и обречённо смотрела в тетрадь.

— Так, быстрее давайте! Пять минут до конца урока! — выкрикнула Воронина, пристально уставившись именно на меня.

Музыкальную литературу она тоже вела. Задавала читать на дом биографию известных композиторов из старого советского учебника, а на уроке мы слушали созданные ими произведения: вальсы, мазурки и полонезы Шопена, «Времена года» Вивальди, «Полёт шмеля» Римского-Корсакова и, конечно, «Щелкунчик» и «Лебединое озеро» Чайковского — я закрывала глаза и с облегчением уносилась в волшебный мир божественной музыки.

***

В тот день, когда мама присутствовала на моём уроке, мы шли домой молча. Она крепко держала меня за руку, а я боялась её каждой клеточкой своей кожи. Я чувствовала, что сижу на верхушке действующего вулкана, адская лава которого вот-вот начнёт извергаться. В предчувствии верной погибели я понуро брела рядом, опустив голову, рассматривая шнурки на своих ботинках.

"Мамочка, прости меня. Прости, что я не выучила урок". - внезапно эта фраза возникла в моей голове, и я унеслась в прекрасные детские фантазии, где живёт любовь и надежда. "А что, если она вместо того, чтобы сейчас ругать меня, просто обнимет и скажет: ничего страшного, не переживай, на этой неделе ты позанимаешься и выучишь урок лучше". Подумав об этом, мне как никогда захотелось утонуть в тёплых нежных маминых объятиях, и я продолжила мечтать, - "Эх, а что если она потом спросит меня? Начнёт интересоваться. Нравится ли мне там учиться, например. А что если..."

Мой прекрасный иллюзорный мир детских фантазий был сожжён дотла яростным ударом по лицу. Хлопок был такой силы, что я услышала чудовищный треск, изнутри разрывающий мою голову. За ним последовал леденящий душу звон. Он стал медленно оглушать меня, и некоторые слова доносились уже не так чётко:

«Сссскотина… И за что только деньги за тебя платят! Сидела позорила меня на уроке! Да что ты вообще мо…»

Всё. Больше я уже ничего не слышала. Да мне и не надо было. Я хотела только одного — бежать без оглядки далеко-далеко, где нет места боли, страхам и унижениям. Я уже приготовилась сделать это, оставалось только сильно дёрнуть руку: «Я смогу! Я ведь быстро бегаю. Она не догонит меня!» — мысли молниеносно следовали друг за другом: «А куда я побегу? Куда? Да какая разница!» — и вот моя рука напряглась, превратившись в натянутую струну, чтобы сделать резкий рывок — «А где я буду жить? Что есть?» — продолжали бушевать мысли. — «Я же умру одна, без дома, без родителей. А если она потом найдёт меня? Тогда уж точно убьёт…»

С этой фразой моя зажатая в тиски крепких маминых пальцев рука обмякла и повисла в воздухе. Резкая боль в районе носа и губ сменилась ощущением полного отсутствия части лица. Я даже подняла левую руку и слегка одним пальцем тыкнула в себя: «Нос на месте», — убедилась я. Вернувшись с битвы своих собственных мыслей, я заметила, что мы идём по центральной улице и все прохожие искоса на меня смотрят.

«Лучше бы меня вообще не было», — искренне захотелось мне раствориться в пространстве от стыда, обиды и разочарования.

Моя рука оставалась зажатой в тиски ещё долгие годы. Не решалась выдернуть её я и на протяжении нескольких лет моего первого неудачного брака. Казалось, что мучительный конфликт будет жить со мной вечно, но жажда неодиночества к любви так и не привела. Через четыре года я развелась. Это был мой самый первый раз, когда я разрешила себе: «Так, всё. Хватит. Ничего страшного, если ты останешься одна!»

Глава 3. Не люблю маму

Недавно мне исполнилось четырнадцать. На кухне за обеденным столом нас было трое: я, мама и бабушка. Мама сидела прямо напротив меня. Исхудавшая до костей с впалыми щеками и провалившимися глазами, она тихо сидела и смотрела в одну точку.

— Хлеб будешь? — спросила бабушка.

Мама еле уловимо кивнула. Говорить она не могла, а её движения были медленны и заторможены до такой степени, что казалось, она предпринимала нечеловеческие усилия, чтобы поднять руку и протянуть её к еде. Обе руки так и ходили ходуном. Тремор был такой силы, что ей приходилось долго прицеливаться, прежде чем взять кусок хлеба. Кусать и жевать она не могла. Поднеся кусок пищи ко рту, она пальцем пропихивала его внутрь, а затем долго мусолила, причмокивая, чтобы хоть как-то проглотить.

Царила мёртвая тишина. Сначала я разглядывала её в отчаянных попытках узнать свою мать, но так и не смогла. Я не помню, какие мысли были у меня в голове, но я точно помню, что приняла решение: моей мамы в женщине напротив не было.

С раннего детства меня воспитывали бабушка и прабабушка. Прабабушку я всегда немного побаивалась. Суровая еврейская женщина с густыми седыми бровями прошла всю блокаду Ленинграда. Маленькая я часто заглядывала в приоткрытую дверь её комнаты, наполненную густым сигаретным дымом. Помню, как на столе лежал длинный грязноватый мундштук, пачка «нашей марки» и колода игральных карт. Иногда по вечерам можно было наблюдать, как она, накинув свою любимую вязаную жёлто-коричневую кофту, раскладывает пасьянс и что-то недовольно бурчит себе под нос.

Бабушку я очень любила, а она безгранично любила меня. Она была архитектором и очень красиво рисовала. Простая советская женщина тянула всё на себе, никогда не ждала ни от кого никакой помощи и делала всё, чтобы я в детстве ни в чём не нуждалась. В период перестройки сделать это было особенно сложно.

— Соль на варенье? Бабушка, как ты так ешь? — весело интересовалась я.

— Мне нравится! Вкусно! — непринуждённо отвечала она. — Хочешь попробовать?

— Не-еет, я такое точно не буду! — кривила я свой носик.

В те времена она почти целыми днями пила только чай и ела хлеб с маслом и вареньем, посыпая его солью, а мне готовила супчики и пюре с котлетами и экономила на всём.

Со временем я стала замечать, как в доме начали пропадать вещи. Небесно-голубые настенные тарелки с зимними пейзажами, статуэтки, сервизы — всё нажитое непосильным трудом исчезало просто на глазах. Мне никто не запрещал говорить об этом, но внутренне я чувствовала какое-то табу. Однажды я не выдержала.

— Бабушка, а где наши дятлы? — досадно спросила я. — Куда ты их дела?

— Ирочка, дятлов пришлось продать. Я сама не хотела.

Две одинаковые статуэтки в виде больших красивых дятлов, сидящих на большой толстой ветке, я любила больше всего. Они выглядели совсем как живые.

— Зачем ты это сделала? Зачем ты продала их?! — не унималась я и даже зло притопнула ножкой, хотя в нашей семье такое поведение ребёнка было недопустимо.

На удивление, бабушка даже не поругала меня за это. Просто спокойно и грустно повторила: «Так надо было».

***

Мама жила отдельно от нас. Не могу сейчас ответить на вопрос, скучала ли я за ней. Наверное, да, потому что очень радовалась, когда она приходила к нам домой. А случалось это далеко не каждый день. Резкий звонок в дверь квартиры, и я уже неслась из своей комнаты.

— Ура! Мама пришла! Бабушка, открывай скорее!

Я не помню, чтобы мама обнимала или целовала меня, когда приходила, но зато я очень хорошо помню, как с порога бросалась в обнимку с её бультерьерами. Да-да, именно с ними. Собаками-убийцами, как тогда считали многие.

— А правда, у них зубы в два ряда? — боязливо спрашивали нас на улице прохожие, когда мама брала меня с ними на прогулку.

— А правда, что у них мёртвая хватка, после которой они не могут разжать челюсть? — интересовались другие.

Как правило, мама крайне не любила, чтобы кто-то из незнакомых людей подходил к нам на улице, и реагировала на подобные вопросы довольно агрессивно. Но никто не смел ей что-либо возразить, ведь с нами были они — собаки-убийцы.

Мама разводила бультерьеров. Чандр, рыже-палевый длинномордый пёс с маленькими — как тогда часто говорили, поросячьими — глазками, был нашим семейным любимцем. Я его обожала, а иногда даже спала с ним нос к носу в своей детской кроватке.

***

Странное поведение мамы началось, когда мне было лет десять-одиннадцать. Хотя, может быть, и раньше, но взрослые этого тогда просто не понимали.

В тот день мама была у нас. В дверь раздался звонок, который сильно её взбудоражил.

— Кто это? Ты кого-то ждёшь? — крайне обеспокоенно обратилась она к бабушке.

— Сейчас посмотрим, — спокойно ответила бабушка и подошла к двери.

В квартиру вошёл Женя, старинный добрый друг мамы. Небольшого роста, коренастый, с густой бородой, он всегда был приветлив и добр ко мне.

В ту же самую секунду, как только он вошёл, мама резко закричала:

— Зачем ты его пустила?! Пошёл вон отсюда! — с криками она подлетела к нему и начала пытаться драться, выталкивая его из квартиры. — На помощь! Он пришёл, чтобы убить меня! Помогите!

Женя из всех сил старался не реагировать на её крики и не вступал в драку. Наоборот — несмотря ни на что, он пытался образумить её и всё время приговаривал: «Лора, что с тобой? Успокойся. Это же я. Успокойся. Давай поговорим.»

Но чем больше он повторял это слово «успокойся», тем было хуже. И вот мама уже отходит от него на пару метров и бьёт ногами, отчаянно пытаясь вытолкнуть его из прихожей.

— Шестёрка из КГБ, пошёл вон отсюда! — безумно верещала она. — Подонок, мразь, убирайся!

Раньше я вообще никогда не видела никаких драк. Сложно описать словами чувства, которые я испытывала, глядя на эту сцену. Внутренне я была уверена, что Женя не вступит в драку и не причинит маме никакого вреда, но я крепко зажмурила глаза и подумала: «Уйди скорее, пожалуйста, уйди и не трогай больше её…»

Когда Женя, наконец, понял, что его визит делает только хуже, и ушёл, мама ещё долго ходила по комнатам и не могла успокоиться, обвиняя бабушку, что та впустила в квартиру бандита.

О том, что в дверь моей комнаты надо врезать замок, мама говорила всё чаще и чаще. Моя комната была большой и просторной. В ней помещалось всё — односпальная кровать, комод, в который каждое утро я непременно должна была складывать свою постель, два небольших платяных шкафа, туалетный столик с полутораметровым старым зеркалом и мягким тёмно-зелёным пуфом. Напротив окна, как полагается, стоял громоздкий письменный стол, доставшийся мне по наследству от дедушки, а по бокам от него вплоть до самого потолка возвышались полки с книгами, учебниками и десятками томов советских энциклопедий.

— Надо купить замок, чтобы ты могла закрываться, — снова повторила мама.

«Хм… И зачем мне это?» — думала я. «Бабушка всё равно войдёт в мою комнату, когда ей надо. И никто меня даже не спросит.»

Но ни спорить, ни вступать с мамой в дискуссии я не привыкла. Во-первых, с самого детства я страшно её боялась, а во-вторых, высказывать подростку своё мнение было признаком дурного тона. Скажешь, что думаешь, и получишь по полной программе: «Не лезь туда, куда не надо!» или «Ещё не доросла, чтобы слово здесь своё вставлять!». Подобные фразы мамы всегда сопровождались мощным испепеляющим ненавистным взглядом, как будто следовало продолжение: «Ну, давай, попробуй… Скажи что-нибудь ещё в ответ! Я же тебя сейчас раздавлю, как букашку…»

Именно поэтому мне было гораздо проще отпустить ситуацию. К тому же, мне действительно было всё равно — закрывается моя комната или нет. Ведь никакой опасности, кроме как от своей мамы, я никогда не чувствовала.

Бабушка же, наоборот, довольно ревностно относилась ко всему, что происходило в её квартире. А когда мама всё-таки купила тот самый злополучный замок и стала самостоятельно врезать его в дверь комнаты, начался страшный скандал. Скандал был такой силы, что бабушка вызвала милицию, а прибывшие на место «преступления» милиционеры мимолётно сканировали мамины расширенные зрачки и недовольно заявили:

— Женщина, причём здесь мы?! Вы что, не видите?

— Чего не вижу? — наивно и недоумённо переспросила бабушка, ещё больше вытаращив на них свои круглые от возмущения глаза.

Милиционеры сами вызвали бригаду скорой помощи, и маму забрали. В психиатрическую больницу.

Помню, как несколько дней спустя бабушка, рыдая в прихожей, разговаривала с подругой по телефону:

— Мне разрешили повидаться с ней, но через закрытую металлическую решётку. Она спокойно спустилась ко мне и слушала всё, что я ей говорю, а потом как бросилась. Муся, ты представляешь, она начала душить меня. Душить по-настоящему. Просунула руки через решётку и схватила меня за шею, — горестно всхлипывала она. — И все как сбежались. Муся, они еле отцепили её руки. Я так испугалась. Я думала… моя дочь задушит меня.

Я встала из-за письменного стола, подошла к двери своей комнаты и крепко закрыла её, навалившись всем телом, чтобы удостовериться, что никакие звуки и всхлипывания уж точно больше никогда не побеспокоят меня.

В больнице маме поставили диагноз — шизофрения. Не знаю, когда она умерла для меня — тогда на кухне, когда я смотрела на неё, только что выписавшуюся из больницы, страшно худую и изменившуюся до неузнаваемости, или тогда, когда она удержалась в седле на понёсшей лошади и спокойно прошла мимо маленькой испугавшейся девочки, небрежно бросив ей пару пустых бездушных фраз. А может, тогда, когда я получила от неё очередную затрещину и мне захотелось бежать куда-то далеко без оглядки?

Ответы на все эти вопросы уже не так важны. Много лет я не общалась с мамой. И если бы мне лет пять назад сказали, что я напишу все эти истории, то я бы ни за что не поверила. Долгие годы потребовались мне на то, чтобы принять её такой, какая есть. Нет, не любить. А просто принимать: «Ну, у меня вот такая мама», — говорю я про себя, волоча на третий этаж четыре тяжеленных пакета с продуктами и останавливаясь перевести дух почти на каждом лестничном марше. А пока я стою и отдыхаю, слышу, как из её квартиры доносится звонкий лай шести пинчеров — пять девочек и один мальчик. Собак она любит и сегодня.

Эпилог. Мама.

Вечерело. Я сидела на кухне и смотрела, как пар от чашки горячего чая растворяется в воздухе. Так же, как когда-то растворялись мои надежды.

В детстве у меня была тряпичная кукла. Я прятала её под подушку и шептала ей на ночь: «Мамочка, спокойной ночи». Потому что настоящая мама никогда этого не говорила.

Однажды я разбила вазу. Не специально — просто задела рукой, когда бежала к ней, чтобы показать рисунок. Она не кричала. Она молча взяла куклу и разрезала ножницами на моих глазах: «Чтобы запомнила».

Я запомнила.

В пятнадцать я впервые влюбилась. Он держал меня за руку, и от этого тепла щемило где-то под рёбрами. Я рассказала маме.

— Ты думаешь, он тебя любит? — она затянулась сигаретой. — Все они предают. Да и вообще. За что тебя любить то…

На следующий день я разбила зеркало в ванной. Осколок оставил тонкую линию на запястье. Неглубокую. Но шрам остался.

В двадцать я вышла замуж. Звонила маме раз в месяц. Короткие разговоры: «Мама, как дела? — Нормально. — Деньги есть? — Нет, подкинь что-нибудь».

Однажды ночью она набрала мой номер. Голос в трубке был хриплым: «Ты помнишь, как в детстве боялась темноты?»

Я замерла. «Помню».

«А я приходила и выключала свет нарочно. Чтобы ты научилась не бояться».

Тишина. Потом гудки.

***

4 июня. Её день рождения.

Я стою у двери подъезда с букетом пионов — она всегда любила их нелепые, взъерошенные лепестки. Звоню. Открывает она очень долго.

В руках у меня коробка. Наконец подхожу к квартире. Дверь открывается. Она в старом халате, волосы седые и небрежные. Глаза округляются.

Я протянула коробку. Мама открыла её без интереса, но пальцы вдруг задрожали, наткнувшись на тряпичную куклу. Та самая. Только теперь — с аккуратным швом.

— Ты…

— Зашила, — кивнула я. — Криво, но старалась.

Она молчит. Берёт куклу, гладит пальцем грубые швы. Затем резко отвернулась, поставила коробку на тумбу.

— Чай будешь? — бросила в пространство.

— Буду.

Чайник зашипел. Мы обе смотрели, как пар бьёт в потолок.

— Сахар? — спросила она через пять минут.

— Не надо.

Она всё равно положила в мою чашку два куска. Я сделала глоток и сморщилась.

Мы молчали. Через стол — годы, боль, невысказанное. Но сегодня 4 июня. И пионы пахнут так, будто что-то ещё можно починить.

© Ирина Дуканич-Иоффе