Не каждый охотник желает знать, где сидит фазан

Глава 1

Зелёная обивка дивана уже скрылась под кипой книг и журналов, а шкаф всё ещё скалился корешками оставшихся в нем разномастных томиков. Я сдула лезшую в глаза прядь волос и принялась дальше перетаскивать книги из шкафа на диван.

Наконец, остались лишь энциклопедия медицинских препаратов и мой старенький детский атлас мира, в страницах которого затерялась бумажная папка неизвестного происхождения.

Я положила энциклопедию на верхушку её книжных собратьев, стараясь не думать о том, сколько времени уйдёт на то, чтобы всё разобрать. Край загадочной папки так и манил к себе. Я вытащила её и заглянула внутрь.

На свет явились несколько чёрно-белых фотографий, и моё сердце, стукнувшись о рёбра, скатилось в самые пятки.

***

Фотография 1. Белые блики на чёрных стенах, замершие в танце парни и девушки, вихрь волос на переднем плане

В тот день я допоздна проторчала в институте, раскрашивая белоснежный ватман в чёрно-коричневый цвет георгиевской ленточки. Мои однокурсники по факультету иностранных языков и литературы аккуратно выводили стройные буквы «Никто не забыт, ничто не забыто» и клеили фотографии, подписывая их красивыми буковками с завитушками.

Праздник планировался в понедельник, и на выходных никто в институт приходить не хотел. Поэтому домой я приехала поздно, в самый разгар пятничного безудержного веселья. Родителей дома не было и не планировалось ещё целую неделю, – те занимались ничегонеделаньем на Чёрном море, – так что весь дом был в нашем с Ваней распоряжении. А в такие безродительские пятницовоскресенья Ваня собирал полный аншлаг.

Родители в своей счастливой безбашенной молодости были отъявленными хиппи, поэтому и жили мы в посёлке в нескольких километрах от города среди пушистых сосен и елей. Несмотря на некоторые определенные сдвиги по фазе, родители успешно вели небольшой бизнес –сеть булочных магазинчиков, – так что мы никогда не знали лишений. Больше всего они поддерживали в нас творческое начало. Рисование, макраме, гитара – да хоть укулеле! Занимайтесь на здоровье. И, конечно, походы. Не сосчитать, сколько красочных рассветов и закатов за свою жизнь мы встретили в палатках!

В общем, мы с братом выросли отрытыми и общительными, и люди к нам тянулись. Особенно к Ване. Особенно девочки.

Я припарковалась у забора и посмотрела на наш уютный двухэтажный дом. Окна светились разноцветными бликами от светомузыки, в саду сновали туда-сюда силуэты гостей, и, казалось, сама земля содрогалась от басов. Как ещё соседи не пожаловались, интересно?

Я протиснулась к двери, помахав знакомым и обнявшись с парой-тройкой приятелей. Как только я зашла внутрь, уши накрыла волна рока – играла любимая папина «Smells Like Teen Spirit», и я усмехнулась: Ваня включил песню своей крёстной группы.

– Лина, привет! – накинулось на меня розоволосое чудо, в котором я узнала одну из бывших Ваниных подружек.

– Привет, – улыбнулась я.

– Ну, как ты, конфетка?

– Отлично.

– Всё цветешь, – усмехнулась она, оглядывая меня с ног до головы.

Я пожала плечами. Люди всегда смотрели на меня немного косо. Всё из-за избытка цвета. Я буквально пестрела – одежда, кроссовки, рюкзак, серёжки, лак для ногтей, десятки браслетов на руках. И, конечно, выкрашенные в розовый кончики волос с вплетёнными в них перьями. Я была яркой и разноцветной. Многие надо мной смеялись, кто-то крутил пальцем у виска, но в своей компании – точнее, в компании моего брата, – меня любили.

– Где наш Курт Кобейн? – спросила я, и девчонка неопределённо махнула рукой в сторону гостиной, где происходил весь экшен.

Яркие разноцветные огни плясали на стенах и мебели, а пол дрожал под ногами Ваниных приятелей (хотя я готова была зуб отдать, что больше половины из них он не знал – просто его вечеринки были настоящим спасением для заблудших душ). Я разглядела знакомый ирокез среди других разнообразных причёсок, и выцепила Ваню из объятий какой-то блондинки с губами, похожими на пельмени.

– Ой, Линка, – пьяно выдохнул он мне в лицо.

– Ты охренел? – прошипела я. – Где Глазурь?

Ваня пожал плечами. Девчонка, с которой он танцевал, уже растворилась в толпе.

– Где Глазурь? – повторила я.

– Да пошла она куда подальше, твоя Глазурь! – вдруг выкрикнул он мне в самое ухо. Ясно, значит, опять что-то не поделили. А ведь потом отдуваться придётся мне! Именно я всегда была той жилеткой, в которую Ваня плакался, когда косячил со своей наконец-то нормальной девушкой. Нет уж, хватит!

Я потянула брата за руку, протаскивая через коридор в ванную комнату. Стоило включить свет, как оттуда выбежали две девчонки с бутылками пива, словно летучие мыши из тёмной пещеры. Затолкав брата в душевую кабинку, я включила холодную воду на самую мощность.

Тот заверещал, перекрикивая гремящую из-за двери музыку.

– Выключи, ненормальная! – кричал он, накрывая руками голову. Ирокез тут же размяк и сполз синими прядями по голове.

Я выключила душ, приблизила своё лицо к Ване и грозным тоном старшей сестры спросила ещё раз:

– Где Глазурь?

Брат разлепил глаза и бросил злобно, стуча зубами от холода:

– Хрен знает, отстань!

Я снова включила душ, закатив глаза, когда Ваня завопил под ледяными струями. Ладно, хватит с него, а то заболеет, а мне потом с ним же и нянчиться.

– Ты совсем...!

– Не сваливай всё на хрен, – ткнула я ему пальцем в грудь, которую облепила тонкая черная ткань футболки. – Где твоя девушка, ты, долбанный Казанова? Какого чёрта ты обжимаешься с какой-то...?

– А какого чёрта ты лезешь в наши отношения? – процедил он сквозь зубы, обхватывая себя руками и дрожа всем телом. – Мы поругались!

– Дай угадаю, – саркастически приложила я палец к подбородку, делая вид, что задумалась. – Она сидела в гостиной, а ты решил отомстить? И полапать у нее на глазах ту пельменину?

Ваня сжал губы и со злостью посмотрел на меня, вылезая из душевой кабинки.

– Нет такого слова, – буркнул он.

– Для таких губищ есть.

Ваня, злостно топая, пошёл переодеваться. Капли воды печально стекали с его одежды, оставляя на полу мокрые следы. Вернувшись в гостиную, я отыскала взглядом Глазурь, – та действительно сидела в одном из кресел, скрестив на груди руки, и пила пакетированный сок из трубочки.

– Привет, – наклонилась я к ней.

– Здорово, Лин, – улыбнулась она мне.

Глазурь на самом деле звали Стешей Глазуриной, но ещё в школе к ней приелось сладкое прозвище. Она была моей ровесницей – старше Вани на два года, – и училась на адвоката по защите прав детей. Обычная девчонка – никаких тебе проколотых ушей, бритых висков или татуировок, – с холодным расчётливым взглядом и детской милой улыбкой. Странное сочетание.

– Мой придурошный брат у себя, – сказала я ей. – Ему стыдно за свое поведение. Уж не знаю, что вы там не поделили, но...

Глазурь внимательно посмотрела на меня.

– Он вроде не жаждет меня видеть.

– Мне кажется, он передумал, – улыбнулась я.

Глазурь поднялась, подмигнула мне и вышла из гостиной. Я обернулась на танцующую толпу, и вдруг сзади что-то сверкнуло.

С дивана на меня пялился черный объектив фотоаппарата.

Фотография 2. No man - no cry

– Привет, – услышала я в сотый раз за полчаса.

– Привет.

Парень с фотоаппаратом. Кажется, он был из Стешиного мира: чуть вьющиеся тёмно-русые волосы, задорная улыбка, чистая кожа. Никогда не видела его раньше у нас дома, собственно, как и половину других ребят. Но он очень выделялся своей обычностью.

Я села рядом и с важным видом сделала вывод:

– Ты не представитель субкультуры.

Парень засмеялся, обнажив ряд ровных зубов.

– Пока нет.

– Пришел в поисках себя? – спросила я.

Он вопросительно поднял брови.

– Я себя не терял.

– Тогда что ты здесь делаешь?

– Глазурь позвала. Она моя давняя знакомая.

– Ах вот оно что. Я так и подумала. Что ж, друзья Глазури – мои друзья, – я не поленилась вскочить и наклониться в шутливом поклоне.

Парень снова усмехнулся. Он приподнял фотоаппарат и сказал:

– Я фотограф. Или вроде того. Глазурь посоветовала это место как одно из самых «улётных и мозговыносящих». Сказала, как раз то, что мне нужно для портфолио.

– Ничего себе! – я была приятно удивлена, как Глазурь разрекламировала Ванины домашние вакханалии. На них, конечно, бывало жарковато, но ребята все собирались понимающие и в обычной понедельнико-четверговой жизни серьёзные. У моего брата был жесткий принцип: «никакой дури, только бухло». Так что Глазурь слишком гиперболизировала вечеринку. Ничего улётного и мозговыносящего тут не было. Так, шалости.

– И много успел нащёлкать? – спросила я.

– Прилично. Люди здесь интересные, – кивнул парень, а потом указал на мою футболку: – Можно я её тоже сфоткаю?

Я глянула на свою футболку. Пару лет назад сама её сшила в качестве негрубой формы протеста. Тот период в моей жизни был довольно меланхоличным, – меня бросил парень, и я в слезах ударилась в рукоделие. Ничего запредельного в ней не было – обычная белая ткань с кислотно-зелёными буквами, которые складывались в «No man - no cry[1]», но мне нравилось.

– Конечно.

Я снова встала и чуть оттянула подол, чтобы ему удобнее было сфотографировать мое произведение искусства.

– Значит, твой брат – неформал? – спросил он, после того, как озарил меня сиянием своего фотографического напарника.

– Так точно.

– А ты?

Я хитро улыбнулась ему, плюхнувшись обратно на диван.

– Формально нет. Неформально… – я накрутила на палец розовые кончики волос, но парень не обратил на них внимания.

– И как к этому относятся ваши родители?

– Счастливы, что мы пошли по их стопам. Они на всю голову хиппанутые.

– Вот как! А как тебя зовут?

Меня не смущал его бесконечный поток вопросов – искренняя улыбка парня обезоруживала. Кажется, ему действительно было интересно.

– Лина.

– Это сокращенно от Алины? Или Полины?

– Это сокращенно от Цеппелины, – поморщилась я.

Парень вытаращил глаза. Вблизи стало понятно, что они зелёные, совсем как юная весенняя листва после грозы.

– Прости?

– Цеппелина, – повторила я, откидываясь на спинку. – Родители обожали в молодости Led Zeppelin. Когда мама мной забеременела, им сказали, что будет мальчик, и они решили назвать его Цеппелином. Но родилась я, и – о, хвала богам, – это слово можно было сократить до Лины. И хватит так таращиться.

– То есть, – его глаза хитро сверкнули, – ты дирижабль[2]?

Сжав губы, я пихнула его в плечо.

– Прости, – засмеялся он.

– Думаю, Цеппелину реально приятно, что ты знаешь о его грандиозных изобретениях, – сурово взглянула я, – но не стоит говорить такое девушке.

– Наверное, частенько слышишь шутки про корму? – вновь не удержавшись, прыснул фотограф.

Я скрестила на груди руки, всем видом показывая, что обиделась, но губы против воли расплылись в улыбке.

– А у твоего брата тоже какое-то... особенное имя?

– Ну, – протянула я. – В паспорте он, конечно, Иван, но мама с папой все детство звали его Нирваной. Я думаю, они просто не могли придумать, какое окончание приделать к этому слову, чтобы не стыдно было написать в свидетельстве о рождении.

В этот раз парень не сдержался и захохотал в голос. Он смеялся так заразительно, что я нехотя к нему присоединилась.

– Родители у вас любящие, – сказал он, успокоившись.

– О да. Твоя очередь, – я заправила прядь волос за ухо, усаживаясь поудобнее и готовясь к допросу. – Как тебя зовут?

– Никита.

– Сколько тебе лет?

– Я уже имею право здесь находиться, не волнуйся.

– Эй, ты не девушка, чтобы скрывать свой возраст.

– Может, я стеснительный.

– О, ну да, – закатила я глаза. – Ладно. Ты учишься? Работаешь?

– Учусь и работаю.

– На кого и кем?

– На фотокорреспондента и фотокорреспондентом.

– Так вот откуда эта любовь к вопросам! – воскликнула я. – Ты корреспондент.

– Фотокорреспондент.

– Но корреспондент же! – сделала я акцент на второй части слова, пронзив воздух указательным пальцем. – А зачем учиться на фотокорреспондента, если ты уже работаешь фотокорреспондентом?

– Слушай, а ещё быстрее можешь произнести? – Никита наклонился ближе, в ожидании на меня уставившись.

Я растерялась.

– Ты о чём?

– Ну, ты столько раз без запинки произнесла слово «фотокорреспондент», что кажется, я влюбился.

– Вот дурак! – смутилась я.

– Почему сразу дурак? Просто падок на девушек с идеальной дикцией.

– Ты зануда!

– Неправда.

– Вот даже сейчас.

– Бываю иногда.

– Зануда! Чем ты увлекаешься?

– Фотографией.

– Ты издеваешься надо мной, – который раз за последние минуты я стукнула его по плечу? – Покажешь свои работы?

– Можно.

Не дожидаясь, я вырвала у него из рук фотоаппарат, думая пролистать галерею прямо на нём. Но тот оказался плёночным. Наши родители фотографировали нас на такой, когда мы с Ваней были ещё мелкими козявками.

– Почему плёночный? – спросила я.

– Мне нравится возиться с растворами, – объяснил Никита, забирая у меня своё имущество. – Не люблю компьютеры. Когда проводишь в лаборатории чёртову уйму времени, фотографии получаются живыми.

– Ты что, в Хогвартсе их проявляешь?

– Нет, – засмеялся Никита. – Я имею в виду... Ну, знаешь, – кажется, пришла его очередь смущаться. – Когда ты обрабатываешь их в фотошопе, это не то. Здесь важен процесс. Всё делаешь своими руками, и тогда изображения получаются тёплыми.

Я на секунду задумалась над его словами. Когда делаешь что-то своими руками, получается с душой. Да. Тут я была с ним согласна.

– Понимаю тебя, – сказала я. – Эту футболку я тоже сама сшила. И фенечки, – я потрясла перед ним руками с разноцветными браслетами из ниток мулине, бусин и лент. – Это круто.

– Сколько тебе лет, что ты носишь фенечки? – Никита ухватил меня за руки и притянул к себе, разглядывая самодельные браслеты.

– О, я уже имею право здесь находиться, не волнуйся, – съязвила я, беря реванш.

– Повторюшка, – фыркнул Никита. – А это что? – показал он на белую феньку с разноцветными треугольниками.

– Глифы четырёх стихий, – объяснила я. – Красный – огонь, голубой – воздух, зелёный – земля, синий – вода.

– М-м, – почему-то нахмурился Никита. Его лицо померкло. – Понятно.

– Все считают меня сдвинутой на цветах, – зачем-то сказала я, не понимая, чем вызвана такая резкая смена настроения. Будто свечку задули. – А мне нравится. Люблю всё пёстрое.

Никита лишь повторил:

– Понятно.

Фотография 3. Свинцовое небо, мраморный город, тонкая полоска радуги над домами

Спустя неделю вернулись родители, и мы с братом превратились в образцовых отпрысков. Доказательством нашей лихой натуры остались лишь Ванин синий ирокез и мои кончики волос с вплетёнными в них перьями.

Подходил к концу учебный год, и мы застряли в подготовке к экзаменам. Все шло своим чередом: утро, пары, дом, ночные вылазки Вани с Глазурью, и мои бессонные ночи с книжкой под одеялом. Никита больше не приходил на Ванины вечеринки, зато почему-то никак не уходил из моей головы. Это по-странному приятно раздражало и отвлекало от учёбы.

Как-то вернувшись домой из института, я увидела приклеенный к калитке белый конверт с надписью «Stairway to Heaven[3]». В голове сразу же зазвучала мелодия знаменитой песни Led Zeppelin.

Дома, поддев ножом край конверта, я выудила из него плотную красочно-чёрную, ослепительно-белую фотографию. Тёмные свинцовые тучи сказочно контрастировали с белоснежными зданиями города, освещёнными солнцем, а над ними по небу была прочерчена семиструнная чёрно-белая радуга.

Я набрала Глазурь и попросила её скинуть номер Никиты.

Получив одиннадцать заветных цифр, спустя четыре долгих «би-и-и», я, наконец, услышала его голос.

– Да?

– Тебе рассказать, как однажды Жак-звонарь городской сломал фонарь? – спросила я.

– Кто это?

– Приспешница Джимми Пейджа.

Видимо, он не понял. Пришлось дать вторую подсказку:

– Дирижаблененавистница.

– Лина! Ты? – тут же воскликнул он.

– Аллилуйя. Так рассказать?

– Что ещё за Жак-звонарь?

– Это акростих для запоминания цветов радуги.

– А что, старый добрый охотник больше не знает, где сидит фазан? – усмехнулся Никита на другом конце провода.

– Не люблю, когда убивают животных.

– Тебе не понравилось? – спросил он, имея в виду свое фото.

– Безумно понравилось! Но почему она чёрно-белая? Просто представь, как круто было бы в цвете. Фиолетовые тучи, зелёные деревья, разноцветная радуга, всё такое глубокое, насыщенное...

– Мне больше по душе чёрно-белый, – прервал меня Никита.

– Ты опять занудствуешь.

– Вовсе нет.

– Ладно, – вздохнула я. – Она всё равно потрясающая. И очень символично получилось.

– Значит, я угадал?

– Что угадал?

– Ты любишь символы. Всякие там глифы...

– Ах, это, – засмеялась я. – Да, люблю.

– Я решил таким образом отметить наше знакомство на вашей хиппи-тусовке.

– Сфотографировав радугу?

– Ага. Радуга – символ мира, маленькая хиппи. Она явилась Ною, когда закончился Всемирный потоп.

– Хм, – задумчиво протянула я. – Вообще-то я имела в виду обилие цвета. Прямо как во мне! Но вышло действительно круто. Даже в чёрно-белом виде.

– Я рад, что тебе понравилось, – мягко сказал Никита. – Потому что я не делаю цветных фотографий.

Фотография 4.Серый асфальт, чёрные роликовые коньки, белый бинт

– Я бы ни за что не поверила, что ты не умеешь кататься на роликах!

Никита засмеялся, плюхнувшись на траву. Я кинула ему свой рюкзак.

– Достань зелёнку и бинт. В кармашке справа.

Вот надо же было предложить ему прокатиться! Отсутствие у Никиты роликовых коньков не натолкнуло меня на мысль, что он не умеет кататься. Так что я без зазрения совести позаимствовала для него ролики у Вани, и вот уже полчаса сдерживалась изо всех сил, чтобы не заржать при виде взрослого парня в налокотниках и наколенниках. Только шлема не хватало для полного рыцарского комплекта.

В какой-то миг Никита врезался в меня, и я шмякнулась на асфальт, прочертив по нему голым локтём. Кто же думал, что мне, вставшей на ролики чуть ли не раньше, чем научившейся ходить, понадобится защита.

– Это нечестно, – буркнула я, присаживаясь на парапет и стараясь не касаться локтём одежды, чтобы не запачкать её кровью.

– Что именно? – Никита протянул мне карандашную зелёнку и бинт.

– Что грохнулась я, а не ты, конечно!

– Новичкам везёт.

– И дуракам тоже... – тихо пробормотала я, но Никита услышал и наградил меня щелбаном по лбу.

Пока я оказывала сама себе первую медицинскую помощь, Никита уже успел достать свой фотоагрегат. Яркая вспышка ослепила меня в тот момент, когда я зубами пыталась порвать бинт, чтобы сделать узелок. Наверняка я получилась сморщенной, а полкадра загородил ролик Никиты, потому что фотографировал он полулёжа.

– Хватит, мистер папарацци, – буркнула я, убирая зелёнку обратно в рюкзак. – Слушай, а где ты их проявляешь? У тебя своя лаборатория дома или как?

Никита убрал от лица фотоаппарат и внимательно изучил моё лицо, прежде чем ответить:

– Хочешь, покажу?

Они с отцом жили в центре города, совсем недалеко от парка, где я оставила лоскуток своей кожи. Мы быстро добрались до его дома и поднялись на последний этаж.

– Может, чаю? – гостеприимно спросил Никита.

– Не, – мотнула я головой. Мне не терпелось посмотреть на его мастерскую.

Он усмехнулся, сказав:

– Не жди многого. Закрой глаза.

Я послушно зажмурилась. Взяв за руку, он притянул меня к себе и аккуратно повёл куда-то вглубь квартиры, придерживая за плечи. Мы сделали буквально с десяток шагов, когда Никита прошептал:

– Открывай.

Я распахнула глаза и уставилась на своё отражение в зеркале. Недоумённо осмотрелась, – полотенца, раковина, кран, стаканчик с двумя зубными щетками. Те соприкасались друг с дружкой щетинками, будто в поцелуе.

Мы были в ванной комнате. В самой обычной ванной комнате.

– Не поняла?

Никита рассмеялся, дав, наконец, волю сдерживаемому хохоту.

– Прости, – сказал он. – Видела бы ты своё лицо… Мы с отцом живём не с таким размахом, как твоя семья, так что проявлять фотографии мне приходится здесь.

Я попыталась подавить волну разочарования.

– Здесь нет окон, – пояснил Никита. – Очень удобно. Не надо ничего завешивать, абсолютная темнота. Вот на эту полку, – он показал на полочку над раковиной, – я ставлю фонарь. На стиральную машинку кюветы с раствором. Ну, ещё табуретку притаскиваю для удобства.

– Здесь же не развернуться, – сказала я.

– Главное – желание.

Я вздохнула.

– Понятно, Водяной. А работы покажешь?

– Только если согласишься попить со мной чай.

Мы прошли на кухню, и Никита усадил меня за стол. Он достал чашки, включил чайник и поставил передо мной изящную вазочку с сахаром. Здесь было уютно – и не скажешь, что в доме нет женщины.

– А где твоя мама? – осторожно спросила я, когда Никита притащил из своей комнаты пару увесистых фотоальбомов.

– Они с отцом развелись, – спокойно сказал он. – Она уехала в другой город. Звонит иногда.

– А, – вскинула я брови. – Вы не ладите?

Никита неопределённо пожал плечами и придвинул ко мне башню из альбомов.

– Штурмуй на здоровье.

Фотографий было много, – Никита увлёкся этим искусством ещё в тринадцать лет. В альбомах собрались совершенно разные изображения: животные, море, горы, лица, лица, лица, какие-то вещи... И ни одна из них не была в цвете.

Чёрный, дымчатый, серебристо-белый, стальной, белоснежный... Любые оттенки чёрного и белого. Всё, что угодно, кроме цвета.

Больше всего мне понравилась фотография заката. Я смотрела на неё битых пять минут, удивляясь, как можно запечатлеть цветовую гамму неба на закате солнца всего в нескольких чёрно-белых оттенках. Схваченные объективом вещи и явления на Никитиных работах переставали казаться привычными, – будто смотришь на негатив. Не на сам предмет, а на то, что он скрывает в себе. Без прикрас.

Почему-то мне казалось, что я только что заглянула Никите в самую душу. И мне понравилось.

Я отложила альбомы и отпила остывший чай.

– Почему только чёрно-белые? – спросила я. То ли от долгого молчания, то ли от его пристального взгляда голос почему-то прозвучал хрипло.

Мы молча смотрели друг на друга так долго, что перед глазами уже начало всё расплываться. Окружающие предметы теряли свою четкость и цвет, и только зелёные глаза Никиты оставались яркими.

Когда я не сдержалась и всё-таки моргнула, он сказал:

– Потому что я дальтоник.

Фотография 5.Белоснежная лужа с отражением неба, молочные слова на чёрном асфальте

У Никиты был самый распространённый вид дальтонизма – протанопия. В сетчатке его глаз отсутствовал пигмент, отвечающий за восприятие цветов красного спектра. Получалось, что он видел только синий, жёлтый и оттенки коричневого.

Я никак не могла взять в толк, как можно жить в мире, состоявшем только из этих оттенков. Но это объясняло любовь Никиты к чёрному и белому, – тени и свет были нерушимы в его сознании. С чёрно-белыми снимками он чувствовал себя как за каменной стеной.

– Когда мне было лет пять, я как-то перебежал дорогу на красный свет. То есть, для вас красный. Я не знаю, что это такое, – грустно улыбнулся Никита. – Мама всё твердила про этот красный, а я её не понимал. Для меня светофор был весь коричневый. Только чуть разной насыщенности.

Я совсем забыла про чай и слушала, вытаращив на него глаза. В голове не укладывалось, – фотограф, а не знает, что такое красный!

– Потом меня отвели к врачу, дали всякие картинки с точками и цифрами... Может, знаешь. Изохроматические таблицы.

– Нет.

– В общем, не суть, – махнул рукой Никита. – Тогда мне и сказали, что я дальтоник.

Я всё пыталась представить, каково это. Не понимать суть светофора, не осознавать, что кровь красная, не отличать лета от осени, да и осень не ощущать в полной мере с её яркими разноцветными листьями.

– Наверное, твоё любимое время года – зима, – сорвалось у меня.

Никита лишь ухмыльнулся.

– А как ты переходишь дорогу?

– Да просто. Там же человечки нарисованы. А на некоторых и звуковой сигнал есть.

– Точняк, – задумчиво кивнула я.

А потом вдруг как обухом по голове огрели: Никита первый человек, который не видит меня такой, какая я есть. Для него я чистый монохром.

– Это та-а-ак странно, – протянула я. – Ты первый, кто не видит меня в цвете.

– Зато, – сказал Никита после недолгого молчания. – Ты будешь сиять всей палитрой чёрных оттенков, когда я проявлю фотографии.

Я улыбнулась. Улыбка вышла грустной.

Вечером я закрылась у себя в комнате и засела за ноутбук. В поисковой строке браузера вбила «как видят дальтоники» и просмотрела, наверное, все видео, которые нашла.

Нет, для меня не было шоком, что некоторые люди страдают дальтонизмом, но встретить такой экземпляр в жизни, да ещё и в облике талантливого фотографа, было, мягко говоря, неожиданно. Я вспомнила, как Никита разглядывал фенечки на моих руках, как говорил про радугу и акростих про охотника и фазана, и пыталась осознать, что для него всё это пустой звук. Возможно, его диагноз вовсе не казался ему трагичным, – в конце концов, он таким родился и просто не знал, что такое красный цвет, чтобы по нему скучать, – но почему-то мне было за него обидно.

На следующий день после сдачи зачёта, я снова подъехала к парку, чтобы встретиться с Никитой. У того отменили последние пары, и он освобождался раньше обычного.

Нервно покусывая губы, я уселась на лавочку напротив какой-то девочки на вид лет тринадцати-четырнадцати с бессмертным «Хоббитом» в руках. У неё были огненные короткие волосы, торчащие одуванчиком во все стороны, и цепкие карие глаза. Наверное, для Никиты это рыжеволосое чудо превратилось бы в ничем непримечательную русоволосую девочку… Я снова задумалась, правильно ли поступила при выборе сегодняшней одежды. Понравится ли Никите?

Объект моей головной боли появился словно из ниоткуда и чмокнул меня в щёку.

– Привет, – сказал он, устраиваясь рядом.

– Ты что, кольцо Всевластья по дороге нашёл? – брякнула я, пытаясь скрыть румянец на щеках. Простой чмок, а я смутилась, как малолетка! – Словно из воздуха материализовался.

– Ого! – присвистнул Никита, пропуская моё замечание мимо ушей. – Какая честь.

Он осмотрел меня с ног до головы, и лицо его растянулось в улыбке.

– Всё ради тебя, – сказала я, встав и покрутившись перед ним для пущего эффекта. На мне были чёрная футболка с белым логотипом AC/DC, чёрная юбка и чёрно-белые кеды. Чертовски непривычно!

– Я польщён.

– Я чувствую себя шахматной доской.

Никита усмехнулся, взял меня за руку, и мы пошли бродить по парку, обходя широкие лужи, оставшиеся после ночного дождя. На таком пекле им оставалось жить ещё чуть-чуть, и сейчас они горели ослепительным светом, отражая в себе солнечные лучи. Я вдруг вспомнила стихотворение, которое нам как-то задали перевести в институте.

– Ты хорошо знаешь английский? – спросила я Никиту.

– Наверное, также, как ты умеешь фотографировать, – пошутил он.

– Ха-ха. Ладно, тогда я переведу тебе, как сумею. Из меня, правда, не такой потрясающий переводчик, как из тебя фотограф.

– Ты что, только что назвала меня потрясающим? – лукаво сверкнул он глазами и тронул мою ладонь.

– А ты что, напрашиваешься на комплименты?

– Ладно, валяй уже, – мягко улыбнулся он.

– У Эдварда Эстлина Каммингса есть одно необычное стихотворение. Оно называется «The sky was». «Небо было», – пояснила я. – Оно коротенькое. Это описание неба на закате. В такой странной форме написано… Я вспомнила про него, когда увидела у тебя фотографию заката.

Отчего-то я почувствовала себя не в своей тарелке. Не знаю, зачем говорила ему всё это, – Никита всё равно бы не понял. Но мне так хотелось рассказать ему, какие бывают цвета, как они выглядят. Мне хотелось, чтобы он их почувствовал, раз не может увидеть.

– Каммингс пишет, – затеребив фенечки на запястье, продолжила я, – «Небо было ярко леденцовым, вкусным, живым, нежно-розово-лимонным», – голос почему-то споткнулся, и дальше я говорила уже совсем медленно, – «зелёным, прохладно шоколадным, стекая россыпью неугомонных фиалок».

Слово «фиалок» повисло в воздухе среди щебета птиц и смеха детей в отдалении, и я поняла, что голос под конец совсем сорвался и задрожал.

Никита молчал.

– Красиво, – наконец тихо сказал он и провёл рукой по моей щеке – будто ласковое дуновение ветра коснулось.

– Правда? – прошептала я.

– Ага, – зелёные глаза Никиты сияли, будто листва деревьев, подсвеченные солнцем. – И ты красивая.

Я замерла, невольно кинув взгляд на его губы.

– Можно я его сфотографирую? – вдруг спросил он.

– Кого? – не поняла я. В голову словно налили мёд.

– Стихотворение.

Я нахмурилась, всё еще пытаясь понять, что он имел в виду. Никита отошёл к детворе, резвившейся неподалеку. Они рисовали на асфальте цветными мелками. Парень пожал руку одному из ребят, что-то сказал ему, и через пару секунд уже сжимал в руках продолговатый мелок.

– Идём, – Никита потащил меня к луже, искрящейся под открытым небом.

Он вручил мне мел и сказал:

– Запиши его так, как он должен быть написан. Вот здесь, под лужей.

В дождевой воде на фоне лазурного неба плавали облака. Пока Никита доставал из сумки фотоаппарат, я выписывала под лужей собственный перевод стихотворения Каммингса.

Не

бо

было

яр коле

денцовым

вкусным

живым

нежно-розово-

лимонным

зелёным прохлад но шок

олад

ным,

сте кая

ро

с

сы

пь

юне угом

он

ных

фи

а

лок.

Спустя строчки, слоги и буквы щека все ещё горела от прикосновения Никитиных пальцев.

Фотография 6. Светотени

Осветив золотистой вспышкой стихотворение на асфальте, мы решили прогуляться по городу. В моей голове небо все ещё разливалось нежно-розово-лимонным, а в ушах стучало: «И ты красивая».

– Как твой зачёт? – спросил Никита, вертя в руках фотоаппарат. Мне иногда казалось, что он вообще не выпускал его из рук.

– Зачтён, – улыбнулась я.

– Везёт. А у меня послезавтра экзамен, – тяжко вздохнул он и перевёл на меня внимательный взгляд. – Ты какая-то странная сегодня.

– Я просто в чёрном.

– Нет, – помотал он головой. – Нет, совсем нет. Для меня ты сегодня в первый раз в цвете.

Я фыркнула. Как же это было непривычно – он воспринимал меня совсем не так, как другие люди. Как негатив.

Такие люди, как Стеша Глазурина, всегда казались мне скучными и слишком взрослыми. С набором одинаковых бытовых проблем и интересов. Бесцветными.

А теперь бесцветной стала я в глазах парня, который, кажется, мне нравился.

За те пару секунд, пока я предавалась противоречивым мыслям, произошло сразу несколько вещей.

Мы свернули к пешеходному переходу, белым линиям на сером асфальте, и Никита поднял фотоаппарат. Уж не знаю, что он хотел запечатлеть: чёрно-белую зебру дороги или светофор. Для машин как раз загорелся красный, моргнул зелёным пешеходный человечек – можно идти. Но тут у меня развязался шнурок. Он-то и спас мне жизнь.

– Ой, погоди, – бросила я Никите, остановившись и наклонившись над ботинком.

Никита не услышал. Рядом оглушительно засвистело, и в этот миг он сделал два роковых шага вперёд, прижав фотоаппарат к лицу. Автомобиль, проигнорировавший красный сигнал, налетел прямо на парня.

Словно в замедленной съёмке я смотрела, как Никиту подняло в воздух и перебросило через машину. Фотоаппарат смазанным пятном блеснул на солнце, улетев куда-то в другую сторону.

Никита лежал на середине дороги, кончики тёмно-русых волос, измазанных кровью, укрыли асфальт, руки-ноги раскинулись звездочкой. Машины гудели, взвизгивали тормозами, останавливаясь рядом с ним. На дорогу со всех сторон посыпал народ, послышались крики прохожих.

А я стояла как вкопанная.

Краем глаза заметила вдруг что-то чёрное в пыли на обочине. Треснувший объектив фотоаппарата безучастно смотрел вверх, в синее небо, на плывущие облака. В выпуклой битой линзе те множились, будто в калейдоскопе.

Не знаю, почему я поступила, как самая последняя идиотка на Земле, но первым делом я подобрала фотоаппарат и бережно убрала его себе в сумку. В тот момент это казалось очень важным, будто в нём и заключена жизнь Никиты. Будто он и есть Никита.

Кто-то вызвал «скорую» – через несколько минут, а может, через вечность вдалеке послышался отчаянный вой сирен. Кольцом закрыв от меня Никиту, люди оказывали ему первую помощь. К ним подбежал и горе-водитель пролетевшей на красный свет машины.

Погрузив его на носилки, врачи торопились и кричали на зевак, чтобы те разошлись, – это вселило в меня надежду. Живой!

– Это мой парень! – крикнула я. Испугалась – вдруг врачи не разрешат поехать с Никитой? И повторила увереннее: – Это мой парень. Я поеду с ним!

Кое-как вскарабкалась вместе с врачами в тесную «скорую». Мне казалось, что я смотрю какой-то жуткий фильм, и стоит лишь перемотать плёнку назад, как мы вновь окажемся перед пешеходным переходом…

Лицо, ладони, одежда – Никита был весь залит алой кровью. Левая рука была неестественно вывернута. Я сосредоточилась на его лице, – за полуоткрытыми окровавленными веками блестели зелёные глаза, изо рта вырывался хрип. Врачи разорвали его рубашку, тут же облепив трубками, коля иглами. По салону раздавалось робкое «Пип. Пип. Пип.», возвещавшее о том, что Никитино сердце всё ещё бьётся.

Я старалась не мешать врачам, но не удержалась и положила руку Никите на плечо. Он дёрнул головой, фокусируя на мне взгляд и что-то захрипел.

– Что? – я наклонилась вплотную к нему, смешивая свои слёзы и его кровь в одну субстанцию. – Что?

– Парнь… знач… – хрипел он. – Отлч...но.

– Сейчас, сейчас. Всё будет хорошо, – успокаивала его я, не силясь понять.

– Расскажи… что-ниб…удь.

И я зашептала. Просто для того, чтобы он слушал.

– «Небо было», – я наклонилась к самому его уху. Врачи нацепили Никите на рот и нос кислородную маску, и я видела лишь зелёные глаза под тёмно-русой чёлкой. – «Ярко леденцовым, вкусным, живым...»

Я всё повторяла и повторяла стихотворение раз за разом, до тех самых пор, пока за Никитой не захлопнулись больничные двери операционной.

***

Фотографий было шесть штук. Я усмехнулась: почти как цветов в радуге.

Дождь за окном перестал, а я всё сидела на полу с раскинутыми перед собой чёрно-белыми моментами из жизни и смотрела на последнюю фотографию – смазанное нечто, запечатлённое в том страшном полёте. Удивительно, как Никита успел нажать на спуск затвора ровно в ту секунду, когда водитель автомобиля вдавил педаль газа.

На фотографии не было ничего, кроме размытых полос – только тени, свет и контраст. Чёрное и белое. Спустя пару дней, когда Никита, наконец, пришёл в себя, первым, что он сказал мне, было:

– А в конце тоннеля свет белый.

Я улыбнулась воспоминаниям сквозь слёзы и заставила себя подняться. Сложила фотографии обратно в папку, убрала её в ящик стола. Прежде, чем начать разбирать стопки книг, я взглянула на стену.

Там висела седьмая фотография – я и Никита с рукой на перевязи.

На этот раз в цвете.

[1] Нет мужчин - нет слез (англ.)

[2] Граф Фердинанд Адольф Генрих Август фон Цеппелин — немецкий изобретатель и конструктор многочисленных дирижаблей. Один из их типов называют цеппелинами.

[3] "Лестница в небо" (англ.)