Не Герои

Глава 1

Не так давно, в местах не столь отдалённых, доживал свои последние дни маленький мальчик. Всё случилось так быстро и буднично, что никто толком и не заметил. В общей столовой на утреннюю раздачу пайка прибыло сто семьдесят чумазых сорванцов, мал-мала-меньше. Все как один худенькие, с тоненькими, как тростинки, ручками и ножками, с маленькими колючими глазками, проворные и настырные. Они вбежали в просторный зал с жёлтыми как сажа стенами, и, опрокидывая стулья, наперегонки устремились к заранее расставленным на столах мискам с жидким подобием каши, размазанной по самому дну. Впрочем, кашу было невозможно есть, её шалопаи обычно использовали вместо клея, а вот что касается двух маленьких брусков чёрного хлеба, прилагавшихся к каждой миске — они-то и были предметом утренних мечтаний каждого из ста семидесяти сорванцов. Наступая друг другу на ноги и пихаясь локтями, каждый бежал к своей порции, наплевав на строй и порядок, не говоря уже о правилах приличия: кто-то из старших пустил слух, что с первого октября постановлением Президента в детских домах запретят хлеб, а на дворе стояло как раз-таки тридцатое сентября. Последние дни все запасались хлебом кто как мог. Одни напихивали в наволочку, другие раскладывали ровными рядами под матрас, чтобы в голодный год ни в чём себе не отказывать. Некоторые же, не удержавшись, съедали всё на месте.

Через минуту столы были пусты, всё подчищено и попрятано в карманах и складках казённой одежды. И только в этот момент в столовую, влетело тучное тело Аделаиды Тихоновны — воспитательницы младшего отделения.

- Без команды не есть, - запыхавшись, выкрикнула она запоздалое предупреждение, обмахивая раскрасневшееся лицо журналом, – Ах, проклятые, опять! Ну что ж, всё равно будете сидеть, пока всех по списку не проверю.

Присмиревшие сорванцы покорно расселись по местам. Кто-то дожевывал свой хлеб, кто-то, превозмогая рвотные позывы, уплетал так называемую кашу, третьи тихонько переговаривались и рыскали глазами по сторонам, думая, как бы улизнуть или нашкодить.

Аделаида Тихоновна, вооружившись очками без дужек, зачитывала фамилии из тетради и ставила галочки химическим карандашом, услышав в ответ «здесь!».

Всё протекало размеренно и буднично, как и в любой другой день. Но примерно в середине списка дело решительно встало. Некто Степнов — чья фамилия ровным счётом ничего не говорила ни Аделаиде Тихоновне, ни остальным ста шестидесяти девяти оборванцам – не отзывался.

– Степноооов, – зычно позвала воспитательница, на случай, если мальчик вдруг глухой. В младшем отделении такие имелись. Но он всё равно не отзывался.

– Ну, будем искать, - сурово произнесла Аделаида, – А остальным – сидеть здесь, пока не отыщем. Не хватало ещё одного беглеца.

Внезапно один неимоверно упитанный мальчик, с большим трудом проглотивший вязкую субстанцию, тоненько прокричал:

– Не надо искать, Аделаида Тихоновна, я уже его нашёл. Вон он, Степнов, под столом лежит.

Под дружный хохот маленьких шакалов, Аделаида Тихоновна протиснулась между рядами к тому месту, куда указал жирный мальчик, и лично убедилась в правдивости сказанного: Володька Степнов — щуплый светловолосый парнишка лет девяти, со впалыми глазами и нездоровым цветом юного лица, лежал без сознания под столом, сжимая в кулачке заветные хлебные корки.

– А, это он… – вздохнула воспитательница, – Опять, значит. Ну что же… Хоть так.

Подойдя к запертому раздаточному окошку кухни, она постучала и крикнула:

– Люся, звони в корпус, скажи, что у… как его, там… у Степнова, слышишь? Опять приступ!

Из-за фанерной дверцы донеслось басом:

– Ага.

И перекличка продолжилась с того же места. Где-то через два часа с небольшим, к главному выходу в здание детского дома подкатила санитарная машина. Внутрь вошли врач и медбрат. И почти сразу же вышли. Медбрат, чтоб не возиться с носилками, нёс прямо на руках маленькое, словно кукольное, тельце так и не пришедшего в себя малыша и маленький узелок с его личными вещами.

Окна всех трёх этажей облепили чумазые мордашки. Несколько сотен пар глаз следили, как Степнова увозят с территории детского дома в даль по просёлочной дороге. Опять.

– Ставлю два куска, – сказал кто-то, демонстративно потрясая в воздухе скукоженными корками, – Что он теперь не вернётся.

– Два куска, забились. – Донеслось в ответ.

Вот так Володя и попал в больницу, уже в третий раз за год. Первые два были ещё весной и длились совсем не долго. Мальчику не впервой было терять сознание, но он сам не понимал, отчего это происходит. И никто не понимал. Первые два раза врачи прописывали ему какие-то таблетки, делали какие-то уколы, и отправляли назад уже через пару дней. Недуг вроде проходил, на некоторое время. Разве что появлялись иногда странные пятна на коже, отчего Володю некоторое время обзывали Леопардом. Теперь же назревало нечто серьёзное и все это сразу почувствовали. Кроме него самого — он не приходил в сознание до самой больницы.

Санитарная машина неслась по просёлочной дороге, мимо полей с сухостоем и брошенными ржавыми комбайнами, мимо вытоптанных дочерна пастбищ с тощими коровами, мимо заводов и фабрик и районной управы, двух школ и дома культуры, закрытого на ремонт последние пятнадцать лет. Мотор дребезжал и кашлял, колёса поминутно проваливались в колдобины, взметая брызги грязной дождевой воды и расшвыривая повсюду палую листву.

А Володя — знай себе – беспамятствовал, покачиваясь на жестких носилках. Так его спящего и внесли в приёмный покой центральной больницы N-ского района.

Больница та была построена во времена незапамятные, для нужд, ныне неизвестных, и представляла собой серое пятиэтажное здание с двумя небольшими пристройками сзади. Когда-то у неё были прекрасно оштукатуренные стены и изящная лепнина. Когда-то паркетные полы в её коридорах блестели, как янтарь на солнце, а стены - дарили умиротворение своим приятным зеленоватым оттенком. Когда-то сюда доставили самое лучшее из имеющегося оборудования, и новые полосатые пижамы, и даже провели телефонную связь, в то время как мостовые и тротуары по всему городу были ещё деревянными. Когда-то, под вой медных труб и дружные аплодисменты, городской глава разрезал на дверях этого здания алую ленточку, и внутрь тонкой струйкой просочилась вереница прибывших по распределению молодых специалистов, решительных, волевых и всемогущих в своей области.

Когда-то, это был один из самых лучших медицинских центров всего округа. Всё это осталось в прошлом. Шли годы. Город рос и процветал, сменив деревянный настил на полноценный асфальт, а телеги – на автомобили. Улицы стали длинными, а деревья – большими. Появились новые школы, больницы, заводы, и целые города в непосредственной близости. На посту городского главы сменилось где-то с десяток человек, последний из которых обзавёлся многочисленной свитой помощников в массе подведомственных структур.

В общем, прогресс неумолимо шагал вперёд, и некоторое время больница вполне соответствовала его требованиям, но вскоре блеск её потускнел, лепнина отвалилась, краска облупилась, паркетный лак облез и вытерся, пришло в негодность передовое оборудование и устарели методы лечения. Вылиняли, но никуда не делись полосатые пижамы, больше походившие теперь на арестантские робы. Ныне больница стала лишь бледным подобием того оплота медицины, коей являлась в прошлом.

Пятый этаж этой богадельни был завален списанной мебелью и прочим хламом, в палатах томились списанные люди — по большей части сумасшедшие и неизлечимо больные, а по мрачным коридорам, еле переставляя ноги, тихонько прогуливались «ходячие». Крыша больницы — а кое-кто утверждал, что и у её начальства – безнадёжно протекала, в оконных щелях завывали ветры, а больные здесь чаще умирали, чем исцелялись. Город уже давно перерос её.

Такое жуткое преображение часто имеет место быть, когда маленький городок связывается с остальным миром только посредством телефонной связи, годами не функционирующей. И когда этот городок заложен в самой глуши огромной страны не сколько для того, чтобы здесь жили и процветали граждане, сколько для галочки в графе «Количество городов, построенных в нежилой глуши за отчётный период». Жители же города, однако, не жаловались, легко и быстро найдя, чем себя занять в той самой глуши.

Заводы работали, поля до некоторых пор возделывались, школы и детские сады худо-бедно воспитывали подрастающее поколение, а больница, так и оставшаяся лучшим из имеющихся медицинских центров в округе, хоть и плелась в самом хвосте прогресса, но функцию свою выполняла сносно. Для сельской-то местности.

А что за люди здесь работали!

Персонал больницы в большинстве своём был столь же стар, сколь и она сама. Заведовал ею видавший виды главный врач, известный как Аркадий Карлович, выполняющий функцию директора и маленького тирана по совместительству. Его врачебная лицензия давно пришла в негодность, о чём запамятовал и он сам и его непосредственное начальство. Впрочем, это не мешало Аркадию Карловичу продолжать врачебную деятельность, леча болезни допотопными средствами и оборудованием, изготовленным в самом расцвете СССР.

Его подчинённые представляли собой унылое зрелище. Пара десятков мужчин и женщин пенсионного или предпенсионного возраста изо дня в день приходили сюда, заглядывали в палаты, суетились на этажах, смолили папиросы в курилке на заднем дворе, гоняли чаи в ординаторской по вечерам и почти постоянно, даже без отрыва от работы, жаловались друг другу на свои болячки и прочие горести жизни. И если бы не белые халаты, которые, кстати, не каждый врач удосуживался надевать, их можно было принять за пациентов, что порой и происходило.

Аркадий Карлович понимал, что некоторым из них давно пора уже на покой, но свежее пополнение в лице молодых специалистов обещало быть очень и очень нескоро, а потому старая гвардия слабовидящих и тугослышащих – но в прошлом подающих большие надежны – врачей не спешила покидать облупившиеся стены этого своеобразного мавзолея. К тому же – а это очень нравилось Аркадию Карловичу – они были согласны работать за гроши, едва превышающие их пенсию.

Серую массу старожилов слегка разбавлял вспомогательный персонал больницы в лице довольно-таки молодых, а иногда и непозволительно юных медсестёр. Многие из них, однако, успели выработать внушительный стаж в стенах больницы, и это были заметные личности с необъятными габаритами, сильными руками, громкими голосами и не сложившейся личной жизнью. Некоторые из них могли остановить на скаку не только коня, но и поезд, иные перетаскивали кровати в палатах вместе с пациентами, а третьи умещались в дверном проёме только боком. Все как один они взаимодействовали с больными и между собой посредством крика, даже если стояли совсем рядом. Тем временем, у другой половины сестринского состава вся жизнь была ещё впереди, а позади – только несколько лет университета и диплом, далеко не красный. Они были молоды, не умудрены опытом и не обезображены временем и жирами. Сама судьба не давала им состариться в вышеописанном тёплом коллективе: они увольнялись и уходили на поиски лучшей доли уже через месяц-другой, а их место занимали свежеиспечённые выпускники, а иногда и действующие студенты, проходящие интернатуру.

Командовала этой пёстрой компанией старшая медсестра, известная как Светлана Викторовна. Старшей она была только по должности, в жизни же ей едва исполнилось 30 лет. Эта вполне симпатичная, но сильная и волевая девушка (женщиной её назвать не смог бы никто, даже при желании) обладала уникальным умением. С одинаковой лёгкостью она командовала как легионом медсестёр опытных, так и табуном студенток-неумех. С первыми Светлану роднило неплохое для своего времени медицинское образование и неудачный брак (о котором она хоть и не распространялась, но коллеги додумали всё за неё), со вторыми – возраст и современные взгляды на жизнь.

Поговаривали, что Светлана Викторовна в прошлом была не то учительницей младших классов, не то психологом – в любом случае, это наверняка было подспорьем в работе с людьми. На деле же никто ничего доподлинно не знал, поскольку она, как вы догадались, больше слушала, чем говорила и не распускала ни сплетен, ни слухов, ни достоверных фактов. Возможно, именно по этой причине она не смогла завести дружественных отношений с коллегами, которых хлебом не корми – дай пообсуждать последние новости. Но дело своё Светлана знала и успешно занимала свою должность вот уже несколько лет без перспектив карьерного роста, которых она, впрочем, и не преследовала.

В таком составе больница встретила 21 век. Встретила и не заметила, стоит сказать. Методы лечения оставались старыми, лекарства применялись из числа тех, которые больше не выпускают, но на складе ещё много, а оборудование – из разряда «работает – ну и слава Богу». Единственным новшеством, которое больница нехотя переняла у современных клиник – это услуги частных охранных предприятий. Это мудрёное словосочетание воплотилось толстой папкой с договорами в кабинете Аркадия Карловича и долговязым мужчиной средних лет, вечно дремлющим на табуретке у входа. Если бы не мятая форма охранника, его можно было бы принять за электрика, тем паче, что синяки под глазами и тонкий запах перегара были его постоянными спутниками.

В масштабах современности больница и её обитатели больше походила на старый ящик с инструментами, которые уже ни на что не годны, хотя бы потому что они ржавые и поломанные, и быть может, так продолжалось бы ещё очень долго, но, волею случая, конец оказался ближе, чем надеялся любящий свою работу и не желающий мириться со старостью Аркадий Карлович. Ибо даже в местах не столь отдалённых рано или поздно случается нечто, переворачивающее всё с ног на голову.

Нечто, способное всколыхнуть застоявшиеся воды любого болота, не желающего течь по законам современного мира…

И этим «нечто» был Володя Степнов, детдомовец не то восьми, не то девяти лет.

Глава 2

Противный женский голос огласил коридор:

– Где эта рыжая? Эй, товарищ! Да вы, с уткой, не видели тут девочка пробегала такая, рыжая. РЫЖАЯ, говорю. Ты что глухой? Эх, старый пень, иди куда шёл, сама найду… О, Аркадий Карлович, добрый день. Вам случайно не попадалась…

– Потом, Зиночка, всё потом, – донеслось в ответ

Володя попытался открыть глаза, но веки не слушались. Слева — очевидно тоже в коридоре — послышался грохот металлической посуды. Где-то совсем рядом, над ухом, кто-то чуть слышно произнёс, будто про себя:

– Этот сморчок догадается запереть дверь или нет?

И тут же грохот стал чуть потише.

Мальчик открыл глаза и увидел облупившийся потолок со свисающей одинокой лампочкой и двумя клочками туалетной бумаги, слегка колышущихся на сквозняке. На потолок детдомовской спальни это не было похоже. Не было следов от спичек.

С огромным трудом Володя поднялся на кровати и понял, что находится в больничной палате. Зелёные стены. Решетка на окне. Старая ширма в углу. Упитанный старичок с залысиной и очень короткой шеей стоял у запертой двери.

– Ну-с, – деловито пробормотал он, пролистывая какие-то бумаги, – Вижу, ты оклемался. Как самочувствие… Володя? Ты же ведь Володя, да?

Мальчик кивнул, но ответить не мог — слишком пересохло в горле.

– Ну ты лежи пока, не вставай. Обед скоро принесут. Голодный небось? Скажи, чего это ты в обморок упал? Уж не от голода ли?

Володя покачал головой. Он хотел сказать, что питается как все и даже не хуже. Он не отказывал себе в удовольствии съедать весь свой хлеб. Но поделиться этими сведениями не удалось. Врач отошёл к окну, чтобы разглядеть на свет рентгеновский снимок. Потёр макушку. Покачал головой. Сложил бумаги в папку и снова вернулся к постели.

– Вот что. Ты не переживай, малец. Всё будет хорошо. Какое-то время побудешь здесь, нужно… эээм… сделать ещё кое-какие анализы. Так что осваивайся. Вещи твои в тумбочке, наверное… Про обед я уже сказал, да? Ну, не скучай.

И дружелюбно подмигнув, врач удалился.

За дверью тут же пронеслось:

– Ну Аркадий Карлович, никак не могу я найти эту рыжую, ну из шестой палаты которая!

– Ах, боже мой, Зиночка. Вот меня вы в любое время из-под земли достанете, а пациентов теряете направо и налево. Спросите у Светланы Викторовны.

– А Светлана Викторовна где?..

Послышались торопливо удаляющиеся шаги всё стихло. Володя приподнялся на кровати.

– Тебе тоже показалось, что он врёт? – спросил вдруг кто-то прямо у него над ухом.

Обернувшись, Володя увидел странного типа, восседающего на тумбочке, сложа ногу на ногу. Он был облачён в сюртук с вензелями и кружевными манжетами, а на его круглой голове красовалась маленькая корона. Но удивляло не это, а тот факт, что незнакомец был не совсем человеком.

Он больше походил на огромный оживший рисунок, грубый и не разукрашенный. Корона на его голове тоже была белая и как будто бумажная. Но вёл себя и говорил, как человек.

– Что, не признал? Ну ничего, бывает. Всё-таки давно не виделись. Меня Принцем величают.

С этими словами странный тип протянул мальчику руку. Тот с недоверием покосился на длинные чёрные пальцы, но ответил на рукопожатие. Рука Принца была реальной, как скорее всего и весь он сам.

– Я что, сплю? – Спросил Володя.

– Кто тебя знает, – пожал плечами Принц, – Но как бы то ни было, рассольник на обед не ешь. Там огурцы прокисшие, я проверил. Ладно. Я за остальными схожу, а ты пока осваивайся.

Принц соскочил с тумбочки и шагнул за ширму.

Всё стихло. За стенкой, в соседней палате кто-то зашёлся сухим кашлем на добрые полминуты. Спустя некоторое время, дверь палаты распахнулась и сморщенная старушка вкатила маленькую тележку с посудой.

– Здорова, касатик! Вот, покушать тебе везу. Садись давай. Тут картошка вот, котлету держи. Компот. Хлеб… Ох ты ж, прости Господи, хлеб на столе забыла. Ну да я сейчас принесу. А пока на вот, рассольник.

Мальчик с удивлением наблюдал, как сердобольная старушка выставляет на тумбочку подносы с едой, да наложенной как следует и с горочкой. Даже из рассольника огурцы торчали чуть ли не целиковые. Такого царского обеда он не видел с тех незапамятных дней, когда ещё не был сиротой. Между тем, старушка с тележкой удалилась. Принюхавшись к рассольнику, Володя нашёл его съедобным и в миг уплёл всё до последней жопки от огурца. Потянувшись ко второму он вдруг опомнился:

- Эй… Принц! – позвал он, – Ты есть хочешь?

Из-за ширмы никто не отозвался. Мальчик выбрался из-под одеяла и осторожно ступил на холодный пол. Ноги едва слушались. Держась за край кровати, он подошел к ширме. За ней никого не было, не считая нескольких дохлых мух на паутине в углу.

Володя решил, что наверное ему всё-таки это приснилось и вернулся к обеду. Однако вскоре ему стало не до еды. В затылке что-то вдруг резко застучало. Перед глазами поплыли круги. Упав на кровать, он тяжело дышал и чувствовал, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. В приоткрывшейся двери на миг показалось чьё-то бледное лицо с копной рыжих кудрей. Прежде чем провалиться в беспамятство, Володя увидел лишь большие испуганные чёрные глаза.

Давление пришлось сбивать капельницей и не один раз. По всему выходило, что лечение будет долгим.

Первые несколько дней Володе было совсем плохо, и он почти всё время пролежал в беспамятстве. На коже снова появлялись пятна, она шелушилась и как будто отмирала местами. Шли дни, а окончательного диагноза поставить никто не мог, лечение прописывали какое ни попадя, благо списанных лекарств было в избытке. Володя был хоть и хлипким, но живучим и держался изо всех сил. По итогам первой недели, к нему было приставлено целых полтора врача, один из которых денно и нощно караулил у дверей палаты, прибегая на каждый шорох, а второй – точнее его половина – присылал из своего кабинета туманные распоряжения и направления на сдачу анализов и прохождение каких-то процедур. Сам врач поблизости даже не появлялся и это был Аркадий Карлович.

Когда стало ясно, что эти странные люди не хотят сдаваться без боя, хоть и лечат малыша чем-то совершенно бесполезным, недуг вдруг ослабил хватку. Мир приобрёл утраченную чёткость и перестал плыть перед глазами и мальчик, наконец, смог встать с постели. Отметив в своих записях улучшение, первый врач удалился восвояси, чтобы больше никогда не показываться рядом с палатой малыша, в то время как второй составил для Володи план процедур, которому нужно было следовать ежедневно, пока что-нибудь не измениться.

И ничего не менялось изо дня в день, на протяжении целого месяца. Периодически мальчика навещали врачи и медсёстры, трижды в день ему приносили еду, раз в неделю он посещал душевую в сопровождении медсестры. В её же обществе он совершал походы в туалет. Больше ни с кем и ни с чем Володя не контактировал, другие больные попадались ему на глаза разве что по пути в процедурный кабинет, а навещать малыша из детского дома, разумеется, никто не приезжал.

Володя не совсем понимал, почему с ним обращаются как с заключённым, хотя это было очевидно: Аркадий Карлович попросту никогда не сталкивался с болезнью, выпавшей на долю мальчика, и не знал, как её лечить и чем она чревата. Ко всему прочему по области свирепствовал грипп. И в кардиологии, и в эндокринологии и даже в изоляторе душевнобольных все ходили с температурой и хлюпали носами. Не хватало до кучи заразить и без того трудного пациента ещё гриппом. Поэтому его и определил в отдельный бокс.

Тем временем, запершись в своём кабинете, главврач усиленно думал, перекладывая с места на место листы из истории Володиной болезни, периодически сверяясь с результатами свежих анализов. Он проштудировал все доступные справочники и не находил никаких ответов. В связи с чем у него назревал план, до поры никому неизвестный.

Володя тем временем проводил свои дни в одиночестве и рутине. Он давно уже в мельчайших деталях изучил обстановку своей палаты и её место в больнице. Она была маленькая, располагалась в значительном отдалении от всех остальных палат. Скудный интерьер, помимо ширмы и кровати с тумбочкой составляла табуретка без одной ноги, приставленная к стене, чтоб не падала. В свободном углу палаты на линолеуме виднелись отчётливые вмятины от четырёх ножек, далеко расположенных друг от друга, что позволяло предположить, что когда-то палата была двухместной. Потолок, помимо обрывков туалетной бумаги, украшали жёлтые разводы, штукатурка местами облупилась и свисала, как бахрома на занавесках. Неприятный зелёный цвет стен угнетал. Если поковыряться в многочисленных трещинах, можно было насчитать порядка четырёх слоёв краски разных оттенков зеленого, из которых последний — самый мерзкий. Эти наслоения были как годичные кольца - по каждому слою на каждые 10 лет существования больницы.

Единственным элементом, привносившем разнообразие в жизнь малыша было окно, забранное ржавой решеткой. В нем, как в том старом телевизоре круглосуточно показывали жизнь большого города. И в те дни, когда самочувствие позволяло, мальчик сидел у окна и думал о чём-то, глядя поверх больничного двора на улицу, раскинувшуюся по ту сторону забора, на пёстрый поток машин и людей. Он понимал, что это – ещё не весь мир, но довольствовался малым.

А город, простирающийся за ржавым забором, жил по осенним законам, обтекая старую больницу со всех сторон, как река минует высокие скалы, стоящие на её пути. Потрепанные авто всё неслись куда-то по проспекту, скрываясь за поворотами. В продуктовом магазине, что стоял напротив больницы толпились бесконечные очереди, вмещающие, кажется, добрую треть всех горожан, в то время как другие две трети корпели у станков, скрипели ручками в тетрадях, строили, продавали – словом, занимались вещами обыденными, где-то за пределами поля зрения.

Небо ежеминутно рассекали косяки оголтелых перелётных птиц, спешащих к далёким землям. Когда отлетели последние стаи, небо вновь навек осиротело, поскольку над этим участком земли никаких иных летающих объектов за всю города не наблюдалось ещё со времён Чкалова, который якобы здесь когда-то пролетал, что, но скорее всего, было выдумкой.

А Володя всё наблюдал и наблюдал, не зная иного досуга. И через некоторое время его внимание стали привлекать сценки, разворачивающиеся прямо под окнами. Тут его ждало знакомство с куда более загадочным миром и вскоре всё внимание мальчика было приковано к больничному двору.

Главным героем здесь был дворник. Каждый день он сгребал в бесформенные кучи листву, еще не совсем облетевшую с рассаженных по территории больницы берёз. Это занятие не приносило ровным счётом никакой пользы: листва продолжала падать с каждым днём всё больше и, видя такое дело, дворник с досады бросал метлу в самый разгар работы и уходил на затяжной перекур. А назойливые желтые и рыжие листочки, словно перья сильно линяющей птицы, липли к асфальту, путались в траве, застревали в досках дворовых скамеек. Но дворник был тот ещё упрямец, и каждый день возвращался к борьбе за чистоту.

Примерно раз в два дня в этом моноспектакле происходил переломный момент, когда во дворе появлялись двое широкоплечих санитаров с носилками, на которых лежало что-то, накрытое чёрной клеёнкой. Если дворник в этот момент мёл, то он моментально отступал в сторону, откладывал метлу и старался не смотреть на носильщиков. Угрюмые и молчаливые, санитары относили носилки в неприметное одноэтажное здание у забора, и возвращались через несколько минут, уже с пустыми носилками. При этом один из них каждый раз был бледен, как лист бумаги и обязательно останавливался, чтобы покурить.

Содержимое носилок было для Володи одной из самых животрепещущих тайн и, общаясь с врачами и сиделками, помимо прочих вопросов, он каждый раз интересовался, что это такое каждый день таскают в один конец санитары. И каждый раз ответ ускользал от него: сиделки неуклюже отнекивались или неумело врали, а врачи как более искусные во вранье - ловко переводили разговор в другую сторону. И лишь уборщица – старая скрюченная женщина с едва заметными усами, отвечала куда прямолинейно - «Не дай Бог тебе узнать», после чего начинала вполголоса – будто про себя – рассуждать на излюбленную темы: почему таким молодым да ранним такая участь досталась, где справедливость в мире и куда смотрит правительство.

Из всего этого Володя сделал вывод, что никто толком и сам ничего не знает, и решил разнообразить свой досуг рисованием.

Глава 3

Владимир любил рисовать. Долгие дни и вечера он коротал за этим занятием в стенах детского дома. Пока другие дети играли во дворе, выбивали друг из друга дурь и выдумывали всевозможные проказы, Володя сидел за столом или просто на полу и по нескольку часов выводил неокрепшей рукой свои каракули на тетрадных листах, газетах и обрывках обоев.

Он рисовал самозабвенно, с упоением и завидной усидчивостью, столь несвойственной маленьким детям. Нет, у него не было абсолютно никакого таланта, прямые линии у него получались редко. Это были совершенно обычные рисунки, далёкие от шедевров. Но для мальчишки они были целым миром, красочным и живым. Тем миром, которого он был лишён с раннего детства. Один рисунок плавно перетекал в другой, выстраиваясь в целые панорамы с фантастическими городами, населённые причудливыми существами и растениями. Большую часть изображённых им сцен Володя заимствовал из окна спальни, из немногочисленных книжек с картинками, с заднего двора где обычно играли ребята.

С верхнего этажа детского дома - поверх бетонного забора — открывался вид на большие города вдалеке, фабричные трубы, покосившиеся столбы вдоль просёлочной дороги и голубеющий вдалеке лес. Иногда по дороге, мимо детского дома проезжали тракторы и грузовики, в тот же миг становясь объектами рисования. Мало-мальского представления об облике и быте других, нормальных людей — не в серых казённых одеждах, и не с разбитыми носами, заострёнными скулами и маленькими бегающими глазками, и не с бочковидными как у Аделаиды Тихоновны телами – он не знал. Не знал, как выглядят обычные городские улицы, не поросшие бурьяном и борщевиком и без залитых бурой жижей колеями разбитых дорог. Поэтому во многих Володиных рисунках была частичка выдумки. Его личные представления о мире.

Мало кто понимал его творчество, а впрочем Володя и не старался с кем-либо делиться этими знаниями, да и своим творчеством. Кто-то из сверстников пытался выменять его рисунки на хлеб или даже непонятно где украденные конфеты, но юный художник был непримирим, вплоть до того, что приходилось драться за свои шедевры и тщательно прятать их по ночам.

Поэтому у Степнова не было друзей. Зато была целая пачка рисунков. И к его большой радости, среди пожитков, переданных врачам в день госпитализации, была кипа его художеств.

Первым делом, освоившись в палате, Володя разобрал свои работы и расставил самые удачные на полу вдоль стен и на подоконнике. Вот где бы пригодился клей из каши — на стенах так много места, а приклеить рисунки нечем.

Тут же встал вопрос — чем и на чём рисовать. С этим он приставал ко всем, кто входил в палату: к врачам и сиделкам, к уборщице, к электрику, который однажды пришёл и заменил старую тусклую лампочку на новую — точно такую же тусклую. Даже к той странной рыжеволосой девице, которая имела обыкновение разгуливать по коридорам и заглядывать на несколько мгновений во все палаты подряд, Володя успел пристать с парой вопросов о карандашах и бумаге. Обычно все пожимали плечами или отмахивались. Уборщица иногда приносила огрызки карандашей и старые не пишущие ручки, выметенные из-под шкафов. И это был прогресс. Холсты же заменили пожелтевшие страницы из пачки листов назначений и старого амбулаторного журнала — этот поистине королевский подарок Володя обнаружил однажды утром под дверью палаты но так и не узнал личности дарителя.

Но — дело пошло. И новые рисунки дополнили старые, а сюжеты черпались из больничного окна. Дворник воюет с листвой, санитары несут загадочное нечто под чёрной клеёнкой, в магазине напротив очередь из двадцати человек.

На фоне этой творческой эйфории самочувствие мальчика немного улучшилось, Володя даже начал слегка поправляться, оставаясь, однако, слаб и бледен, а вот врачебный контроль, больше похожий на конвой, не ослабевал. Мало кто заметил, что терапия рисования шла ребёнку на пользу, но спасибо и на том, что никто не препятствовал этому увлечению. Даже наоборот, в этом славном начинании мальчик вскоре обрёл союзника.

Светлана Викторовна, узнав по сарафанному радио об увлечениях мальчика, пришла однажды к нему в палату с пачкой настоящей бумаги и цветными карандашами, чем вызвала его бурный восторг и одобрение. Впоследствии она часто навещала Володю, снабжая его расходными материалами, а иногда и сладостями. Порой, присев на краешек кровати или поломанный табурет, она просто наблюдала, как мальчик с упоением выводит на листе бумаги свои — одному ему близкие и понятные – миры и персонажей. Можно было предположить, что она прониклась жалостью — если не симпатией – к этому маленькому герою, стоически выдерживающему капризы неизвестной болезни. Её умиляли его светлые вихры и маленькие неловкие ручки. И ужасали многочисленные гнойники, время от времени без каких-либо причин возникавшие на тощем тельце.

Своих детей у Светланы Викторовны, как известно, не было. На этот счёт у орды её подчинённых имелось своё мнение и даже целый альманах противоречивых сплетен. Но все были солидарны в том, что старшая сестра взяла над отщепенцем шефство.

Двадцать пять лет промелькнули как день. К такому выводу пришёл Аркадий Карлович, глядя в треснувшее зеркало на низкорослого, плешивого и тучного субъекта в линялом белом халате. Года не те, и ум уже не тот. Где тот маститый специалист широкого профиля? Развалился вместе с Союзом нерушимым республик свободных. Нет, он уже не директор больницы, он заведующий складом просроченных запасов раствора бриллиантовой зелени. Прогресс оставил и его и вотчину позади планеты всей.

Но как же не хотелось с этим мириться. Как же не хотелось сдаваться. Он не может – после стольких лет добросовестного – и не очень – труда… Но Аркадий уже на пороге склероза. Руки не слушаются, глаза не видят. Осталась лишь былая хватка, талант заискивания перед вышестоящими чинами. Он мог ещё юлить и подыскивать ключи к нужным людям, находить дыры в бюджете, чтобы как-то держать всё на плаву. Подчинённые, опять же, пока что слушались и признавали его авторитет.

Старожилы больницы, проработавшие с Аркадием Карловичем как минимум лет десять-пятнадцать, давно уже усвоили все повадки и привычки своего начальника, а новые – не задерживались дольше года потому как, не смотря на всю свою безобидную наружность и достаточно мягкое обхождение с пациентами, Аркадий Карлович был человеком в известной степени чёрствым и жестоким. Эти до поры до времени маленькие изъяны иногда очень не вовремя заставляли главврача поступать не по совести, а из корыстных побуждений. Даже клятва Гиппократа была им неоднократно и неприкрыто попрана. И пусть случалось сие нечасто, но всё-таки задевало окружающих, в силу чего они отказывались работать под началом этого человека.

А Аркадий Карлович был именно человеком, и, как любому человеку, ему было свойственно ошибаться. С каждым годом всё чаще, но что тут поделать? Он и так старался, как мог. Одному чёрту было известно, каких усилий стоило Аркадию Карловичу ограждать вверенное ему учреждение от грозных проверок, сколько инстанций он обежал, выбивая бесплатный ремонт для помещений и оборудования. И не важно, что ремонтники завалили все сроки и не появлялись уже полгода — он всё же добился своего. Вот бы ещё одобрили бюджет на следующий год. И сошёлся бы отчёт по текущему году.

Нет, продолжаться вечно это определённо не могло. Нужно было идти ва-банк. Кинув поверх очков досадливый взгляд на своё отражение, Аркадий Карлович вернулся к столу.

Из раскрытой папки на него глядел анамнез Владимира Степнова, не то восьми, не то девяти лет. С четырёх лет — в детском доме. Родители неизвестны, сведений о болезнях нет, даже о ветрянке. Условия жизни приемлемые. Иммунитет слегка ослабленный, а впрочем это не самая главная проблема. Другое дело — малокровие. Частые скачки температуры и давления. Частые кровотечения из носа. Лихорадка. Ест только в обед. Зажрался, видать, на доп. питании-то. Поражения кожных покровов. Гнойный дерматит? Откуда бы ему взяться? Много рисует. А это кто сюда вписал? Вычеркнуть.

Аркадий крепко задумался. Дело было интересным и загадочным. И план назревал следующий — вызвать специалиста с «большой земли», в условиях строжайшей секретности. Запросить с ним же оборудование для экспресс-анализов. Если в крови ничего нет, то нужно покопаться в костном мозге. А что если это новая, еще не открытая болезнь? Это сколько можно всего сделать. Вытребовать средства и оборудования, провести исследования. Если всё выгорит, он будет выступать с лекциями, напишет научный труд. Имя Аркадия Карловича ещё прогремит на весь мир!

Главное, чтоб мальчонка дожил. Поэтому — усилить контроль и перевести его… В кардиологию? Или дерматологию? Пёс с ним, пусть лежит где лежит - рядом с психическими.

Пододвинув к себе старенький телефонный аппарат, Аркадий по памяти стал набирать номер управы, дабы заручиться поддержкой губернатора. Пухлые пальцы с трудом пролезали в дырочки телефонного диска, а в трубке что-то противно жужжало. Аркадий уже видел будущее в радужных красках: престижная премия, признание в высших кругах, карьерный рост и прочие блага. Он станет героем областного, если не всероссийского масштаба, столичный специалист будет залогом огласки и резонанса, а этот несчастный мальчишка – счастливым билетом в лучшую жизнь. На что только не пойдёшь от старости и отчаяния, верно?

Весть о скором приезде специалиста из самой Москвы взбудоражила всех обитателей больницы. За несколько дней до этого знаменательного события по всем этажам началась генеральная уборка с ежечасным мытьём полов, заменой температурных листов в палатах и даже выдачей нового постельного белья. Хотели даже выдать больным новые пижамы из кладовой, строго под счёт роспись, но таковых оказалось только три комплекта, изрядно поеденных молью. Зато обнаружилось пять новеньких (85 года выпуска) швабр.

Их немедленно выдали уборщицам первого этажа, а старые – скорым образом были сожжены вместе с берёзовой листвой. В общем, кутерьма стояла настолько знатная, что даже среди больных начались волнения: они ждали прибытия специалиста не меньше, чем врачи и часами просиживали у окон в бдениях, словно это лично к ним, ко всем и каждому, приедет спаситель из первопрестольной. Причём сам Президент, не меньше. Лишь двоих человек никак не коснулись эти треволнения: главу отделения кардиологии — потому что он уже месяц находился в запое – и, собственно, виновника сего торжества, Володю Степнова. В его палате тоже, насколько это было возможно, навели красоту: промыли полы и стены, соскоблили с потолка ошмётки белил и наскоро побелили оконные решётки. Самого мальчика переодели во всё более-менее новое. На прикроватную тумбочку водрузили графин с водой из регистратуры, а подоконник украсили чуть пожелтевшей, но ещё бодрой геранью.

Володя безучастно наблюдал за происходящим. В последнюю неделю ему было всё равно. Он продолжал рисовать время от времени, но и это делал без удовольствия, а просто — от скуки.

И вот, в последних числах октября, из самой Москвы в провинцию прибыл тот самый специалист, чьё имя осталось для большинства загадкой: профессор, широко известный в медицинском мире как автор целого ряда статей в медицинской литературе, и чей авторитет не вызывал сомнений.

Ещё довольно молодой и без лысины, широкоплечий, с массивным волевым подбородком и открытым пронзительным взглядом, он пришёл, одетый в строгий костюм и благоухая дорогим одеколоном. Одним своим видом он внушил уважение всех обитателей больницы ещё у ворот. Кто-то из персонала увидел его в окно и криком возвестил остальных. Перешёптываясь, и обсуждая детали его внешности, зеваки смотрели, как дворник вытягивается перед профессором по струнке, в то время как профессор решительно входит в здание больницы.

Проигнорировав шевеления проснувшегося от дремоты охранника, столичный визитёр пошёл напрямик в кабинет главврача. Там они обменялись дежурными приветствиями, после чего Аркадий Карлович с места в карьер ввёл гостя в курс дела, не преминув рассыпаться в предварительных любезностях и благодарностях в содействии, на что специалист коротко кивал и изредка закатывал глаза, утомлённый пустой болтовнёй. Он явно ценил своё время и не терпел волокиты. Или просто не любил, когда перед ним лебезят.

Они вышли из кабинета и отправились на второй этаж, захватив по пути халат для гостя и свободную медсестру, чтобы делать записи, если потребуется. В таком составе они и предстали перед мальчиком, который в эту самую минуту сидел на хромом табурете и рисовал что-то в своём журнале. Увидев гостей, Володя со вздохом и смирением приготовился к очередной экзекуции.

Под бдительным надзором специалиста, Аркадий Карлович проделал привычные манипуляции над больным, опросил, осмотрел, послушал тоны сердца и хрипы в лёгких, зачем-то заглянул малышу в широко разинутый рот и даже проверил реакцию его зрачков на свет. Не прерывая своих действий, он время от времени бросал преданный взгляд на специалиста и кратко восклицал: «Вот видите?», «Как я и говорил!», «Ну, как вам?». Наконец, он подал специалисту историю болезни, температурный лист и все личные заметки по этому делу, которых набралось уже изрядно.

Не меняя выражения лица и не сводя глаз с ребёнка, специалист кивал на все слова, и, казалось, находился где-то далеко, в глубинах собственных мыслей и умозаключений. Когда осмотр был завершен, специалист подал Аркадию Карловичу небольшой чемоданчик с инструментами для проведения пункции костного мозга.

– Можете начинать, - кратко произнёс он, но увидев, как Аркадий Карлович собирается делать мальчику анестезирующий укол, добавил:

– Да у вас руки дрожат, батенька. Давайте-ка я сам.

Процедура заняла меньше часа. В ожидании начала действия анестезии, профессор достал иглы и перевязочный материл, проверил все инструменты. Аркадий Карлович, посрамлённый своим тремором, но в полной готовности примчаться по первому зову, стоял у дверей. Медсестра со скучающим видом смотрела в окно.

- Запишите, два миллилитра, – бросил специалист через плечо, вытягивая шприцем тёмно-бурую неподатливую жидкость. Володя лежал совершенно спокойно и даже не чувствовал, что между рёбрами у него воткнута игла.

Вскоре всё было готово. Место прокола было продезинфицировано и укрыто специальной перевязью.

– Ну что, пройдёмте в лабораторию. Будем разбираться. Думаю, обойдёмся без пункции подвздошной кости. – сказал профессор, сняв перчатки. Аркадий с готовностью кивнул.

Они уже почти скрылись в коридоре, когда вдруг специалист остановился.

– А впрочем, начинайте пока без меня, Аркадий Карлович. Я хотел бы поговорить с мальчиком.

Медсестра хмыкнула, пожала плечами и удалилась, так и не поняв, зачем её вообще позвали, а главврач понимающе кивнул и бесшумно запер за собой дверь. А сам остался снаружи и подглядывал через матовое стекло в двери.

Глава 4

Оставшись наедине с пациентом, профессор отложил в сторону все вещи, скинул халат и присев на край кровати, заговорил с малышом, который в это время пристально смотрел на него, как бывало всегда, когда в палату приходил новый человек.

Разговор начался неловко и едва-едва клеился.

– Ну что, боец. Как чувствуешь себя?

– Хорошо.

– Сейчас что-то болит?

– Только там где кололи, немножко.

– Ничего, это пройдёт. Сегодня резких движений не делай, и три дня это место не мочи.

Володя кивнул.

– Давно ты здесь лежишь?

– Почти месяц.

– Мда… Многовато. Скучно наверное. Такая, вон, погода хорошая стоит.

– Ага…

– А болеешь давно?

– Да. – Малыш как будто специально отвечал такими же отрывистыми фразами, как и его собеседник.

– Уже бывал здесь?

– Весной. Два раза.

- Ясно, ясно.

Повисла пауза: специалист, явно обделённый общением с детьми, замешкался. На помощь пришли рисунки.

- А что это у тебя тут? – спросил профессор, обведя рукой картинную галерею на подоконнике - Сам нарисовал?

- Да...

Мужчина, щурясь, пытался понять, что нарисовано на одном из рисунков, вертел лист во все стороны, пытаясь понять, где тут верх и где низ.

– Талант, талант… – пробормотал он, – А что это такое?

– Это мои друзья, – спокойно ответил Володя.

– Из детского дома?

– Нет… Они из другого мира.

– Вот как… И, давно вы дружите?

– Не очень. Они иногда меня навещают. Как-то раз один из них мне даже жизнь спас.

– Ну надо же!

– Да, – с гордостью кивнул мальчик, – На обед давали прокисший рассольник, а он меня предупредил и я не отравился.

Специалист нахмурился, достал из кармана маленький блокнотик и что-то быстро-быстро стал записывать.

– Прокисший значит, ясно… Ну а ещё кто-нибудь тебя навещает?

- Нет, только друзья. Ну ещё врачи, медсестра, и та бабушка и рыжая девочка.

– Значит не скучаешь, уже хорошо.

Мужчина замер у окна, бесцельно глядя на задний двор.

– Что там происходит, – спросил Володя.

– Ничего. Дворник метёт листву. Хотя нет, уже не метёт, сломал метлу о колено. Хм…

Специалист снова сделал запись в блокноте.

– Да ты можешь встать, если хочешь. Просто осторожно.

– Хорошо.

Володя подошёл к мужчине и подставив к окну табурет, залез на него и тоже стал смотреть вниз, приложив ладони к стеклу. За окном начал накрапывать дождь. Листья берёзы прилипли к асфальту, дворник, подняв воротник телогрейки, курил под козырьком маленького здания напротив. Мокрая метла с поломанным черенком валялась на скамейке.

– А вы из Москвы приехали? – спросил Володя.

– Да…

– Специально, чтобы вылечить меня?

– Ну, не совсем так. Сначала мы выясним, чем ты болен. А потом уже будем лечить. Уже скоро.

- Хорошо. Не люблю болеть. Не люблю терять сознание. Надо мной смеются.

– Ну да, это понятно...

- Почему взрослые так часто говорят «понятно», хотя на самом деле ничего не понимают? – спросил вдруг мальчик сердито. – Мне каждый день говорят - «понятно», когда спрашивают как я себя чувствую и что у меня болит. Но так и не понял, что это за болезнь. Почему?

Врач поперхнулся, и не знал, что ответить, но вскоре нашёлся:

- Дело в том, что у тебя редкая болезнь. Ну… Все так думают. Но скоро мы всё узнаем наверняка. И я лично тебе всё расскажу. Договорились?

Володя кивнул. И, указывая пальцем на санитаров, торопливо семенящих под проливным дождём с загадочной ношей, спросил:

– А что это за дяденьки? Куда они идут? Вы не знаете?

– А, дяденьки… Ну, идут они в морг, скорее всего. Кто-то умер и они уносят тело, – спокойно и буднично ответил специалист, строча в блокноте.

Мальчик опустил руки. Повернувшись к специалисту, он искал глазами его взгляда и спросил с испугом:

– Умер?!

– Да. От болезней иногда умирают. Не всё можно вылечить, – пробормотал профессор, не глядя на мальчика, – Ну-с, мне пора. Через пару часов увидимся!

Потрепав парнишку по жиденьким вихрам, мужчина вышел. Мальчик остался. На ватных ногах он дошел до постели. Укутался в тоненькую простыню. И замер, глядя в никуда.

В коридоре специалист налетел на Аркадия Карловича, приросшего ухом к двери. Подле него стояла Светлана Викторовна с большим пакетом в руках. По её выражению лица, а также по луже, которая образовалась под одним из пакетов, было видно, что женщина очень торопится войти, но Аркадий Карлович её не пускал.

- Нути-с, приступим к исследованиям? – деловито спросил Аркадий Карлович у профессора.

- Давно бы уже приступили, вместо того чтобы тут стоять. Биоптат скоро свернётся, - ответил специалист сухо. Лицо его вновь приняло привычное каменное выражение, словно это не он только что сконфузился перед малолетним ребёнком и нёс какую-то ерунду. Смерив Аркадия Карловича пристальным взглядом, он пошёл прочь, бросив на ходу:

- Отправьте к ребёнку медсестру, ему нехорошо. И идёмте уже скорее, мне ещё сегодня обратно ехать.

Женщина с сумками как по команде вломилась в палату, в то время как Аркадий Карлович поспешил за специалистом, смешно семеня ногами и что-то озабоченно бормоча, словно оправдывался.

Светлана Викторовна давно привыкла к ударам судьбы. Она часто видела смерть и грязь, как на работе так и в жизни. Но стойкость и вера в светлое будущее помогали ей не сдаваться перед ударами судьбы. Она не сдавалась перед трудностями и на работе выкладывалась на все сто, попутно не давая прохлаждаться никому из вверенного ей персонала. Благодаря этим качествам, она в свои неполные тридцать лет и исполняла должность старшей медсестры.

Даже самодурство Аркадия Карловича не спугнуло её и в какой-то момент они даже спелись, и руководили больницей едва ли не на равных, учитывая, что весь остальной персонал менялся настолько часто, что не успевал заработать достаточного авторитета. Этот забавный тандем старого пня и молоденькой красавицы вызвал новые сплетни, и среди медсестёр помощница главврача была окончательно заклеймена самыми пошлыми эпитетами.

Но злых языков девушка не слушала, спорить с ними не рвалась, ибо знала, что это бесполезно. Но ещё лучше она знала своё дело, и на протяжении уже пяти лет девушка не давала больнице разваливаться, вытягивая её из грязи и разрухи. Все больные, особенно самые тяжёлые, смотрели на неё, как на спасительницу, благоговели и тянулись к ней, а она отвечала безграничной добротой и заботой, со всеми была внимательна и учтива.

Однако, спокойно пройти мимо бедного сиротки Светлана Викторовна не могла. Никто из пациентов не вызывал у неё такой жалости и сострадания.

В миг, когда она вошла в палату с пакетом гостинцев, девушка сразу поняла — случилось неладное. Мальчик скукожился на постели, ни жив ни мёртв. Окно палаты заплыло дождевыми потоками. Тёмно-синее небо низко нависло над городом. В сгустившихся сумерках палата казалась огромной, холодной и неуютной пещерой.

Светлана Викторовна сдержала вздох и вошла, включив свет.

– Здравствуй! Как себя чувствуешь?

Володя слабо улыбнулся в ответ. В пустых маленьких глазах затеплился огонёк.

– Лежи, не вставай. Я тут тебе кое-что принесла.

Мальчик с интересом наблюдал, как девушка достаёт из пакета пачки свежей бумаги и новые карандаши. И ещё маленькую штучку с экранчиком, несколькими кнопочками и мотком белых проводов.

– Смотри, что у меня есть.

– Что это?

– Это музыкальный проигрыватель. Любишь музыку?

– У нас в игровой комнате было радио. Но нам его не включали. А потом ребята уронили его из окна.

– Ну, тут тебе нечего бояться. Даже если уронишь — не разобьётся. Я тут записала тебе всякие сказки. Можешь слушать перед сном ну или когда захочешь. Давай я тебе покажу, как это работает.

Володя следил за манипуляциями медсестры с проигрывателем, но слушал невнимательно.

В его маленькой голове томились мысли. Мрачные, отнюдь не детские мысли, отправной точкой которых стало осознание того, что каждый день в больнице кто-то умирает. А что если вообще каждый, кто здесь находится, обязательно должен умереть? Может сюда и кладут людей, чтобы они умерли спокойно? А значит, скоро и он?

Володя взглянул на окно. Потрёпанный кленовый лист прилип к стеклу и медленно сползал вниз, омываемый потоками воды.

– Тебе всё понятно? – спросила Светлана Викторовна.

Володя кивнул. Он понял даже больше, чем нужно.

Он лишь спросил немного погодя:

– А что делать, когда я проиграю?

– Извини, что? – нахмурилась медсестра.

– Ну это же проигрыватель, – пояснил Володя, показав на плеер, – Как мне отыграть всё обратно? Тут не обойтись без музыкального выигрывателя.

Светлана Викторовна добродушно рассмеялась и объяснила всё ещё раз.

Поздним вечером, когда лаборатория не без активного участия приезжего специалиста, получила результаты, цитологического, истохимического, иммунофенотипизирующего и цитогенетического анализов, в кабинете Аркадия Карловича разразилась буря.

Этот памятный диалог (если беспомощное блеяние опозорившегося старца и громоподобные чеканные высказывания специалиста вообще можно назвать диалогом) мгновенно стал достоянием всей широкой общественности.

Большая часть врачей и медсестёр и даже некоторые больные пришли на звуки пламенной тирады к кабинету главврача. Стараясь как можно меньше шуметь, пробираясь через лабиринты из старых стульев и капельниц, безмолвная толпа заполнила весь главный коридор пятого этажа и замерла, ловя каждое слово, доносившееся из-за двери.

То, что они услышали, впоследствии ещё очень долго передавалось из уст в уста и обсуждалось на каждом углу, как в самой больнице, так и в морге и даже за забором.

Заезжий молодой человек, имя которого так и осталось неизвестным, рвал и метал. Он обвинял Аркадия Карловича во всех проблемах современной медицины, называл его обузой для науки и многими другими обидными для учёного человека выражениями. Он негодовал, и не видел пределов своего изумления тому, что глава районного центра, собравший под своим крылом всех более-менее вменяемых специалистов, за несколько недель усиленных исследований не смог диагностировать у мальчишки такой в общем-то банальной болезни, как лейкемия.

В завершении своей пламенной речи, которая уже почти стала сенсацией для всего города, столичный профессор пригрозил Аркадию Карловичу изъятием лицензии, закрытием всей больницы, публичным позором и чуть ли не судом, ткнув посрамлённого коллегу в каждое выявленное нарушение, скрупулёзно занесённое в чёрный блокнотик.

После этих последних слов всё вокруг замерло. Коридорные зеваки остолбенели, мысленно уже пакуя свои вещи и подающие заявление о приёме на работу в новый троллейбусный парк на окраине, а Аркадий Карлович, исчерпавший все свои мольбы и оправдания ещё полчаса назад, бессильно плюхнулся в своё кресло и, не в силах даже моргнуть, вперил взгляд в трещину на стене. Он увидел в ней всё своё мрачное будущее. Огромный рыжий таракан, пытающийся протиснуться между старой жвачкой и сигаретным фильтром, засунутым в самую глубину трещины, олицетворял в глазах Аркадия Карловича его самого, пытающегося найти себе новую работу, но неизбежно всеми гонимого. В гнетущей тишине Аркадий слышал, как жалобно скребётся несчастное насекомое, ищущее выход из сложившейся ситуации. Ещё никогда старый врач не чувствовал такого родства с тараканом, как в эти тяжкие минуты.

А заезжий профессор, не заметивший ни болезненной тишины, ни померкших красок, почти непринуждённо копался в своём портфеле.

- Вот что, - произнёс он наконец совершенно спокойным голосом, - Мальчику требуется немедленная госпитализация. Усиленный курс химиотерапии и возможно пересадка костного мозга. Господи, почему я должен объяснять такие элементарные вещи! Средства-то у больницы есть? Ладно, можете не отвечать с вами и так всё ясно. Подыщите ребёнку хотя бы психолога, у него что-то там не в порядке...

- К-как? – вздрогнул Аркадий, выйдя из транса.

Профессор смерил старика презрительным взглядом, бросил на стол заключение и краткое -- «Готовьтесь к проверке» – через плечо, ушёл, хлопнув дверью.

Аркадий покосился на трещину, но таракана в ней уже не было. Почувствовав приближение угрозы, насекомое поспешно ретировалось, последовав примеру коридорных слушателей.

Этаж опустел...

Глава 5

Аркадий Карлович вошел в палату. Он был мрачный, хмурый, и гораздо более старый, чем утром. Его резкое перевоплощение было похоже на то, как белые, воздушные облака внезапно сгущаются в одну большую, иссиня-чёрную тучу. В его глазах звенели осколки мечты о публикациях, финансировании и признании. Он видел перед собой не кровать с маленьким испуганным ребёнком, а трибуны научного совета, где мрачный и непоколебимый столичный профессор ставит вопрос о компетентности Аркадия Карловича как учёного и человека. И вот уже весь многотысячный зал голосует за снятие врача с должности и выходе на смешную — даже по меркам провинции — пенсию.

Светлана Викторовна – и та не сразу его узнала.

Не говоря ни слова, и глядя в пол, он подошёл к медсестре, тихонько отвёл её в дальний угол палаты и прошептал несколько слов ей на ухо. В один миг с девушкой произошли те же метаморфозы, что и с главврачом. Она побледнела, осунулась, сгорбилась, превратившись из молодой и достаточно симпатичной особы в натуральную старуху, с потухшим взглядом. С треском переломились несколько карандашей, которые она машинально вертела в руках.

На ватных ногах она покинула палату, не проронив ни слова, под удивлённым взглядом Володи.

В коридоре они оба уселись на продавленную банкетку, обтянутую потрескавшимся дерматином.

- Такие дела, Светочка. Ни тебе научных открытий, ни нового оборудования, ничего. И парнишка — в наших-то условиях, не жилец, мда, - Аркадий Карлович, уже достаточно отошедший от пережитого, задумчиво почёсывал лысину, очевидно думая, как бы ему восстановить свою репутацию и не потерять работу. Старые шестерёнки его мозгов крутились в полную силу.

Светлана Викторовна молчала и не имела лица. Манекен из магазина одежды.

- Ладно, - сказал главврач. Он решительно хлопнул себя по коленям и встал, окончательно став прежним человеком, – Светлана Викторовна, распорядитесь, чтобы малыша перевели в общую палату.

Медсестра вышла из ступора:

- Как… И это - всё?!

- А что ещё?

- Да ведь… мальчика нужно спасать! Ему эта ваша общая палата, как мёртвому припарка. Надо ехать Москву и…

- Что «и»? Что «и», Света? За чей счёт мы его повезём? За твой или мой? Или может быть у вас отложены деньги на курс химиотерапии, или есть договорённость с бесплатным донором. А может у вас и подходящий костный мозг лежит где-нибудь в холодильнике, в контейнере с обедом? Всё стоит денег. Операция, опять же. По округу все специалисты наперечёт. За рубежом — пожалуйста. Вот только по бюджету у нас — швах!

– С-своими силами… может, – робко вставила Светлана.

– О, да! У нас же тут светила науки и немецкое качество, конечно же! Третьего дня уволились сразу пятеро врачей. Всё и держится-то только на нас с вами. Так что… если у вас есть материалы и вы способны провести операцию по пересадке, и опять же — химиотерапию организуете, то вот вам мой карт-бланш. Со своей же стороны я могу предложить мальчику только паллиативное лечение, не знаю даже чем… По-хорошему, ему надо в хоспис. Это ещё можно как-то организовать. Судя по всему, болезнь еще не в самой запущенной стадии, статистика по лейкемии довольно утешительная. Может выкарабкается и сам. Детдомовские — живучие черти… – С каждым сказанным словом Аркадий Карлович набирал в собственных глазах весь свой утраченный вес и значимость, обретал веру в свои слова и правильность решений.

Но Светлана Викторовна не разделила его мнения:

- Да как вы вообще можете такое говорить?! Вы же врач, и должны до последнего надеяться на…

- Вот именно – я врач. – Оборвал её окончательно раздухарившийся начальник, - И в нашей профессии нет места надежде – пациент либо выживет, либо нет, а мы – единственное, что позволяет ему балансировать на этой тонкой грани. Никакая вера и надежда не спасёт мальчишку. Только оперативные действия и холодный расчёт. Наука и финансы – наша опора, но наука слепа, а финансы скудны. Мы лишь можем оттянуть неизбежное. И мы попытаемся. Мужайтесь, Светочка.

Аркадий легонько похлопал подчинённую по плечу.

- Всё-таки правду о вас говорят. – Мрачно сказала она.

- Это какую же?

- Вы жестокий человек. Вероломный и жестокий...

- Жизнь – жестока. А я всего лишь стараюсь оценивать ситуацию трезво и без лишних эмоций. Сердце, оно одно – на всех не хватит. Это не первый безнадёжный случай и, увы, не последний. А в чудеса я уже давно не верю.

- Но почему… Почему всё так? – Светлана опустила голову, закрыла руками лицо и, кажется, даже пару раз всхлипнула.

- Вижу, вы прониклись судьбой малыша.

- Я… смотрю на него, и сердце кровью обливается… Они ещё совсем маленький, беззащитный, но уже такой несчастный, никому не нужный…

- … забытый самой жизнью, мда?

Ответа не последовало.

- Эхехех… Вы ещё слишком молоды, Светочка... Я не буду ни в чём вас убеждать, но дам один небольшой совет – привыкайте. Привыкайте к жестокостям судьбы. Да, мальчика жалко. Но тут уже ничего не поделаешь. Думаю, нам даже руководство детского дома не поспособствует. Парнишку сняли с довольствия, я уже узнавал...

- Разве к такому можно привыкнуть?! – в отчаянии чуть не прокричала девушка.

- Поверьте мне – к некоторым вещам необходимо привыкнуть, если вы не хотите бесследно сгинуть в этом мире… Идёмте, у нас полно другой работы. Прикинем наши варианты. А то чего доброго завтра все на биржу труда отправимся. Яростно сжав кулаки, Светлана вырвалась из рук Аркадия Карловича и устремилась прочь по коридору, звонко отбивая ритм по вытертому паркету.

С обратной стороны двери, тихонько сползая по стене, беззвучно плакал маленький мальчик.

Он слышал всё до последнего слова. И всё понял.

Давно минуло время ужина. Поднос с сухой котлетой и одеревеневшим пюре остался нетронутый даже большой жирной мухой, которая каким-то чудом ещё не впала в спячку и теперь нарезала круги по палате. Давно высохли слёзы, опустели колодцы маленьких впалых глаз.

Аркадий Карлович заперся в своём кабинете и листал старые энциклопедии и справочники по болезням, то ли освежая в памяти утраченные знания, то ли отыскивая те, которые и вовсе остались вне его ведения. Он усиленно думал. Рука часто тянулась к телефону, но в растерянности Аркадий не знал, куда звонить в первую очередь. В Москве уже всё знают, скорее всего.

Светлана Викторовна засела в ординаторской, и отревев свою долю крепко задумалась о чём-то, уставившись в первую попавшуюся историю болезни. Её взгляд блуждал между строк в поисках ответа на не озвученные вопросы, но вместо ответа находили кривые, скачущие и пляшущие лини на ленте ЭКГ.

Голоса, а затем и шаги в коридоре утихли, и вот уже вся больница погрузилась в сонную дремоту и тишину, изредка нарушаемая едва различимыми шумами улицы.

Даже дворник и тот куда-то делся, забыв метлу на скамье. Санитары раздобыли где-то консервную банку и сначала пинали её по всему двору, согреваясь в сыром ноябрьском вечере, но вскоре, умаявшись, сели на скамейку у забора, закурили и завели беседу.

Возобновившийся вскоре дождь прервал их безделье. Наскоро побросав окурки, санитары скрылись в здании, оставив двор намокать в одиночестве.

Из окна Володиной палаты было видно, как потемнели и обвисли ветви деревьев, как почернел асфальт, в трещинах и вмятинах которого вскоре собрались пузырящиеся лужицы, как тёмными разводами подёрнулась серая штукатурка стен пресловутого морга и как сгустились все остальные краски улицы. Всё стало безжизненно серым, бесцветным, как старое кино, и постылым, как тот злополучный рассольник. Даже тёплый свет уличных фонарей не мог скрасить этот ненастный вечер.

Володя лежал на кровати, вперив глаза в потолок. Он не ел и не спал, не вставал, чтобы включить свет, когда палату поглотил мрак и оконные решётки отбрасывали на противоположную стену мрачную сеть, создавая впечатление, что мальчик уже никогда не сможет выйти из палаты. Он не мог ничего сделать и подумать о чём-то другом, кроме давешнего подслушанного разговора.

Как так могло получиться, что он вдруг заболел так смертельно? И что это за болезнь такая? И могут ли дети вообще умирать? Может быть тот толстый дядька что-то напутал? Или… он прав?!

Если так, то почему, почему люди вообще умирают? Кто заставляет их умирать и как узнать, сколько времени тебе осталось? Кто распоряжается жизнями людей и почему всё получается именно так?

Одна мысль сменяла другую, они выстраивались в цепочку, а затем начинали кружить в голове, всё быстрее и быстрее, зацикливаясь в бесконечном страшном танце и вот уже воспалённое воображение рисует мальчику до боли знакомую унылую картину.

Раннее утро в бледно-голубых тонах, заморозки, хриплое карканье ворон в отдалении, шелест дворницкой метлы. По пустынному двору идут двое санитаров с носилками, творя неизменный диагональный маршрут от чёрного хода главного здания больницы до корпуса, где располагался морг. На носилках, под старой, видавшей виды чёрной клеёнкой лежит маленькое бездыханное тело.

Его тело.

От страха малыш едва не вскрикнул и вскочил на кровати, ошалело глядя по сторонам. Похоже, за своими размышлениями он не заметил, как уснул. В палате было уже совсем темно, дверь палаты была слегка приоткрыта, но поднос с ужином так никто и не забрал.

«Ну вот. Меня уже забыли. И больше никто не придёт… Наверное, все уже знают, что я умираю. Носилки несут», - подумал мальчик и в эту самую минуту в палате раздался шелест бумажных страниц. Стало ясно, что он уже не один. В углу, у окна — кто-то был. Невысокая тень скользнула вдоль подсвеченного квадрата и замерла у кровати.

Чиркнула спичка. Маленький дрожащий огонёк осветил бледное лицо, большие тёмные глаза с маленькими пляшущими отражениями пламени и растрёпанные рыжие кудри. Это была та странная молчаливая девица, что заглядывала иногда. В свободной руке она держала несколько рисунков.

– Вижу, пригодился мой подарок, – сказала она.

– Так это было от тебя? Спасибо большое. – Володя сел на кровати и смотрел во все глаза, – Я, правда, плохо рисую...

– Ничего, мне нравится, донеслось в ответ. Особенно этот.

Она показала на какой-то рисунок, но спичка уже погасла и ничего не было видно.

– А что там?

– Ты нарисовал башню и стражника у ворот. Это именно то, что я искала. Можно я возьму это себе?

– Забирай хоть все, – равнодушно пожал плечами Володя.

– Ну спасибо, – девица подошла ближе, – Но мне хватит и одного.

Тонкие пальцы погладили Володю по голове. На миг под чёрной тенью от решеток промелькнула фигура худенькой девочки в светлой ночной рубашке, после чего она скрылась за дверью.

– Идём, Ри, я нашла тебе новый дом, – послышалось в коридоре.

На миг всё стихло, но вдруг шелест бумаги усилился. Но теперь было похоже, что её кто-то рвёт на клочки.

Володя, уже имевший опыт краткого знакомства с крысами, осмотрел углы палаты и заглянул под кровать, но никого там не обнаружил, а звук рвущейся бумаги между тем всё усиливался. Вскоре обнаружился и его источник.

Угол палаты, скрытый за ширмой, претерпевал странные изменения. Прямо на глазах у Володи по ней ползла трещина от пола к потолку. Края разлома при этом характерно заворачивались наружу, словно бумажные. От страха и удивления малыш пятился назад, пока случайно не наткнулся на табуретку. Ни жив и ни мёртв, он следил, как распахивается бездна тьмы.

Когда разлом – а вернее сказать — разрыв – увеличился, наружу показалась чья-то бесцветная рука с подсвечником. Свеча была белой, с чёрным контуром, и точно таким же было её пламя, словно они были нарисованными, однако источали самый настоящий свет.

И в свете этой не пойми откуда взявшейся свечи из разлома показалось странное, но подозрительно знакомое существо, с круглой головой, треугольным телом и совершенно без ног. Оно было плоским, двухмерным, и двигалось соответствующим образом – боком. Освещая себе путь, существо двинулось вдоль стены, а следом за ним в палату выплыла целая процессия причудливых созданий.

Вместе они обступили кровать перепуганного малыша полукругом и замерли, будто ожидая реакции. Наконец, один из них сказал приветливым и знакомым голосом:

- И снова здравствуй! Как и обещал — позвал всех остальных.

Глава 6

Их было шестеро. Вымышленных, грубо нарисованных, но самых что ни на есть родных. Володя вспомнил тот день, когда сидя у окна, решил нарисовать Принца, таким, каким он его запомнил. А после подумал, что ему будет скучно жить одному и пририсовал ему друзей, самых разнообразных. Тут была и Принцесса, отчасти похожая на ту странную рыжую девочку. Подле них со свечой стоял верный Слуга, почему-то очень грустный. У него на груди красовалась цифра 6, ставшая его частью, поскольку Володя рисовал на испещрённом текстом листе. Также среди причудливых гостей был Казначей — богатый и респектабельный, о чём свидетельствовал змеящийся символ международной валюты у него на груди. Так же с рисунка сошёл угрюмый Палач с квадратным телом, но в смешном праздничном колпаке, чтобы его никто не боялся.

А заключал процессию мужчина, похожий на Чарли Чаплина. Его Володя включил в рисунок вместо шута, потому что шутов никогда не видел, а Чаплина — как минимум один раз, в старом фильме по телевизору. Это было его единственным детским воспоминанием.

Но вот они — все разом – пришли к нему в палату, в полный рост, как настоящие люди.

А впрочем, они и были настоящими. И смотрели на мальчишку во все глаза — самая разношерстая, но немыслимым образом дополняющая друг друга компания.

И вот они здесь.

Но для чего — Володя совершенно не понимал. И не знал, что сказать.

Разве только:

- З-здрасте.

Казначей, затянувшись сигаретой в длинном мундштуке, выпустил в воздух облачко синеватого дыма.

- А наш ли мальчик? – спросил он лениво.

- Да наш, конечно, – воскликнул Принц и дружелюбно потрепал Володю по голове, – Просто растерялся, так ведь?

– Наш — не наш, какая разница? - буркнул Палач, – Бери, его дают. Нечего лясы точить….

- А м-м-м-может..? - робко подал голос Слуга, но тут же замолк, как только все остальные — кто с интересом, кто с раздражением взглянули на него.

Шут вышел вперёд. Пригладив усы и поправив котелок, он поклонился Володе:

– Мы пришли на твой зов, дружок.

– На мой? - удивился мальчик.

– Ну конечно на твой, - кивнул Принц. – Хотел ты этого или нет, но призвал нас. Я отчётливо слышал зов. А вы, друзья?

Остальные согласно кивнули. Даже Палач, у которого не было шеи. Он вообще мало походил на человека. Что не мешало ему деловито проследовать к подносу с нетронутой едой. Он потыкал пальцем в твердотельное пюре, повертел в руках котлету и не долго думая, съел её.

- Так что тебе нужно? – холодно осведомился Казначей.

– Мне… Н-ничего. Я никого не звал, я просто нарисовал и… и вот вы пришли, - сказал Володя.

– Ох уж эти дети, – Казначей стряхнул пепел с сигареты и тот упал на голову нервно мельтешащего по палате Слуги, – Пойми, дружок. У каждого из нас есть свои дела. Мы не можем являться на каждый твой случайный чих, тем более что путь сюда был не близкий.

– Чих? – озабоченно спросила вдруг Принцесса, выходя на передний план, – Ты нездоров?

– Да. Я… умираю. Так сказали врачи…

Повисла гробовая тишина. Лишь Палач громко чавкал остатками пюре. Шут покачал головой. Слуга попятился за ширму и исчез.

– Так, теперь ясно, – сказал Принц. – Собирайся, пойдёшь с нами.

– С вами?!

– Ну, со мной, – уточнил Принц.

Услышав это, Казначей похлопал Принца по плечу и деловито удалился. У разрыва в стене он призывно щёлкнул пальцами. Палач отёр грязные руки о простыню и засеменил за Казначеем, напоследок подмигнув мальчишке.

– С тобой — куда?

– В мой мир, конечно! Ты же хочешь излечиться?

– Хочу, – серьёзно ответил Володя.

– Ну так пошли скорее! – обрадовался Принц, – А вы друзья, ступайте пока. Ещё увидимся.

– До скорой встречи, мальчик, – сказала Принцесса.

Шут, галантно пропустив даму вперёд, удалился с поклоном.

– Ну, пойдём и мы, - сказал Принц, приглашающим жестом указав на таинственную дыру в стене.

Володя нерешительно зашел за ширму.

– Не бойся. С тобой ничего плохого не случиться, – улыбнулся Принц и подумав добавил, – Теперь.

Таинственный лаз в стене манил и в то же время пугал. Оставаясь ещё совсем ребёнком, Володя не всегда мыслил логически. Ему даже не пришло в голову, что подобной истории не могло произойти в реальной жизни, однако опыт детдомовца диктовал свои правила.

- А вдруг кто-нибудь заметит, что меня нет в палате?

- Ты вернёшься раньше, чем о тебе хватятся, - заверил Принц.

- Честно?

- Честно.

- Н-ну ладно, - проговорил мальчик и подошёл к проёму вплотную и уже почти шагнул внутрь, но в последнюю секунду отпрянул, - Я боюсь темноты.

- Слуга, посвети! – крикнул Принц в проём.

В глубине прохода, как в конце длинного тоннеля загорелась свечка. Сердце затрепетало в груди у мальчишки. Ещё несколько мгновений он колебался, но вдруг подумал, что терять ему особо нечего, и, зажмурившись, сделал шаг вперёд. Ничего не произошло.

Точнее, что-то произошло: мальчик явственно слышал какой-то скрип, затем щелчок и тут же – шелест книжных страниц. Через мгновение он услышал голос вошедшей в палату сиделки:

- Покушал, касатик? Вот и славно, родной. А то вон смотри какой ты худенький, не ешь ничего.

Мальчик открыл глаза и к разочарованию своему увидел перед собой глухую зелёную стену, чуть облупившуюся по углам. Исчез проход, исчезли Принц, и теперь в палате не было никого, кроме больничной работницы, хлопотавшей с подносом и причитавшей:

- Охохох, а ведь по правде-то, чем кормят, а?! Помои да гнильё. Может и хорошо, что проверка из Москвы приедет. Авось разгонят эту шайку-лейку.

Гремя посудой и продолжая бормотать себе под нос, она вышла. Обескураженный ребёнок огляделся по сторонам, ощупал стену в том месте, где был лаз и сел на кровать.

«Приснилось» - только и успел подумать он, как из-под кровати показалась голова, с косо нахлобученной короной.

- Ушла? – шёпотом спросил Принц.

- Ушла, – удивлённо и обрадованно ответил Володя.

- Ну и хорошо. Нас никто не должен видеть и никто не должен знать, понимаешь?

- Почему?

- Правила, знаешь ли… - уклончиво ответил Принц.

- Так мы всё-таки идём?

– Обижаешь! Не думал ли ты, что мы бросим тебя в этой дыре? – Принц выполз из своего укрытия, задумчиво посмотрел на стену и почесал затылок, отчего корона съехала на лоб.

- Так-так. Придётся заново открывать, – сказал он и достал из-за обшлага своего сюртука маленький продолговатый предмет, вроде палочки. Одна половина её была чёрной, а другая — белой.

Вооружившись этой штучкой, Принц нарисовал белую вертикальную линию на стене. А затем просто раздвинул её, словно шторы. Вновь был виден тёмный тоннель с тусклым огоньком в конце.

- Ступай.

Собравшись с духом, Володя сделал шаг за пределы палаты, за грань реального мира.

Тоннель оказался колодцем. Едва Володя оказался внутри, перспектива поменялась, и он понял, что падает на дно огромной тёмной трубы. Впереди – а точнее внизу – ещё виднелся огонёк свечи. Мальчик падал, стремительно и неотвратимо. Но ему совершенно не было страшно.

Часть его понимала, что так и должно быть, словно уже бывал здесь и проделывал это.

Свет постепенно приближался, становясь ярче и разрастаясь в размерах. Вскоре он заполнил собой всё и неимоверно слепил.

Но падение продолжалось. В ушах свистел ветер, пижама болталась на тоненьком тельце. Володя чувствовал головокружение и… пьянящий восторг полёта. Он расставил руки и ноги в разные стороны и чувствовал, что кружится на лету, словно снежинка.

Ветер трепал волосы и хлестал по лицу, от чего даже при закрытых глазах у мальчика навернулись слёзы.

Но то были слёзы радости. Никогда он ещё не испытывал ничего подобного. Даже в тот день, когда всю младшую группу возили в парк аттракционов в областной центр на день города.

- Ты глаза-то открой, - донёсся совсем рядом голос Принца, - Самое интересное проглядишь!

Мальчик открыл глаза и ахнул. Он увидел густые облака, из-за которых отчётливо проступали очертания огромного города, раскинувшегося внизу. Он сверкал и искрился в лучах незримого солнца, словно первый снег или драгоценные камни. Широкие проспекты и маленькие улочки, роскошные дворцы и высокие башни с остроконечными крышами, извилистые реки, дома всех форм и размеров, а так же само небо над головой — всё сверкало первозданной белизной.

Мир Принца не признавал иных цветов, кроме белого и совсем чуть-чуть — чёрного. Но размах, с которым был создан этот город, поистине восхищал. Переплетаясь хитрыми узорами, улицы образовывали настоящие картины, вид на которые как раз и открывался с этой немыслимой высоты. Отдельные группы домов и улочек, извивы рек и берега озёр складывались в фигуры животных, изображения людей и прекрасных диковинных существ, великолепных дворцов и садов. И всё это складывалось в единое полотно. Картина в картине. Город, нарисованный городом.

С каждым мгновением всё это великолепие становилось ближе и увеличивалось в размерах. Казалось, что там внизу всё это станет таким огромным, что и за всю жизнь нельзя обойти все улицы этого города-сказки.

По мере приближения к земле, Принц проводил хитрые манипуляции со своей волшебной палочкой. Он рисовал прямо в воздухе, нанося на незримую ткань реальности чёрные штрихи. Изящный взмах палочкой и у Принца в руке оказалась длинная верёвка. Широкий круговой жест и свободный конец верёвки оказался прочно привязан к гигантскому воздушному шару. Принц намотал ленту на кулак, а другой рукой подхватил Володю.

И вот они уже неспешно планировали над крышами домов. Снижаясь постепенно к самому центру города, где на необъятной площади, куда как кажется сходились все улицы этого королевства, красовался фонтан с причудливыми скульптурами колоссальных размеров. Струи молочного цвета били в небо на несколько километров и возвращались обратно, зигзагами и спиралями.

Когда воздухоплаватели наконец приземлились на жемчужную брусчатку площади, сотни чёрно-белых птиц взмыли в ослепительное небо и закружились в бесконечном хороводе.

Володя в восхищении огляделся по сторонам. Его окружали бесчисленные дома самой разной архитектуры. Каждая мельчайшая деталь фасада была выполнена с точностью и изяществом самого утончённого мастера.

– Ну как тебе моё творение? – зардевшись, спросил Принц.

– Так это всё создал ты?! - Володя не верил своим глазам. Он метался от фонтана к ажурной ограде разбитого здесь же садика, а оттуда — к зданию с восхитительной лепниной, изображающей райских птиц, и обратно к исполинским фигурам древнегреческих богов, взметавших ввысь фонтаны искрящихся брызг.

– Что есть, – шаркнул ножкой Принц.

– Это так красиво! Я не могу поверить!

– То ли ещё будет, мой друг! Я собираюсь в скором времени создать ещё один мир, по сравнению с которым этот будет — что твоя палата. У меня уже созрело столько грандиозных планов, – с жаром стал рассказывать Принц, – Ты только представь — парящие в воздухе сады! Дворцы, качающиеся в воздухе прямо над землёй, совершенно без опоры. Они будут связаны между собой мостами из облаков! Правда здорово?

- Да… - только и мог ответить мальчик, глядя по сторонам.

– Хей, а гляди что покажу.

Принц схватил гостя за руку и подвёл к двери ближайшего здания. Вместе они вошли внутрь, но оказались не в помещении, а вновь на улице, но уже совсем в другом месте.

– Где это мы?!

– Это край мира, – сказал Принц.

И действительно: позади них простирались улицы и удивительные дома выстроились в ряд, словно стена, но напротив простиралась белая пустота, сливающаяся с небом.

– Видишь, сколько здесь свободного места! Этот мир можно творить бесконечно, в любую сторону и на небе и под землёй. И главное — всё, что только вздумается.

– Всё-всё? - недоверчиво спросил Володя.

– Абсолютно — кивнул принц и подал ему волшебную палочку, – Вот тебе мой мелок-уголёк. Всё предельно просто: представь то, что хочешь создать и рисуй. Чёрным по белому, белым — по всему остальному. Как тебе заблагорассудится!

Володя внимательно рассмотрел странный этот предмет. Действительно — белая половина была похожа на мел, а чёрная — совсем как обуглившаяся спичка, только большая. В середине белое и чёрное сливались воедино.

– Смелее, – приободрил Принц, - Всё что захочешь.

Мальчик не стал долго думать. Осторожно, дрожащей рукой он нарисовал на земле кружок, затем ещё один и соединил их вместе, чтобы получился цилиндр. И волнообразным штрихом обозначил в середине как будто колышущуюся жидкость. И поучился стакан с водой.

– Ух ты! Работает! - воскликнул Володя!

– А я что говорил! - Принц хлопнул в ладоши, – У тебя отлично получается! Давай теперь ещё что-нибудь.

Володя кивнул и нарисовал несколько маленьких кружочков с чёрточкой посередине. И они превратились в таблетки. И тогда, отложив мелок-уголёк он взял одну из таблеток и стакан воды.

– Смотри, это моё лекарство, – сказал мальчик, – Сейчас я его выпью и выздоровею. Правильно же?

- Ох, – сказал Принц и почесал затылок, – Постой, дружок… Это не сработает.

– Почему? Я же загадал лекарство от своей болезни.

– Прости… – помрачнел Принц, – Я как-то совсем не подумал об этом…

– В чём дело?

– Создавая что-то, нужно знать, как оно работает или из чего сделано. Это легко, когда речь идёт о здании, или какой-нибудь игрушке. С механизмами сложнее, но тоже иногда выходит. Видел бы ты часы, которые я установил на главной башне! Правда, они идут в спять, но от этого выглядит ничуть не хуже. Но… создать что-то сложное, то, что в твоём мире создают по формулам и рецептам… Ты должен в точности представлять, что там внутри. И тогда оно будет настоящим. А эта таблетка — скорее всего просто из мела.

- Но что же нам тогда делать? – Володя явно расстроился, но таблетку всё равно выпил. Жидкость в стакане оказалась молоком, как он и задумывал.

Вдруг его осенило:

– А больница в твоём мире есть?

– Пока нет, но создать её недолго.

– Давай создадим. И пусть там будут врачи, которые знают, как меня вылечить. И они сделают нужную таблетку, ведь они-то точно знают из чего она должна быть сделана!

Принц печально улыбнулся:

– Как ты мог заметить, малыш, в этом городе нет людей. Я не умею создавать кого-то, отличного от меня. Я смог создать тех птиц и рыб в реках, но они неживые. Они лишь летают и плавают так, как я их научил. Если я создам человека или ты создашь, то это будут либо полные дурачки, которые ничего не могут делать сами, либо — копии нас. Я создавал себе помощников для небесного проекта — они сейчас там — рисуют воздушные сады. Они умеют тоже, что и я — но не больше.

– Тогда получается, что всё зря? - от досады Володя готов был расплакаться, но надежда на спасение не покидала его. В этом месте невозможно было грустить, хотелось верить, что выход всё же есть.

– Нет, не зря, – сказал Принц решительно, – если я обещал тебе, что помогу — я сдержу слово. Но пока что мне не приходит ничего на ум, кроме как пойти поискать у соседей. Правда, это довольно непростая задача. Меня не очень-то любят принимать у себя.

– Почему?

– Никому не нравится, когда в их жизнь кто-то вмешивается, – пожал плечами Принц, – Я не могу прожить и дня, чтобы не создать что-нибудь. Если я вижу что-то ущербное, я стремлюсь усовершенствовать его. А у друзей моих иные взгляды. Они сами правят своей реальностью и не терпят вмешательств. А я по-другому не могу, иначе просто голова лопнет от всех этих идей. Понимаешь?

- Понимаю. У меня часто так, когда голова как будто лопается. И тогда мне ставят капельницу…

– Эх, бедняга… Как же нам с тобой быть?

Принц нахмурил лоб и крепко задумался.

– Разве что отправить тебя к Палачу.

– Зачем это? – испугался Володя.

– Дело в том, что его мир отличается от моего. Там всё работает совсем как в твоём. И там, помимо Палача ещё много кто живёт. Может быть там есть и врачи и больницы? Просто здесь у меня и болезней-то нет. Художник творит сердцем, помыслами. Я мог сеять смерть и разрушение. Но исцелить настоящие болезни — одного таланта мало. Нужно знание. А я его лишён… Но вот что мы не будем делать — так это терять надежду. Время ещё есть. Ты себя сейчас хорошо чувствуешь?

– Да. Ну и отлично! Время здесь почти не движется, так что ты, считай, и не болеешь почти. Мы успеем что-нибудь придумать, вот увидишь.

Принц вновь вооружился угольком и нарисовал на полу люк. Внизу, как и в прошлый раз, чернел тёмный тоннель с бледным пятном.

– Спускайся к Палачу. Путь такой же, только… вид будет несколько иной. Но ты ничего не бойся. Тебя всё равно никто не тронет, а если и посмеют, то им же хуже. Палач защищает своих гостей.

Володя угрюмо кивнул и встал у края.

Напоследок принц нарисовал большой складной зонт.

– Вот, возьми. Раскрой его, когда будешь приземляться.

Обхватив руками подарок, который был длиннее его самого, Володя спрыгнул в люк.

Глава 7

Приземление прошло успешно, словно Володя занимался полётами на зонтах всю свою жизнь. Однако окружающая его обстановка не очень радовала и мальчик, пожалуй, предпочёл бы оказаться где-нибудь в другом месте.

Это был какой-то пустырь, на краю совершенно бесцветного серого мира, будто бы сошедшего с чёрно-белой фотографии. Вытоптанный клочок земли, усыпанный фантиками и окурками. Растрескавшаяся асфальтированная дорожка с жалкими пучками пожухлой травы, случайно пробившейся наружу, чтобы встретить смерть от пыли и засухи. Рядом, в палисаднике, боролся за жизнь пыльный куст. Три небольших листка — тоже бесцветных — тянулись к солнечным лучам. Они казались искусственными — настолько серы и неподвижны были эти жалкие листочки и веточки, единственные признаки жизни в этом запустелом месте.

Сам дом высился неуютной глыбой в пять этажей. Фасад не то что облупился — он давно уже начал отваливаться по кускам, сорными кучами валяясь под окнами. Места сколов щерились обломками кирпича, словно ребёнок, у которого крошатся молочные зубы. Окна в доме были преимущественно целы, но все сплошь пыльные, и заклеенные изнутри газетами, или же просто тёмными. Над наглухо заколоченной дверью одного из подъездов болталась на двух гвоздях вылинявшая вывеска с надписью «Удача».

На одном из балконов, облокотившись руками на ржавые перильца, стояло человекообразное существо. У него не было лица, но имелся хмуро скривившийся рот, в углу которого тлела самокрутка. Существо, облачённое в грязную майку и тренировочные штаны, склонило голову вниз, словно разглядывая кусты в палисаднике, а может и Володю, который как раз стоял рядом.

- Извините! - крикнул мальчик, – Здравствуйте! Вы тут случайно Палача не видели?

Услышав это имя, существо вздрогнуло, бегло покрутило головой во все стороны и отбросив цигарку, скрылось в квартире. Захлопнулась дверь. Задёрнулась тёмная штора. Через миг в соседнем окне хлопнула форточка и всё стихло. Володя пожал плечами и пошёл прочь, волоча за собой несуразно огромный и неестественно чистый зонт.

За углом оказался большой проспект, уходящий куда-то вдаль, где высились в бесчисленном множестве большие и малые фабричные трубы, все как одна дымящие без перерыва. Дым курился над городом, заменяя жителям облака. А жители — такие же серые и безликие, как существо на балконе, устало или рассеянно бродили по тротуарам и по разбитому шоссе, где по видимому уже давно не было машин. Вернее, машины были и в большом количестве. Они стояли забытыми у обочин, с битыми стеклами и слепыми фарами, с проколотыми шинами, а то и вовсе без колёс.

Володя побрёл по проспекту, сторонясь мрачных прохожих, которые, впрочем, не обращали ни на кого внимания. Иногда мальчик робко спрашивал у кого-нибудь о предмете своих поисков, но чужаки либо жали плечами, либо отмахивались и ускоряли шаг.

По обе стороны дороги громоздились здания, в общем похожие на то, возле которого мальчик приземлился. Старые, обветшалые, с щетиной из старых антенн на крышах, опутанные проводами и бельевыми верёвками, зияющие провалами окон, пыльные, холодные, пустые.

Изредка подались довольно приличные, с лепниной, колоннами и изящной росписью на фронтонах. Эти здания были новее, но тоже успели подёрнуться пыльной пеленой и тленом. Когда-то они были белыми. Возможно, это был след вмешательства Принца, за который его теперь здесь и не жаловали. Расколотый и обмелевший фонтан, внезапно возникший посреди шоссе — уж точно был делом его рук. Сейчас он был полон мусора и основательно засижен голубями. Жалкое зрелище, куда ни глянь.

А улице всё не было конца, и Палача нигде не было видно, а фабричные трубы всё дымили на горизонте, не приблизившись нисколечко. Володя устал идти, у него закружилась голова, он присел на облупленную скамейку. Рядом с ним вскоре примостился какой-то старичок. Тоже без лица, но с густой бородой и целой сетью морщин, смотревшихся на серой коже, словно трещины на лобовом стекле машины. На голове у старика — совсем не по погоде — красовалась дырявая чёрная шапка-ушанка. Уши с обрубками завязочек торчали в разные стороны.

Достав из кармана засаленного тулупа трубку, старичок закурил, задумчиво пуская в небо колечки дыма.

Володя закашлялся. Старик не дрогнул.

– Извините, дедушка, – сказал тогда мальчик, решив вновь попытать счастья – Вы мне не поможете?

Старик медленно повернул голову на звук. Морщины-трещины сжались и разжались, словно он так моргнул.

– Я… Ищу тут кое-кого и никак не могу найти. Мне нужен Палач… В не знаете, где его можно найти?

Старик покачал головой и отодвинулся.

– Почему никто не хочет говорить? Вы же должны знать его… Он, говорят, главный здесь…

Старик отложил трубку и, положив два пальца в рот, громко и залихватски свистнул, глядя куда-то в сторону.

Тот час же в подворотне дома, напротив которого стояла скамья, раздался подозрительный рык и сопение. Наружу, медленно перебирая лапами, вышла большая косматая собака. Шерсть клочьями свисала с её тела. Местами виднелись гнойные проплешины и опалины. Большие чёрные глаза зло посмотрели на мальчика. Пёс оскалился и зарычал.

– Это ваша собака, – спросил Володя с опаской, но, оглянувшись, увидел, что никакого старика уже рядом нет.

Пёс тем временем направлялся к скамейке.

Володя попятился. Пёс ускорил шаг и хрипло гавкнул.

И вот уже мальчик бежал что есть духу, мимо домов, людей и машин, мимо опрокинутых урн с мусором и мёртвых деревьев. Пёс не отставал.

Не без досады мальчик отшвырнул зонтик, чтобы было легче бежать. Зонт ударил рукоятью псу по носу, от чего тот ещё сильнее рассвирепел, но ходу не прибавил — зверь хромал на переднюю лапу.

Но и Володя не мог бежать вечно. Укрытий не было, никто не хотел ему помогать. В панике мальчик побежал во дворы, за угол закрытого на вечный ремонт магазина, а затем — в чудом подвернувшийся мрачный подъезд. Ржавая дверь шла туго и безбожно скрипела петлями, но всё же мальчику удалось её захлопнуть перед носом у пса. Тот некоторое время лаял и царапал стены импровизированного укрытия, а после умолк и видимо улёгся под дверью, время от времени тяжело сопя в зазор двери.

Уставший ребёнок нащупал в потёмках ступеньку и присел отдышаться.

– Значит, это ты у нас Владыка Мира? – послышался из мрака хриплый голос.

Чиркнула спичка.

Испугавшийся было мальчонка облегчённо вздохнул: на лестнице стоял Палач. Или сидел. Без ног и с квадратным телом было совершенно непонятно.

– И чего ты тут шаришься, позволь спросить?

– Я не шарюсь, я от собаки убегал.

– Какой собаки?

– Там, за дверью.

– Ясно. Пригнись.

В руке Палача блеснул чёрный пистолет. Не глядя, он трижды выстрелил по двери. Три пыльных луча пронзили тьму подъезда. За дверью послышался испуганный скулёж и поспешно удаляющиеся шаркающие шаги.

– И нет проблем, – буркнул Палач, – Пошли отсюда, нечего кошачью ссанину нюхать.

Во дворе Палач окинул мальчика взглядом:

– Всё-таки ты неказистый для Владыки.

– Я не Владыка, я Володя…

– Ну да, ну да. Оно так и переводится, имя твоё… Так чего ты припёрся?

– Меня Принц послал.

Лицо Палача помрачнело.

– С какой целью, интересно знать… – процедил он сквозь зубы.

– Чтобы помочь мне.

– Помоги себе сам, – был ответ.

– Я пытаюсь, – Володя пожал плечами, – Но в мире Принца таблетки не действуют, вот он и отправил меня сюда, сказал, чтобы я с ходил в больницу. Здесь же есть больница?

– Ясен пень. И не одна. Где-то же надо лечиться всем этим…

– Проводи меня, пожалуйста. Или покажи дорогу. Я давно тут уже хожу и не могу ничего найти.

Палач задумчиво почесал затылок:

– Ну так сразу и сказал. Пошли.

И они двинулись в путь, через глухие дворы и пустынные переулки, минуя большие и одинаково прямые и длинные улицы. По пути им не встретилась ни одна живая или похожая на живую душа.

– Боятся меня, – пояснил Палач, – и правильно делают. Я тут вроде как шериф. Порядки навожу. Приходится держать всех в узде. А то распоясаются, начнут не по понятиям жить. Шатать устои.

– То есть вы вместо воспитателя?

– Какого воспитателя?

– Ну, как в детском доме… У нас воспитательница, Аделаида Тихоновна, строгая такая.

– Ааааа, ну да, - засмеялся Палач, – В точку, брат. Воспитываю. Чуть что не так, к стенке их!

С этими словами Палач выстрелил в воздух и загоготал. В ближайших домах захлопали ставни и задёргались шторы. Стая чёрных ворон слетела с разлапистой ивы.

– Да… Детский дом, – мечтательно продолжил Палач, – Золотое времечко, скажи? Все с разбитыми носами, все у меня вот где ходили.

Он погрозил кулаком неведомо куда и они продолжили путь.

– А этот мир — его создали вы? – спросил Володя.

– Я его усовершенствовал, – гордо сообщил Палач, – Скопировал с твоего. Он мне сразу понравился, но кое-чего недоставало и я внёс свои правки. Теперь он идеален. Для меня, конечно же. Остальным тут… да их паршивого мнения никто и не спрашивал. Знай себе, работают.

Володя молчал, растерянно глядя на окрестности. Дворы и улицы мало отличались друг от друга. Тут было много знакомого, но в то же время совершенно чужого. Никаких ярких красок, никакой надежды. Бесцветный мир, подёрнутый пылью. Город-призрак.

А Палач, казалось, не замечает всего этого. Ему было уютно. Привычно бродить по этим трущобам, пиная консервные банки и в шутку стреляя по мусорным контейнерам, дорожным знакам и вслед разбегающимся кошкам.

– Хочешь обрести власть, – разглагольствовал он, – Покажи силу. Все эти серые душонки только и ждут, когда их поманят кнутом. Ленивые, слепые, инертные. Шагу не ступят без указки. С ними и по доброму нельзя. Не понимают. Только с пинка. Даш парочке тумака, пристрелишь кого-нибудь для наглядности, на главной площади — и вон, зашевелились. Побежали шуршать. Заводы работают, торгаши в будках, все при деле. Только страхом и живут, идиоты. У них и жизни-то своей нет. Дома в телевизор пялятся. Или слоняются по проспекту. Типа живут. Курам на смех! Правильно говорю?

– Ну, наверное, – вежливо ответил мальчик, не особо понимая, о чём толкует Палач.

Тот рассмеялся и потрепал мальчишку по плечу:

– Нравишься ты мне, парень. Хочешь, будем вместе тут рулить?

– Вместе?

– Ну да! Это чертовски весело, а места хватит! Хочешь — ларьки крышуй, хочешь — территорию с братвой дели, а можно и в городской совет наведаться, за политическое устройство города потолковать. Экономику, транспорт, образование — сколько хочешь рычагов для Страха и Власти.

– Я с радостью… Но мне бы сначала вылечиться… – робко напомнил Володя.

– А, ну да, запамятовал. Ну ничего, это дело мы разрулим. Сейчас до больницы дойдём, определю тебя в лучшую палату. Хрыч-директор мне задолжал уже изрядно… А вообще, не слушал бы я на твоём месте этих завирал. Врачам лишь бы побрехать. Как по мне, вид у тебя цветущий.

Володя оглядел себя. Землистая кожа на руках. Тоненькие ножки, торчащие из слишком коротких штанов покрыты мелкими гнойными язвами. Некоторые уже лопнули, оставив вместо себя уродливые углубления, словно от тела кто-то откусил кусочек.

– Ну ладно, не цветущий, но вполне годный. Хей, а это даже хорошо, что у тебя кровь не идёт! Теперь, выходит, и перо под ребро нипочём! – расхохотался Палач, – Да ладно, шучу. Пришли. Вот она — твоя клиника.

И в самом деле, они стояли перед ржавыми воротами больницы, как две капли воды похожей на здание медицинского центра, куда забрали Володю.

– Узнаёшь? Её я тоже скопировал в точности…

Володя упал духом. Если это была точная копия, то здесь его не только не вылечат, но и снова не поймут, чем он болен. Однако надежда ещё теплилась и мальчик вошёл внутрь.

Вестибюль был в точности такой же. За исключением того, что мерзкий зелёный цвет стен был представлен здесь в тошнотворно-серой палитре. В остальном всё то же — клочья краски на потолке, паутина, дохлые тараканы. И даже охранник на табурете почти такой же, но только без лица и судя по всему в стельку пьяный.

– Сс-той-ктоиииии-дёт, – промямлил охранник еле ворочая языком и вперил гладкое лицо в пришельцев.

– Зови главврача, собака, – приказал Палач.

Охранник явно узнал голос местного авторитета и весь подобрался. Но с места не сдвинулся.

– Так нет его, – сказал охранник, – Вы его третьего дня в лес увезли.

– Ах дааааа, – Палач почесал затылок, отчего его забавный колпачок съехал на лоб, – Мда, накладочка… Из лесу-то он не скоро вернётся… Ну ладно, зови заместителя. Или кто тут теперь вместо главного.

– Нннникого нет, – развёл руками охранник, – Один я тут, сторожу помещение, пока контракт не вышел.

– Что за ерунда? А где остальные? – нахмурился Палач.

– Уволились. Денег нет, руководства нет. Все и ушли.

– А каличей кто лечит?!

– Кк-кого?

– Больных! Кто! Лечит! – Палач покраснел и явно с трудом сдерживался, чтобы не врезать охраннику по пустому лицу.

– Ааааа, больных, – хмельно зевнул охранник, – Так последний преставился намедни. Мальчишка из одиночной палаты. А остальных давно уж вперёд ногами определили. Лекарств нет, инструментов нет. Поворовали всё.

- Так… Таааааааак. Ладно, живи пока. А мне надо сделать пару звонков.

Утерев лоб краешком колпака, Палач подошёл к стойке, где в реальном мире обычно сидела кудрявая толстуха с глазами кокер-спаниеля. Быстро набрав номер на телефоне, Палач давал распоряжения неизвестным собеседникам, призывая их немедленно отправляться на поиски разбежавшихся врачей, а заодно и обшарить все окрестные аптеки на предмет лекарств. Не было ясно, что ему сказали в ответ, но результатами Палач был явно не доволен.

Володя тем временем тихо прошёл по пустым и пыльным коридорам, робко заглядывая в полуприкрытые двери и раз за разом находил лишь пустые кровати, мусор и разруху.

Он поднялся этажом выше. Знакомый коридор с вытертым паркетом и облезлыми банкетками. Последняя палата в конце. С замиранием сердца, он открыл дверь с матовым стеклом.

Квадратная комнатка. Одинокая койка. Тумбочка. Потрёпанная ширма в углу. Табурет о трёх ногах. И ворох выцветших рисунков по всему полу.

За ржавыми решётками — пустынный больничный двор, без дворника и санитаров. У крыльца одноэтажного здания — носилки. И что-то, укрытое чёрной плёнкой. Края прижаты камнями, чтобы ветер не унёс.

«Последний намедни преставился. Мальчишка из одиночной...»

Володя с трудом сглотнул комок и побежал прочь. Не разбирая дороги он мчался по тёмному коридору, поскальзываясь в пыли, падая и снова поднимаясь. Вбежав в первую попавшуюся дверь, он запер её и бросился в угол комнаты, сжался в комок, слился с местностью. Сердце бешено колотилось, давление зашкаливало.

Жуткий страх и безысходность парализовали малыша. Ему казалось, что смерть уже идёт за ним. Он отчётливо слышал гулкие шаги. Или это кровь стучала в висках?

Прошло неизвестно сколько времени, прежде чем Володя вновь открыл глаза. Ему почудилось, что он на какое-то время вновь потерял сознание, но судя по виду из окна, времени прошло немного, если оно вообще двигалось.

Мальчик огляделся. Он находился в какой-то многоместной палате. Ровные ряды продавленных коек. Скомканные простыни, разбросанные повсюду подушки. На тумбочках слой пыли.

Внимание мальчика привлёк листок, приклеенный к стене над одной из кроватей. Он подошёл ближе и узнал свой рисунок. Чёрная башня, одиноко стоящая в поле. Этот рисунок забрала этим вечером та рыжая девочка. Интересно, здесь она тоже была? И что стало с ней теперь?

Володя вновь вспомнил «свою» плату и носилки на заднем дворе. Сердце снова сжалось в дурном наваждении. Этого не может быть. Это не настоящий мир. Это копия, где всё идёт не так, как надо. Не так как в реальной жизни.

Всё, что говорил Палач — неправда. Реальный мир — не такой отвратительный. Там много добрых людей. Там много красок, там бывает тепло, там бывает весело. Должно быть! Этот мир — пуст и жесток. Здесь всё зря, всё впустую, всё страшно, всё скучно, всё заражено пылью и смертью.

Он должен выбираться отсюда. Ему нужно вернуться назад. Куда-нибудь, лишь бы как можно скорее отсюда!

– Вот ты где, – угрюмо произнёс Палач, – Всё шаришься опять… Пошли.

– Куда?

– Куда-куда. Лимузин ждёт, Казначей прислал.

– Казначей? – мальчик вспомнил надменного типа в вызолоченном сюртуке, – Зачем?

– Согласился разобраться с твоей проблемой. Давай быстрей уже, а? Сам у него спросишь. Тачка его дурацкая весь вид портит…

Мальчик проследовал за Палачом к выходу. Он был рад отправиться куда угодно, лишь бы не видеть, не чувствовать и не знать, кто там — на тех носилках.

– В общем, как подлечишься — приезжай, – сказал Палач, – А я тем временем, кхм, займусь реформой здравоохранения. Да, чувырло?

Последние слова были адресованы охраннику. Но тот дремал у тумбочки.

Володя открыл дверь и увидел припаркованный у ворот, большой, блестяще-чёрный и самый заправдашний лимузин.

Глава 8

За тонированным окном лимузина с бешеной скоростью проносился бесконечный скорбно-серый проспект мира Палача. Володя старался не глядеть наружу, сосредоточив всё своё внимание на окружающей обстановке. И тут было на что поглядеть.

Салон автомобиля являл собой образец стиля и роскоши. До сегодняшнего для мальчик лишь однажды в жизни ездил в машине и то был экскурсионный автобус - старый, потрёпанный и провонявший бензином. В нём не было таких мягких и лоснящихся кожаных сидений, не было лакированных подлокотников с золотыми вензелями, не было полочек с хрустальными бокалами. Не было мини-бара с прохладительными напитками и не было этого тёплого, не яркого и не тусклого, а просто-таки идеального освещения.

Увидев всё это, мальчик подумал, что попал в самый настоящий дворец на колёсах. Здесь было так много места, так много удобства и всяких интересных красивых вещей, вполне обыденных для человека с высоким достатком и таких непостижимых для маленького детдомовца.

Больше в салоне никого не было, если не считать шофёра, скрытого за специальной перегородкой. Круглая голова в чёрной фуражке едва виднелась сквозь зеркальное стекло.

Вид за окном не менялся и дорога обещала быть долгой. Мальчик постепенно освоился с обстановкой. Пригревшись на уютном заднем сиденье, и, убаюканный тихим и чистым звоном бокалов, и этим размеренным движением, Володя задремал, откинув голову. Золотистое сияние и блеск роскоши проникали сквозь сомкнутые веки и навевали сладкие грёзы.

Вот было бы славно снова стать здоровым, а ещё — большим и сильным, совсем взрослым. И пойти работать. Стать великим художником и рисовать всякие волшебные картины. Или творить все эти восхитительные миры вместе с Принцем.

Да, было бы славно стать здоровым и сильным, свободным, вольным. Не сидеть в плену ржавых решёток и мерзких зелёных стен, не драться за еду в столовой с ребятами, не ютится на узкой койке с тонюсеньким матрацем и каменной подушкой. Вот бы его кто-нибудь усыновил!

А что? Бывает же и такое. Пару ребят из детского младшей группы как-то раз усыновляли. Один, правда, вернулся через месяц. А другой наверняка живёт не тужит. Из старшего отделения не усыновляют никого, но до этого Володе ещё далеко, у него есть все шансы. Нужно только выздороветь.

В груди что-то слабо кольнуло, но вновь разлилось тепло и покой. Спустя неясное, неощутимое количество времени лимузин остановился и шофёр, опустив стекло, сказал бодро:

– Мы прибыли.

Мальчик открыл глаза и ахнул. Какое великолепие царило вокруг! Это совсем не было похоже на витиеватые и нереальные сооружения Принца, но восхищали не в меньшей степени.

Лимузин оказался посреди огромного бурлящего мегаполиса, исполненного строгих форм. Небоскрёбы из стекла и металла окружали мальчика со всех сторон. Ничего лишнего — идеально ровные грани, безупречные линии. Торжество чёрного мрамора, серебристого глянца и совсем немного позолоты, чтобы подчеркнуть статус. И так — во всём. В зданиях и оградах, в мостах и фонарных столбах, в проносящихся мимо в бесконечном потоке машинах представительского класса.

Мир стиля и ненавязчивой, не кричащей, но убедительной роскоши и благополучия.

Лимузин, в котором приехал мальчик, остановился у громадного здания с золотыми буквами «Казначейство», оттиснутыми на гранитной табличке. От входа в сие заведение к дороге спускалась широкая лестница из чёрного камня с ослепительно белыми прожилками. По ступеням неспешной походкой плыл Казначей. Мраморный водопад бережно нёс его вниз, к таращащемуся из окна мальчишке.

Увидев его, мужчина улыбнулся и кивнул головой.

Голова у Казначея, к слову сказать, была странной формы и походила на перевёрнутый треугольник. Сверху — широкая плоская макушка и два смешных щенячьих уха по бокам, внизу — тонкий и острый подбородок. Володя не мог точно вспомнить, почему, изначально рисуя собаку, он вдруг передумал и изобразил человека, приделав к звериной голове вполне приемлемое — по его художественным меркам — тело. Но Казначей и не выглядел несчастным. Морда его лица излучала уверенность и лёгкость. Всегда довольные глаза, лёгкая улыбка на губах и лишь изредка в его чертах проскальзывала надменность или раздражение. При своей не слишком идеальной внешности он жил в идеальном мире и явно пребывал в гармонии с собой.

– Прикрой рот, ворона залетит, – усмехнулся Казначей, залезая в лимузин.

В салоне он с комфортом расположился рядом с Володей, не глядя извлёк из мини-бара какую-то бутыль, налил в бокал, бросил туда же заготовленную явно для таких случаев оливку и с наслаждением отпил половину. Затем крякнул, расправил плечи, и сказал, обращаясь к водителю:

– Трогай, любезный.

И они снова покатили куда-то, быстро вклинившись в непрерывный поток спешащих куда-то желтых такси и таких же чёрных лимузинов.

Проспекты сменяли друг друга один за одним. Мелькали площади и скверы, редкие парки сияли золотыми оградами и сочной зеленью деревьев, листва которых походила на денежные купюры. Всё было строго, стильно, лаконично, начиная от высоты и расстояния зданий, чередующихся между собой не иначе как по строгой системе и заканчивая безукоризненными плитами бордюрного камня, подогнанными друг к другу с величайшей точностью и мастерством. И — ни соринки вокруг. Чистота и аккуратность пластика, богатство золота, величие стали и мрамора.

Ничего лишнего. Да, архитектура зданий не поражала воображения, но чувствовалось, что каждый элемент здесь — на своём месте и максимально эффективно выполняет свою функцию. То же можно было сказать и о людях на улице. Все в деловых костюмах, кто-то с элегантной тростью или маленьким кожаным чемоданчиком. Они сновали по тротуару, спеша по своим делам, не натыкаясь друг на друга, даже читая на ходу газеты. Их суетливый бег, и вальяжные взмахи руками в попытке поймать такси, и короткие остановки для пары затяжек душистой сигарой, и эти отточенные взмахи пальцев, отсчитывающих купюры, и синхронно приподнимающиеся в приветственных жестах шляпы — всё казалось подчинённым единому ритуалу.

Всё было частью великолепного многомерного механизма, точного как часы. Оказавшись в самой гуще этих шестерней и рычагов, мальчик и сам почувствовал себя их частью. И стал думать спокойно и рассудительно, слился с обстановкой, включился в общий размеренный ритм. Сам того не замечая, он даже говорить стал иначе, как-то по-деловому.

– Итак, мне стало известно, что тебя, мой друг, скосил недуг, – Казначей помахивал в воздухе своим мундштуком, вырисовывая дымом сигареты денежные знаки.

– Не то чтобы скосил, но верно, имеет место быть недуг, – без запинки - словно всегда так и говорил - ответил Володя.

– Прискорбно, – равнодушно глядя перед собой, сказал Казначей.

– Согласен, – кивнул мальчик, – Но раз мы здесь, значит у вас есть какой-то способ решить данную проблему?

– Совершенно верно. В моём распоряжении лучшая клиника на все семь миров.

– Семь?

– Или восемь, – пожал плечами Казначей, – За всеми выкрутасами Принца и не уследишь. Но клиника всё равно - лучшая. Единственная, где тебе могут помочь.

– Ну надо же! Знай я это раньше, то сразу бы обратился к вам.

– Ничего-ничего, – Казначей на миг помрачнел, – С теми, кто распространяет дезинформацию мы ещё разберёмся.

Володя был страшно рад и горд, что ему оказана такая честь. Неужели действительно все проблемы в жизни можно решить вот так просто и быстро? Ему уже хотелось осыпать Казначея благодарностями, но внезапно привитый деловой этикет не позволил мальчику этого.

Так они ехали дальше, ведя высокопарные светские беседы ни о чём.

Наконец лимузин остановился возле чёрной ограды.

– Прибыли! – всё тем же дружелюбно-услужливым тоном объявил шофёр.

– Благодарю, любезный, – хором сказали Володя и Казначей.

Вместе они пошли по безупречной зелёной аллее, прилегающей к зданию больницы. По обе стороны гравийной дорожки на скамьях с ажурными подлокотниками мирно сидели отдыхающие, по всей видимости — местные больные. Хотя никто не смог назвать их так. У всех был слишком цветущий вид. Все как один — побритые, причёсанные и ухоженные. Они болтали, смеялись, читали газеты, кто-то курил, сбрасывая пепел в изящную пепельницу, установленную тут же у скамьи. У всех были одинаковые белые с золотым кантом пижамы, что придавало им вид членов какого-нибудь престижного клуба, ну или элитного санатория.

У дверей больницы — большого и стерильно-белого сооружения в десять этажей – ждал высокий круглолицый мужчина в медицинском халате поверх серого костюма-тройки. На алом галстуке посверкивал золотой держатель в виде жезла с крыльями и двумя змеями, переплетающими его по спирали. Бейджик на его халате сообщал, что это сам главврач больницы.

Володе он сразу приглянулся. Не в пример дружелюбнее и красивее, чем Аркадий Карлович. И наверняка гораздо умнее. Ведь не будут же брать на работу в единственную на все семь или восемь миров клинику не пойми кого?

– Добро пожаловать, друзья! – улыбнулся врач и пригласил гостей внутрь.

Вестибюль – нет, вестибюлем эти хоромы назвать язык не поворачивался – ресепшен клиники был похож на святилище или божественную канцелярию. Белые стены и потолки, белые колонны с золотыми росписями. И сотни служителей медицины в белых халатах сновали вокруг стоек, бегали из палаты в плату, явно занятые чем-то очень важным.

Едва Володя вошел, к нему тот час же ринулись двое медсестер со стопкой чистой одежды и прочими принадлежностями. В мгновение ока мальчика препроводили в отдельную палату с большим светлым окном и воздушными голубыми занавесками, после чего оставили наедине с комплектом больничного белья. Переодевшись в уютную чистую пижаму, Володя при помощи маленькой табуреточки взобрался на огромную кровать, две трети высоты которой составляла мягкая перина.

В такой постели мальчик не лежал, наверное, никогда в жизни. Даже до детского дома. Он подумал, что в таких условиях готов болеть и дальше, если вдруг его не смогут вылечить сразу.

Пригревшись под одеялом, он снова забылся сладкой дремотой.

Сколько времени он не спал? Сколько вообще времени прошло пока он путешествовал по этим трем мирам? По Володиным прикидкам, не меньше половины дня он провел у Палача, да еще по нескольку часов у Принца и здесь. Давно должна была наступить ночь, но за окном было все так же светло.

А что если ночь здесь никогда не наступает? И спят ли вообще жители этих загадочных миров?

Если нет, то и он не должен – так решил Володя, и, отогнав сон, не без сожаления покинул постель и подошел к окну. По странному совпадению, окна палаты выходили на задний двор, такой же ухоженный как и все остальное. Стройный ряд зеленых деревьев в маленьких клумбах. Ни соринки и ни листика на иссиня-черном асфальте. Дворник в опрятной синей униформе с золотыми пуговицами неторопливо обходил свои владения. Зловещего здания морга, равно как и санитаров с носилками нигде не было видно.

В дверь тихонько постучали и вошел человек, встретивший мальчика у входа.

– Ну что, уже освоился, дружок?

– Ага, – довольно ответил Володя.

– Сколь ни грустно, но тебе недолго придется пробыть здесь, поскольку лечение твоей болезни… займет от силы минуту.

Мальчик было испугался, но услышав новость обрадовался пуще прежнего.

Симпатичная медсестра, которой даже не пришлось входить в палату боком, внесла серебряный поднос с полным стаканом кристальной воды и одной-единственной белой таблеткой.

– Прими-ка вот это, – сказал главврач.

В последнее время мальчика уже мутило от вида бесполезных лекарств, выдаваемых ему на постоянной основе трижды в день. Но в этот раз Володю не пришлось уговаривать.

Он съел таблетку и осушил стакан до дна.

– Теперь смотри.

Володя подошел к зеркалу, висевшему возле двери. Первые несколько секунд ничего не происходило. Затем он заметил, как разгладились мешки под глазами и впервые за последний год порозовела кожа лица. Потрескавшаяся кожа на тыльной стороне ладоней разгладилась и снова стала по-детски нежной. Не веря своим глазам, Володя задрал штанины и с изумлением наблюдал, как загноившиеся на днях болячки рассасываются и исчезают прямо на глазах. То же происходило на груди и животе.

Словно большие противные слизняки уползали гнойные наросты. Хворь бежала от мальчика, как чёрт от ладана.

Через минуту все внешние признаки болезни исчезли. Вместе с этим к мальчику вернулась ясность восприятия. Весь мир вокруг, и без того яркий и великолепный, наполнился новыми красками. Володя чувствовал небывалый прилив сил, и бодрости, каких не испытывал ни разу за все свои не то восемь, не то девять лет.Это было настоящее волшебство.

– Вот здорово! – забыв весь напускной такт, Володя запрыгал по палате как оглашенный. Он пожимал руку главврачу. Обнимал высокую медсестру за ногу, скакал по кровати и кричал «ура!» на всю больницу. За окном стая золотых птиц сорвалась с ветвей денежного дерева и бросилась в рассыпную.

Мальчик не мог поверить своему счастью, рассыпаясь перед улыбчивым главврачом в сотнях благодарностей.

Но внезапно хлопнула дверь. И Володя... проснулся.

– Ну что, освоился, дружок? – спросил главврач.

Володя обескуражено огляделся по сторонам и рассеянно кивнул. Перед глазами все немного плыло, краски мира чуть потускнели. Мальчик заглянул за шиворот пижамы. Бледная кожа и гнойники.

Это был сон…

– Что ж, сколь ни грустно, – продолжил врач, подходя к кровати с небольшим планшетом в руках, – тебе не придется долго находиться здесь, поскольку лечение займет… от силы час.

События разворачивались не совсем как во сне, но и такой расклад мальчику вполне нравился.

– Я готов, – решительно сказал Володя, ожидая появления медсестры с подносом.

Но вместо нее вошел Казначей и встал в углу.

– Прежде чем мы начнем, нужно подписать вот это.

Главврач протянул малышу планшет и ручку.

– Я не умею читать, – сконфузился Володя.

– Ничего страшного, поставь крестик внизу.

– А для чего это нужно?

– Стандартная процедура, – подал голос Казначей, – Для отчетности и гарантии.

– Давайте я зачитаю, – предложил глааврач и тут же затараторил, – Сим документом клиент, в лице Владимира Степнова, дает свое согласие на следующие процедуры: диагностика заболевания, составление плана процедур, синтезирование лекарства и непосредственно лечение, а также проживание в палате экстра-класса, питание и обслуживание палаты. Общая стоимость услуг — сто тысяч кредитов.

– Сто тысяч?! – испугался Володя.

– Ну да. Детский тариф, без включения алкоголя и экскорт-услуг, – пожал плечами главврач, – Или включить в смету спиртное?

– Но… Но… у меня ведь нет денег.

Казначей удивленно приподнял бровь, на пару миллиметров. Врач удивился сильнее. Он выронил планшет и попятился от мальчика как от прокаженного.

– Как это «нет денег»?! – ошарашенно спросил он, – Но ведь… так дела не делаются! Ооо… Охрана!

Врач побежал было звать на помощь кого-нибудь, но Казначей придержал его за плечо. Шепнув перепуганному светилу науки пару слов и вложив в карман халата несколько сложенных купюр, Казначей отпустил присмиревшего врача. Тот, всхлипывая, удалился.

Казначей подошел к мальчику:

– У тебя в самом деле нет денег?

– Ну да. Я же ребенок… Откуда у меня деньги…

– Охохохо… Еще один варварский мир, – устало произнес Володин спутник, – Что ж, ничего не поделаешь. Правила есть правила. До встречи.

С этими словами Казначей направился к выходу.

– К-куда же вы? – спросил мальчик.

Он почти ничего не видел из-за пелены слез, но до последнего держался, чтобы не разреветься в голос. Всё было напрасно. Чудес не бывает. В груди опять закололо. Володя бессильно повалился на подушку.

– Что же мне делать? – в отчаянии спросил он.

– Момент, я спешу. А тебе все объяснят другие, – сказал Казначей и достал из кармана сотовый телефон, – Волонтера, живо.

Через мгновение в дверях показался затравленного вида субъект. Всклокоченные волосы, маленькие виноватые глаза, густая монобровь. Где Володя мог видеть этого унылого типа в белой хламиде до пола и с какой-то цифрой на груди?

– Здравствуй, Владыка, – тихо произнес незнакомец.

Казначей удалился. Мальчик хотел было что-то сказать, спросить, крикнуть вслед, пошевелить рукой, но впал в какое-то странное оцепенение.

Тьма сомкнулась над ним. Лишь тихий голос звучал в его голове.

Глава 9

Это была пустота, но всё же не полная — под ногами ощущалась некая плоскость, не то земля, не то пол. В этой пустоте не было совершенно ничего. Ни малейшего отблеска или отзвука. Володя не слышал звука своих шагов, хотя продолжал куда-то идти. Он не слышал своего дыхания, не слышал даже той звенящей тишины, которая рано или поздно начинает давить на тебя, когда, тебя, скажем, заперли в тёмной тесной кладовке или прячешься ночью под лестницей вместе с мальчишками, подбившими тебя на воровство конфет из кабинета воспитательницы.

Тишине дай лишь волю — начнёт голосить что есть сил. Оглушит своими трелями, проникнет под кожу и внутрь черепа. Зазвенит там на все лады и в конечном итоге сведёт с ума.

Но здесь не было даже её. Пустота в чистом виде. И это было так удивительно, что даже не страшно.

Володя не видел в пустоте даже собственных рук. Он потрогал лицо, глаза. Всё на месте. Но пальцы были совсем чужие, он чувствовал лишь их прикосновение.

Так, должно быть чувствуют себя слепые и глухие, но мальчик себя к ним не причислял. Наоборот, ему даже нравилось здесь. Необъяснимое чувство покоя и защищённости окружало его в этом странном месте, где не было вообще ничего.

А значит, не было злых людей, а может и самой болезни. А впрочем, в этой пустоте и страх смерти был уже не таким острым.

Может это и была смерть? Если она выглядит именно так, то почему её все так боятся? Она же совсем не страшная. В ней тепло, в смысле — не холодно. Тут просторно. Можно гулять, где хочешь. А где не хочешь — не гулять. Можно лечь и лежать.

Что Володя и сделал, подложив руки под голову. Он чувствовал себя прекрасно. Ушла боль и головокружение.

Да, наверное это смерть, решил мальчик. И тайный страх, безумная тревога, подтачивающая его маленький разум все эти дни, рассеялся. Стало так хорошо, так правильно и так свободно.

Лишь немного жалко, что рядом совсем никого нет, чтобы поговорить. Но с другой стороны — как говорить, если даже собственного голоса не слышно.

Володя произнёс пару фраз и убедился в своих догадках. Ни-че-го.

Но если тут ничего не слышно, откуда он может знать, что здесь никого нет? Может кто-то как раз есть и даже не один. Просто его не слышно, не видно. Но он рядом. И скорее всего тоже думает, что остался один-одинёшенек в этом странном чарующем Нигде.

А может и этот кто-то, все эти кто-нибудь, тоже догадываются о его присутствии. Значит это уже и не одиночество никакое. А значит всё просто замечательно.

Володя уже не чувствовал себя одиноким. Он всерьёз верил, что окружён несметным множеством таких же незримых и неслышимых. И что они так же лежат и смотрят в Ничто, вместе с ним.

И ничего, что с ними нельзя поговорить. В конце-концов, можно вместе о чём-то подумать…

«Ну надо же, как быстро ты во всём разобрался, дружок» - послышалось у мальчика в голове. Это была не его, а как бы чужая мысль. Он слышал её, словно голос другого человека. И голос этот был очень знакомым.

«Кто здесь?» - подумал Володя в ответ.

«Я» - отпечаталось в его сознании.

«А кто ты?»

«Не важно, кто я. Важно - кто ты?»

«Я… Володя Степнов. А как тебя зовут? И где это мы?»

«Можешь звать меня Слугой. Или вообще любым именем. Это не важно. Мы — в моём мире. Здесь мало что имеет вес».

Тут мальчик вспомнил этого странного персонажа с грустным лицом и беспокойными, вечно всклокоченными вихрами. И успокоился окончательно.

«А почему здесь так темно? Я ведь не ослеп, правда?»

«Будь спокоен, ты всё прекрасно видишь и слышишь. Просто здесь нет ни света, ни звука, ни даже тишины, как ты заметил. С тишиной пришлось повозиться, всё никак не хотела уходить...»

«А есть здесь ещё кто-нибудь, кроме нас?»

«Наверняка. Я часто встречаю тут всяких людей. Они заходят, кто на миг, кто на годы. Вот теперь и ты заглянул.»

«Так я что… Я уже умер, да?»

«Нет, дружок, это не смерть. Кабы смерть была такой, я давно бы и сам уже умер. Это — мой мир. Моё убежище. Убежище от всех остальных миров».

«Но почему же здесь так темно?»

«Потому что темнота — наш друг. Порой единственный. Здесь можно спрятать всё, что захочешь. Самое ценное и сокровенное. Можно спрятаться самому. Можно никого и ничего не бояться. Это как плащ-невидимка, только лучше. Потому что в нём ты не только невидим, но ещё и не видишь. Ничего, что могло бы вызвать страх, боль, отчаяние. А можешь просто быть. Просто жить и ничего не бояться. Никогда. Так что расслабься и получай удовольствие. Ты и так уже много вытерпел за последние годы».

«А тебе не скучно тут жить?» - спросил Володя.

«О, нисколько»

«У меня в палате хотя бы окно было...»

«Окно с видом на смерть? Вот уж веселье - наблюдать как других уносят в мир иной, откуда уже никто и никогда не вернётся...» - Слуга был явно раздражён.

«Ну почему сразу это… Окна бывают разные. В плохую погоду можно сидеть у окна и смотреть на дождь. Ну и на мир вообще. Ты внутри, а они снаружи. Ты в безопасности и в тепле. Но при этом всё видишь и слышишь. Вот такое убежище по мне».

«Окна, дорогой, сделаны только для того, чтобы показать, насколько ничтожно мал ты сам и твоё жилище в сравнении с остальным миром. А на твоих окнах ещё и решётки, а это всё равно что в тюрьме сидеть. Видишь свободу, но не можешь достать. А здесь — нет границ, нет преград. Всё уже здесь и всё — твоё».

«Но как увидеть это моё, если тут так темно? К тому же, Светлана Викторовна говорит, что солнечный свет полезен. Особенно для меня. Кожа быстрее заживает и всякое такое...»

«Мнимая польза. На самом деле от света больше вреда. Если хочешь знать, малыш, от света — все беды! Когда светло — каждый тебя видит. Каждый знает — где ты. И каждый может подойти и сделать какую-нибудь гадость. На свету видно всё. Тебя когда-нибудь дразнили? За глазки-бусинки, за нос как у сороки, за эту уродливую бровь и за странный рот, как будто его и нет вовсе?» - Слуга рассердился не на шутку.

Володя застыдился, что не умеет красиво рисовать. Невидимый собеседник, - а точнее, единомышленник, явно переживал из-за своей ущербной внешности и вина за это лежала на мальчике.

«Извини», - подумал он через некоторое время, - «Это всё из-за меня. Если хочешь, я нарисую тебе новое лицо».

«Пустяки! Зачем мне новое? Я и своим вполне доволен. Дело, понимаешь, не в тебе или во мне, а в НИХ! Это они - вечно ходят и зубы скалят, норовят оскорбить и унизить. Они попирают наши с тобой идеалы, понимаешь? Я не хочу ничего в себе менять, но и выслушивать едкие высказывания не намерен. Поэтому живу здесь. Здесь ничьё мнение ни на чём не основывается и не играет роли».

Мальчик машинально кивнул, хотя понял далеко не всё. Он не знал, о каких идеалах идёт речь, но помнил, что рта у Слуги действительно не было, потому что в тот день у Володи сломался последний карандаш, а монобровь была следствием отсутствия ластика в арсенале юного художника.

«Ну ладно… Если тебе так больше нравится, то можно и в темноте посидеть» - рассудил Володя, - «Но что если к тебе в гости придут друзья?»

«Какие ещё друзья?» - удивился Слуга незнакомому слову.

«Ну, твои друзья. Они же тебя тут даже не найдут. И их нечем будет развлечь»

«Ах друзьяяяяя!» - мысленно вскричал Слуга и Володя почувствовал охватившую его волну негодования.

«Друзья, значит, да!? Друзья, Владыка — это те люди, которые жестко и подло предадут тебя в самый неподходящий момент. Это те, кто будет вешать на тебя всевозможные ярлыки не реже, чем это делают все остальные. Это те, кто не протянет тебе руку помощи, когда она будет реально необходима. И оттолкнут при малейшей ошибке! А ещё среди этих так называемых друзей половина лжёт на каждом шагу и притворяется. Им нужна только твоя помощь и сочувствие. А взамен — ничего, кроме обмана и предательства. Все, кого я когда-то считал друзьями, оказались дешёвыми философами, глупцами и продажными шкурами! Они были рядом со мной только до тех пор, пока им что-то было от меня нужно! А потом попользовались и бросили!»

«Све...»

«К чёрту их! К чёрту всех!» - рвал и метал Слуга, - «И я ни с кем не собираюсь делить свои владения!»

«Светлана Викторовна говорит, что друзей мы выбираем сами» - вставил мальчик. Он был категорически не согласен с оппонентом.

Слуга замолчал. Вновь воцарилось тёплое и уютное Ничто. Наконец, он выдал:

«Она права... В своём выборе — и в своих ошибках - мы виноваты сами. Да, было бы просто замечательно, если бы люди вокруг тебя не умели притворяться добрыми и отзывчивыми. Ты выбираешь их, думая, что они на самом деле такие, какими ты их видишь. А что у них внутри? Что?»

«Не знаю. Мне кажется, что все вокруг меня ведут себя по-настоящему и ничуть не притворяются. Зачем им притворяться хмурыми и злыми — всем этим врачам. Они такие и есть на самом деле. Вот я с ними и не дружу. И Светлана Викторовна внутри такая же, как снаружи. Она от меня ничего не хочет, а наоборот – приносит мне карандаши и этот… музыкальный выигрыватель… Она добрая».

«Значит это ты предатель» - отрезал Слуга.

«Я не предатель! Я никогда и никого не предам!»

«Всё впереди. Ты же ещё не знаешь, что тебя ждёт».

«А что меня ждёт?»

«Оглянись вокруг. Ты ведь болен, верно? А значит однажды умрёшь. Возможно очень скоро. Ты же за тем нас и призвал, чтобы найти спасение… Или выбрать, где окажешься после смерти… Но, так или иначе — это случится. Ты уйдёшь, а твоя Светлана — останется одна. Без тебя. И ей будет плохо. А умереть не вовремя - это то же, что и предать».

Мальчик глубоко задумался. Настолько глубоко, что даже Слуга его не слышал. Ему стало не страшно, а просто обидно. Обидно за свою болезнь, за то, что никто ничего с ней не сможет сделать, и за то, что конец – каким бы он ни был – уже совсем скоро. И он действительно покинет всех этих людей, к которым успел привязаться. К Светлане Викторовне, к той безымянной старушке, которая приносит еду, к той странной рыжей девочке, которой подарил свой рисунок. К Принцу, с которым успел породниться.

Слуга тем временем продолжал:

«Но всё же смерть — не самое подлое преступление против чувств. Гораздо больнее, когда тебя оставляют намеренно. Вот, скажем, была у меня невеста. Мы любили друг друга. Точнее, я так думал. А потом… Потом она бросила меня, из-за одной лишь глупости. Из-за одной малюсенькой оплошности. Обвинила во всём, унизила, растоптала все мои чувства и — спокойно ушла...»

«Да уж… Это грустно. Но если… Если твоя невеста так просто ушла, значит она тебя и не любила. А значит… Это хорошо, что она ушла, правда? Перестала притворятся. ты же не любишь, когда с тобой притворяются» - рассудил Володя.

«А ты чертовски смышлёный мальчик», - восхищённо подумал Слуга - «Если бы ещё слова могли рассеивать боль и обиду».

«Ну так для этого и нужны друзья!», - убеждённо заверил его мальчик, – «Чтобы разговаривать, делиться своими горестями и радостями и вместе переживать их. Это всяко лучше, чем одному. Нужно только найти этих настоящих друзей. Хотя бы одного — но своего».

«А ты — ты настоящий?» - спросил вдруг Слуга.

«Ну, наверное да».

«Не врёшь?»

«А зачем мне врать?»

«И правда… Зачем тебе врать. Я же всё равно не могу тебе ничего дать… Ладно, смотри, что покажу».

На миг все мысли стихли. Прямо перед лицом Володи вспыхнул ослепительный, непривычный после абсолютной тьмы свет. И Володя увидел Слугу, сжимающего в руке маленькую белую свечку, чей огонёк освещал всю его нескладную фигуру.

«Ух ты! Свет. Но ты же говорил, что от него все беды...»

«И не отказываюсь от своих слов. Этот свет тоже бедоносный. Но он — особый. Это Надежда. Принц подарил мне её, когда гостил здесь. Он всё время рвётся улучшать и без того идеальный мир. Но этот подарок пришёлся мне по душе. Иногда она загорается сама собой, когда совсем ничего не видно и не знаешь, что делать, не знаешь куда бежать. Это моя путеводная звезда… Порой и она лжива, порой и она заводит в тупик, но это — единственный свет, который я признаю. Истинно верный. И наименее жестокий».

«Классная штука», - восхитился Володя.

«В тебе тоже есть частичка этого света».

«Во мне?»

«Да. Он не видим тебе. Но для меня — а может и не только для меня, ты светился ясным пламенем всё это время, пока был здесь. Ты полон надежд, дружок. Поэтому я позволил тебе войти. Но, увы… Здесь ты тоже не найдёшь того, что ищешь».

«Я это уже понял», – вздохнул Володя, – «Но почему? Почему у меня не выходит. Это же так просто, как все говорят. Но у Принца не хватило знаний, у Палача разбежались врачи, а в мире Казначея — у меня не оказалось денег, но лекарство ведь было, было!»

«Всё так, дружок, всё так… Но все эти миры, с их чудесами и невиданными вещами — лишь отражения твоего собственного. И подчиняются тем же законам, вот в чём беда… Талант может подарить бессмертие, но не поднимет мёртвого из могилы. Ярость и власть - не годятся для созидания, они могут лишь управлять и разрушать. А деньги — деньги решают многие проблемы, но своих денег тебе никто не уступит. Для Казначея заплатить за другого — самое невыгодная сделка на свете. Для него это то же самое, что добровольно отдать себя в рабство или заложить душу за фантик»

«Глупый он какой-то. А казался таким мудрым и всемогущим».

«А это» - усмехнулся Слуга, - «Самая главная загадка жизни. Почему-то именно самые грозные и могущественные, самые властные — оказываются на поверку самыми слабыми, ничтожными и мелочными. Ну да не нам их судить, дружок. Всём, так или иначе — одна дорога, во тьму и пустоту. Я её выбрал и принял сердцем. А они — пусть прячутся за баррикадами из денежных мешков. Конец всё равно один».

Володя грустно вздохнул и это не скрылось от глаз Слуги.

«О, не печалься, малыш! С тобой-то ещё не всё кончено. Отправляйся дальше, в лучший из миров. Быть может там найдётся что-то, что отсрочит твой конец. Или кто-то с более убедительными словами утешения... В любом случае, я буду ждать тебя в гости ещё раз. Потому что считаю тебя другом».

«Я ещё приду! Обязательно», - заверил Володя, - «Но и ты приходи. Послушаем вместе сказки, ну или порисуем».

«Хорошо», - кивнул Слуга, - «Теперь пошли».

И они двинулись по чёрной, не отражающей никакого цвета глади куда-то сквозь Пустоту. По пути им действительно встречались время от времени разные странные личности. Мужчины и женщины с несчастными, затравленными лицами и в самых разных одеждах. Это были совершенно реальные люди и Володя был уверен, что смог бы встретить их в реальном мире. Они молчаливо провожали взглядом двух путников со свечой. Многие жмурились от её света и закрывали лица. Как правило это были очень несчастные персонажи, свернувшиеся в комок и беззвучно плачущие на полу. Остальные тянули к свету свои руки, пытались поймать в кулачок жаркое пламя. Иные шли следом за Слугой и Володей на протяжении всего пути.

Володя слышал отголоски их мыслей. Все они молили о Надежде и избавлении от боли.

Спустя долгие часы тихого шествия дорога привела путников к такой же тёмной и непроницаемой стене. К тому моменту за их спинами собралась процессия из нескольких сотен людей.

«Ну вот мы и пришли» - с сожалением подумал Слуга и коснулся рукой стены. Та поддалась, и небольшой прямоугольник — как раз в рост малыша - отделился от цельной тверди и провалился наружу, в загадочное пространство, где светил яркий дневной свет.

«Ступай и не бойся» - подумал Слуга.

«Ты тоже не бойся» - ответил Володя, - «Ты не один. Оглянись. Все эти люди могут стать твоими друзьями. Им, как и тебе нужна Надежда. Раздели её с ними и они не останутся в долгу»

Подумал — и сам удивился своей мудрости. Не напускной, не показной, как в мире Казначея, а родившейся где-то в глубине сердца.

«До свидания!» - он помахал другу рукой и вышел на свет.

Глава 10

– Что будешь пить? – донеслось из глубин комнаты.

Знакомый мужской голос. Тихий, чуть усталый, но отчётливый.

Володя пытался привыкнуть к свету и звону тишины, и тысячам прочих звуков, которые при всей своей незначительности и неуловимости, теперь были способны оглушить и свести с ума.

Миллионы странных причудливых запахов окружали малыша.

Это тяжелое возвращение чувств происходило в довольно необычном месте. Небольшой уютный зал с панелями из тёмного дерева и несколькими круглыми столами в цвет. Перевёрнутые венские стулья — по три на каждом столе - выставили в потолок свои тонкие ножки-иглы. Вдоль стен двух стен стояли маленькие уютные диванчики, каждая пара — друг напротив друга. Возле той стены, откуда вышел мальчик, в ярком пятне света высилась маленькая сцена. Стойка с микрофоном, опутанная змеящимся проводом, сиротливо чернела на фоне складок старого тёмно-красного занавеса с золотистой бахромой.

У противоположной стены – как раз за лесом из перевёрнутых стульев – между зеркальной витриной с несметным множеством разнообразных бутылок и высокой дубовой стойкой маячила чья-то фигура.

– Да ты подходи, не бойся.

Потирая глаза и нервно вздрагивая от каждого малейшего шороха, мальчик осторожно шел на зов, огибая столы и пятна света от висящих над головой старомодных светильников с косматыми зелёными абажурами.

Больше никого из людей Володя поблизости не заметил. Пространство вокруг было заполнено всевозможной утварью, и в иное время было бы сочтено красивым и уютным, но теперь, после всепоглощающей тьмы и необъятности Пустоты, казалось каким-то чужим и враждебным.

Барная стойка оказалась выше мальчика и чтобы наконец встретиться с незнакомцем лицом к лицу, ему пришлось карабкаться на высокий табурет.

– Ну здравствуй! – улыбнулся Шут, галантно приподнимая котелок.

– Здравствуйте, – ответил Володя, устраиваясь поудобнее.

– Что будешь пить? – повторил мужчина свой вопрос. В правой руке он держал блестящий бокал, в левом — маленькую белоснежную тряпочку, и натирал ею хрустальные бока сосуда. За спиной у Шута высилась целая стойка таких же безупречно блестящих фужеров, а так же маленьких рюмочек, увесистых стопочек и ещё множество бог весть чего. Батарея бутылок с яркими этикетками простирались до конца стены вправо и влево.

– Нет, спасибо, мне ничего не хочется… – скромно ответил мальчик, хотя и был немного заинтересован.

– Ну и напрасно. Я бы на твоём месте не стал отказываться, – подмигнул Шут, – Особенно, не попробовав.

– Ну, может… газировки? – вяло предположил Володя.

– Ни слова больше!

Шут отставил бокал, перекинул тряпку через плечо и запустил руку вглубь витрины, не глядя извлекая из причудливого стеклянного строя небольшую прозрачную бутылочку с некой бледно-жёлтой жидкостью.

Крышка, словно звонкая монетка, подскочила, завертелась в воздухе и приземлилась на потёртую стойку, где завертелась волчком и лишь потом улеглась. Шут подал мальчику высокий запотевший стакан, наполненный до самых краёв. Жидкость игриво пузырилась. Стакан был тяжёлым и приятно холодил пальцы.

Едва Володя сделал первый глоток — как тут же узнал этот восхитительный вкус. И вспомнил что-то, совсем давнее, безвозвратно забытое.

– Ух ты! – только и смог вымолвить он, прежде чем осушить стакан до самого дна.

– А я что говорил! – со знанием дела произнёс Шут.

Небрежно облокотясь на стойку, он рассматривал бутылку на свет.

– Год девяносто четвёртый, если я не ошибаюсь… Майский урожай, ларёк в парке недалеко от твоего дома. Маленький бумажный стакан, который ты ещё потом долго не хотел выбрасывать и просил налить тебе ещё…

– Правда… Всё так и было.. – Володя с удивлением посмотрел на Шута, потом на бутылку, потом снова на Шута, – Откуда вы знаете?!

– Сам посмотри, – Шут указал на сцену.

Стойка с микрофоном исчезла, тяжёлые шторы — раздвинуты в стороны и подвязаны толстыми золотыми шнурами. А за занавесом — к великому удивлению мальчишки, простиралась та самая аллея в парке, всплывшая внезапно в его памяти. Всё было так, как он запомнил — цветущие липы и раскидистые клёны. Причудливая игра весеннего солнца в резной кроне, точёные тени листвы на асфальте. Дамы с колясками, мороженщик с тележкой зазывает детвору. Играет музыка из репродукторов, слышится шум аттракционов, заливистый визг и смех малышни.

Какой-то праздник, или просто погожий выходной денёк. А вот и сам Володя, ещё совсем маленький, семенит рядом с матерью, едва дотягиваясь до её руки. Вот и палатка с газированной водой. И тот самый одноразовый стакан, полный почти прозрачной, но такой вкусной неведомой жидкости. Крем-сода. Определённо, это была она. И это был настолько восхитительный вкус, что хотелось облизать стаканчик изнутри.

И конечно же, хотелось добавки.

– Ещё, – просил Володя, дёргая маму за край пёстрой юбки.

Шут услужливо пододвинул мальчишке новую порцию. И вся сцена повторилась вновь, словно кадры фильма. Фильма о лучшей жизни, которая когда-то в самом деле была у Володи. Сердце сладко защемило светлой грустью. Один за другим всплывали разные яркие картинки прошлого. Игры с родителями, сказки на ночь, большой зелёный грузовик на верёвочке, подаренный на какой-то из праздников. Нежные руки матери, крепкая хватка отца, когда тот сажал Володю себе на плечи. И вдруг сквозь всё это — грандиозный, яркий и громкий салют, разрывающий ночное небо над сонным районом. И россыпью — всё новые и новые детали, забытые подробности, памятные места и знаки.

Мальчик смотрел во все глаза и пил, пил. Детство — отнятое, нерастраченное, манящее и счастливое – смотрело на него из глубин сцены.

– Что это такое?! – спросил мальчик.

– Это — твои воспоминания, – ответил Шут, – Хотя ты наверное и сам догадался. Прекрасный выбор, стоит отметить. Обычно те, кто приходит ко мне, заказывают тоску по дому или по разбитой любви. Или боль старых ран, отчаяние от неверного выбора. В моём арсенале — все возможные вкусы жизни, но не так-то много действительно хороших, как эта твоя шипучка. Странно, что ты с первого раза выбрал хорошее. Видимо, твои дела не так уж и плохи, мда?

– Не знаю, – пожал плечами мальчик, – Может и не плохи. Я искал лекарство от своей болезни… А мне никто не помог. А теперь уже и не знаю, нужна ли мне эта помощь. Мне просто… хорошо здесь, у вас…

– Вот как? – рассмеялся Шут, – Да ты совсем мальчишка, с двух стопок захмелел.

– Я хотел бы вернуться домой… – устало сказал Володя, – подпирая голову рукой.

– Знаю, дружок, знаю… – Шут сочувственно потрепал малыша по вихрам, – Но увы, здесь нельзя ничего сотворить. Совершенно ничего. Здесь всё — реально, но всё — лишь о былом. Таков мой мир и это место — Зал воспоминаний.

– Ты здесь живёшь?

– Скорее, работаю. Сейчас время позднее, посетителей нет. Но обычно тут многолюдно. Одни приходят, чтобы вспомнить, другие — чтобы забыться. Мы вместе смотрим их «кино», размышляем, рассуждаем.

– А попасть туда? В это «кино»? Совсем никак нельзя? – с надеждой спросил мальчик.

– Я бы не пытался, дружок. Бывали и такие визитёры. Упившись до предела, они неслись туда за занавес. И неизбежно оказывались в плену воспоминаний. В прошлом нельзя жить полноценной жизнью, и нельзя ничего изменить. Лишь снова и снова переживать одни и те же моменты. Поначалу это радует, но потом краски меркнут и остаётся лишь горечь. Густая невкусная бурда на дне бутылки. И всё, товар безнадёжно испорчен. Поэтому не увлекайся, малыш. И живи сегодняшним днём. Здесь или где-то ещё, но главное — в настоящем времени.

– А сколько сейчас времени? – спросил Володя, подумав, что его, наверное, уже давно и безуспешно ищут по всей больнице.

– Сколько захочешь, – ответил Шут, – В этом вся прелесть моего мира. Можно сколько угодно предаваться грёзам и не потратить ни минуты. Или наоборот, вернуться в реальность спустя целые века. Хотя так ещё ни один гость не пожелал. Все слишком ценят своё время, пусть даже и тратят его на глупости.

– То есть я могу вернуться домой… ну, то есть, в больницу… в то же самое время? И никто не заметит, что я уходил?

– Если захочешь, конечно.

– Вот здорово! Тогда я ещё посижу. Не хочу пока назад. Всё равно меня там тоже никто не хочет лечить.

– В самом деле не хотят?

– Не знаю. – Володя развёл руками, – Лысый доктор — не хочет. Светлана Викторовна хочет, но не может почему-то. Они поругались сегодня, когда дядька из Москвы уехал… И всё из-за меня. А я просто не хочу болеть… И я вовсе не специально… Я не хочу, чтобы мне было плохо. А лучше — чтобы вообще никому не было плохо. Никогда. Так можно сделать?

Шут окинул задумчивым взглядом пустынный зал и мерцающую витрину с напитками. Вертя между пальцами пробку от бутылки, он сказал, наконец:

– Знаешь… Я солгал бы, коли сказал, что это невозможно. В это трудно поверить, но даже такой исход, когда воцарится мир, где всем на свете будет хорошо — возможен. Но это — очень трудный путь, дружок. И трудный он именно потому, что в него так непросто поверить. Людям нужна вера. И если они объединятся во имя этой веры и каждый сделает своё маленькое дело, то вот тогда и наступит эта удивительная эпоха.

– А что нужно сделать, чтобы все поверили?

– Для начала, нужно что-то, что всех объединит и укажет направление. Некий светлый образ, желательно - живой.

– Человек?

– Может и человек, – кивнул Шут, – Бывали и такие случаи…

– Какой-нибудь герой?

– Ну разумеется герой. Бесстрашный, честный, сильный и главное — верящий в то, что делает.

Мальчик задумался. Затем робко вымолвил:

– Так может быть, вы, дяденька…

– Эээ, нет, дружок, – рассмеявшись, Шут всплеснул руками, – Уж кто-кто, а я точно не герой. Мы все здесь — совершенно не герои и даже не претендуем. Ты вот во многих мирах уже побывал и вроде смекнул, что к чему. Кто-нибудь из твоих новых друзей — мог бы возглавить весь мир и повести за собой?

– Наверное нет… Им всем… Чего-то не хватает.

– Вот именно! А знаешь, почему?

Володя отрицательно покачал головой.

– А всё оттого, что мы — лишь грани чего-то большего. Каждый хорош в чём-то одном, но лишь вместе мы можем претендовать на что-то большее. Но сами мы никогда не объединимся. Слишком по-разному смотрим на вещи. Никто не хочет никого слушать и каждый тянет воз в свою сторону…

– Как в той сказке про лебедя, рака и эту… рыбу?

– Совершенно верно. Поэтому, нужен кто-то ещё, кому мы могли бы отдать лучшее от своих миров. Вот он и будет настоящим героем.

– Значит нужно его найти?..

Шут пристально посмотрел на мальчика и пожал плечами:

– А можно и не искать. Ты уже здесь.

– Я?! – удивился Володя.

– Ну да, ты. Чем не герой. Ведь это ты вызвал нас всех из небытия. И отражением твоего мира являются все наши яркие и мрачные чертоги. Быть может в тебе и есть этот великий дар, что зажжёт всем свет. Как считаешь?

– Я… я не знаю… Я же лишь ребёнок. К тому же скоро умру.

Шут наставительно поднял указательный палец:

– Это лишь отговорки. Возраст тут вообще не при чём, а про смерть твою ещё не решено. Ты, если хочешь знать, выглядишь куда живее, чем многие мои постоянные посетители. Так что, может и выкарабкаешься. Не зарывайся, главное, в мир своих фантазий и не теряй связи с реальностью…

– Но чем я могу объединить весь мир? Какой из меня пример?

– Наглядный и достойный подражания. Ты — кроме шуток – силён и мудр, как никто. Принц в твои годы не был таким талантливым и открытым. Палач — не был столь же сильным и волевым и не смотрел так смело в лицо смерти. Слуга был куда менее оптимистичным и сострадающим, когда начал свой путь. И даже я был не настолько мудр, чтобы в первый же день, объехать весь свет и поселить в каждом — заметь, в каждом – тень сомнения в своих убеждениях, как это сделал ты, дружок. А значит что-то в тебе такое есть. Главное поверить в свои силы и найти нужные слова. А врачевание доверь реальным людям. Думаю, это ещё разрешиться. Ну а нет — то и не велика беда. Пока ты ещё ничего не сделал для своего мира. И твой мир ничего не дал тебе. А значит не так уж и горько расставаться с ним. Ведь сюда, к нам, ты завсегда ещё успеешь вернуться. А я считаю, что это не самая плохая компания...

Мальчик задумался. Такой неожиданный поворот заставил бы задуматься кого угодно. Наверняка даже того дядьку из Москвы. Но что, в самом деле, он — маленький и хилый, пусть даже и здоровый – мог бы предложить своему миру. Что сделать, что сказать, чтобы люди перестали быть равнодушными друг к другу? Чтобы больше заботились, чтобы не были злыми, не брали чужого, не говорили гадостей, и помогали тем, кто попал в беду? Как сделать, чтобы дети никогда не становились бездомными и сиротами, чтобы никто не голодал и не прозябал на улицах. И чтобы больше никто не прятался в Пустоте у Слуги, не гнил в серости под гнётом Палача…

– Я не знаю, что делать. Я готов, я хочу, но я — не знаю, – сдался наконец Володя.

– Ну значит не торопись. Поищи, подумай. В конце-концов, твоё путешествие ещё не окончилось. Кое-кто ещё хотел тебя увидеть.

– Кто?

– Скоро узнаешь, – сказал Шут, а пока — прими-ка вот это.

И с этими словами мужчина подал мальчику маленькую рюмочку с чем-то тёмным на дне. Густая жидкость пахла больницей.

Володя скривился и сомнением поглядел на Шута. Тот молча кивнул и пригладил усы.

Мальчик выпил. И тут же стена за занавесом отозвалась грохотом и дребезжанием стекла.

Кто-то ломился в дверь палаты — его палаты. Мерзкую зелень стен нельзя было спутать ни с чем. Кто-то большой и грозный маячил за матовым стеклом. И тщетно пытался отпереть дверь, перекосившуюся из-за отлетевшей верхней петли.

– Тебе пора, – тихо сказал Шут, и развернув Володю на табурете, легонько толкнул в сторону сцены.

В тот же миг пространство Зала Воспоминаний сжалось до размеров одноместной палаты. Стены сжались гармошкой, столы и стулья втянулись в пол, опали алые занавеси, со звоном исчезла витрина с бутылками, а барная стойка приняла облик больничной кровати и неприятно лягнула мальчика в спину, отчего тот чуть не упал. Миг - и тёмный новенький паркет стал облезлым и выцветшим линолеумом, неприятно холодившим босые ноги.

С последним ударом в дверь реальность воцарилась окончательно. Володю окутал мрак позднего вечера, запах больницы и неприятный зуд по всему телу. Щипала свежая ранка от укола и новый нарыв под лопаткой.

Дверь с грохотом отворилась, повиснув на одной петле и предательски треща.

На пороге, в призрачном свете дежурной лампы, стоял сухопарый санитар.

– Степнов - ты?

– Володя молча кивнул.

– А с дверью что?

– Сломалась, наверное.

Санитар почесал затылок.

– Ладно. Это не моё дело. Собирай вещи и пошли.

– Все? – испуганно спросил мальчик.

– Ну, кроме тех, что не твои. Давай быстрее, у меня смена заканчивается.

Глава 11

Прохор Свиридович был уважаемым человеком. Ударник социалистического труда, почётный житель города N, в прошлом — усыпанный шрамами и медалями фронтовик. Его портрет висел в краеведческом музее и часто мелькал в местной прессе, освещающей крупные события в жизни города, такие как открытие новой булочной или когда прошлым летом загорелась баня, унесшая жизнь пьяного сторожа.

Казалось бы, при чём тут Прохор Свиридович? А всё при том, что он был старейшим жителем этой местности. Ещё и местности никакой не было — только три барака, да подвода с досками для четвёртого, А Прохор Свиридович — уже был. Он вспахивал окрестные поля и мостил над грязью и топью деревянные тротуары, возглавлял сельсовет, и местную ячейку Партии, добивался вместе со всеми проведения в город телефона и лично ответил на первый чисто символический звонок с «большой земли».

Неизменно лишь его крепким рукам доверяли ножницы, чтобы перерезать ленточку на открытии нового здания или железнодорожной станции. Случись в городе какое происшествие — первый вопрос был не «кто виноват» и не «что делать», а «что скажет Прохор Свиридович».

В смутные времена после распада Советского Союза, когда магазины опустели, а мелкие чинуши спешно разворовывали всё, что только можно было разворовать перед бегством, Прохор Свиридович — уже в летах – временно исполнял обязанности градоначальника. И сохранил некое подобие СССР в своей вотчине аж до 95 года. Затем, естественно, старика списали, в награду за добросовестный труд одарив его всеми возможными благами и почётными титулами.

Все новые начальники города, гнущие свою линию как им вздумается, и сменяющие друг друга быстрее, чем узоры в калейдоскопе, так или иначе считались с мнением Прохора Свиридовича, который не пожелал спокойно отсиживаться на пенсии, а обивал пороги всех известных инстанций, едва замечал в городе какую-то гниль и непотребства. Своей активной деятельностью несгибаемый старик снискал уважение у сограждан и внимание областных СМИ.

Иными словами, забвение Проходу Свиридовичу не грозило. И пусть в своём преклонном возрасте он больше походил на символ утраченной эпохи и никакие его действия не тормозили разруху и развал во всех аспектах жизни, в сердце каждого жителя города N навеки хранился образ этого несгибаемого старика из глубинки. Старика, который четырёх лет отроду кидался снежками по вагонам Колчаковского поезда близ станции Тайга. Старика, у которого одним дождливым ноябрьским вечером сделалось плохо с сердцем и который уже ехал в знакомой санитарной машине по разбитым дорогам города, в фундамент которого он заложил свою жизнь.

Уже к утру все полы бывшей Володиной палаты были начисто отдраены, стены и потолок — очищены от топорщащейся краски. Окна были отмыты с применением запрещённых в быту химических очистителей. Шаткая дверь была наскоро отремонтирована, на многострадальный патрон люстры был навешен всего чуть-чуть треснутый плафон и вкручена новая энергосберегающая лампочка, выданная со склада под три расписки.

Кровать перестелили и пододвинули к окну, тумбочку заменили на менее расхлябанную, а позорный трёхногий табурет отнесли тайными тропами на пятый этаж и бросили в коридоре, среди его многострадальных братьев.

Одноместная палата с видом на морг была готова к приёму почётного жителя города N.

– А ширму куда девать? – угрюмо спросил санитар.

– Ах, дьявол… Ширма же ещё, – Аркадий Карлович почесал затылок, – Ширма может пригодиться. А получше у нас нигде не завалялось?

– В родильном отделении - новая. Только нам строго-настрого запретили её брать.

– Кто это, я стесняюсь спросить, запретил? – сурово зыркнул на санитара главврач.

– Светлана Викторовна.

– Л-лааааааадно, – Аркадий Карлович промокнул лоб несвежим носовым платком, – Пусть эта стоит. Авось Прохору, с его сердечным ритмом, будет не до этого.

Аркадий Карлович, вступавший в свою должность в самом расцвете партийной деятельности Прохора Свиридовича, относился к нему с пиететом. Он уже почти смирился с закатом своей карьеры, и не хотел ко всему прочему подпортить себе репутацию ещё и в узких кругах. Прохор Свиридович в свои девяносто с гаком был неумолим и разносил в пух и прах любые проявления халатности и недобросовестной работы. Даже в таких мелочах как грязная дырявая ширма.

Но напрасно старался Аркадий Карлович. Под монастырь его подвела вовсе не ширма, хотя и та сыграла свою маленькую роль, наряду с множеством прочих мелочей.

Едва изможденный старик, доставленный утром в беспамятстве, отошел от капельницы и кинул случайный мутный взгляд на дверь палаты, как его боевой дух вновь воспрял.

На пороге стояла привлекательная девушка с очень испуганным лицом. В руках у нее была шоколадка, коробка с карандашами и папка с бумагами, а в глазах - явное удивление, словно она ожидала здесь увидеть кого-то другого.

Прохор Свиридович, от чьего внимания не могла скрыться ни малейшая мелочь, быстро оценил ситуацию.

- Вы к кому, милочка?

Девушка вздрогнула, замотала головой и пролепетала бессвязно:

- Я - нет, я дверью ошиблась, извините.

И пулей вылетела вон.

Тогда, выдернув из вены опустевший катетер и запахнувшись в трофейный махровый халат, привезенный из оккупированного Берлина, старик обошел свои скромно-вычурные апартаменты, по ходу сопоставляя между собой драную ширму, ржавые решетки, жидкую кашу с неимоверно огромным квадратиком масла плошке на тумбочке, сиротливую герань в надтреснутом горшке и подозрительно чистый плафон люстры. При более тщательном осмотре - под подоконником, за батареей, куда не пролезла толстая сестринская рука с влажной тряпкой, Прохор Свиридович обнаружил нечто интересное, что заставило его немедля отправиться на поиски этого "сопляка" - так фронтовик окрестил Аркадия Павловича, бывшего всего на тридцать лет его младше.

Чеканный шаг старческих ног в войлочных тапочках раскатывался гулким эхом по коридорам и лестницам. Все встречные санитары и медсестры вжимались в стены и скрывались в кабинетах, когда Прохор проходил мимо них.

На первом этаже Прохор Свиридович первым делом отвесил бодрящий подзатыльник задремавшему было охраннику, и лишь потом стал осаждать окно регистратуры, где сидела обомлевшая и явно напуганная женщина.

В выражениях предельно вежливых и ясных, но при этом стальным и не терпящим возражений тоном, Прохор Свиридович потребовал вызвать к нему главврача. Пока жертва, защищённая фанерной стойкой и замыленным плексигласовым окошком, едва находя слова лепетала что-то невнятное, старик сверлил дыру глазами где-то в области её переносицы, словно стараясь добраться до мозга. А мозг неподготовленной женщины был явно к такому не готов. Поэтому, сообщив Прохору Свиридовичу, что Аркадий Павлович сейчас у себя и никак не может спуститься по причине важных переговоров, женщина поставила на стойку табличку с надписью «Перерыв» и спешно скрылась в подсобке.

Грозно вперив взгляд в лицо охранника, старик спросил:

– «У себя» - это где?

– Дык, на пятом…

– А я уж думал он в Кремле обосновался, – буркнул Прохор и ушёл по направлению к лестнице, не удостоив вниманием лифта.

Новая палата, новые лица. Много новых лиц. В основном серых и безучастных, всё равно что неживых. Все лежали смирно по своим кроватям. Кровати тоже были иными — железными, с жесткими матрасами и — непонятно зачем – клеёнками вместо простыней. А ещё по бокам болтались какие-то ремни с застёжками. Всё было странным, всё было новым, но не по сути своей, а лично для маленького мальчика то ли восьми, то ли девяти лет. Он был очень худ и бледен, был слаб, поскольку ничего не ел уже сутки, а просто сидел, привалившись к стоящей и жесткой как скала подушке и натянув до самого носа шерстяное одеяло. Одеяло было колючим, от него чесались руки и покраснела кожа на подбородке, но оно как будто защищало.

От всего внешнего мира. От двух рядов железных кроватей, на большинстве которых как раз и лежали эти неживые тела. Они то смотрели в потолок остекленевшими глазами, то беспокойно ворочались с боку на бок. Один мужчина, отвернувшись к стене, вполголоса разговаривал с ней, посмеиваясь и жестикулируя.

Это пугало. Пугал и вид из окна - на главную улицу и мокрые верхушки елей, похожие на мохнатые длинные пальцы огромных чудищ. Они качались на ветру и время от времени как бы скреблись о решётки на окнах. К слову сказать, в этой палате решётки были как снаружи, так и внутри. Маленькая проволочная решётка так же была вделана в окошки на дверях в палату, чтобы никто не смог разбить стекло. Двери же в свою очередь были постоянно заперты на ключ. Но никто из пациентов не помышлял выходить. Вставать с кровати тоже никто явно не собирался.

И всё это очень пугало. Мрачные медсестры, изредка приходящие в палату и горстями раздающие всем — кроме Володи – всевозможные разноцветные таблетки, тоже не внушали доверия. И хотя происходящее вокруг совершенно никаким образом не касалось мальчика, он чувствовал себя в одной лодке с этими несчастными.

На самом же деле, ему выделили первую попавшуюся свободную койку, которая ещё не успела остыть от тела новопреставленного мученика, считавшегося прямым потомком Булата Окуджавы. Прошлым вечером он метался в горячке и провозглашал себя дежурным по апрелю. В таком виде его и хватил удар. И пока санитары несли его в морг на вечное дежурство, Володя уже нёс свои пожитки на его место, в то время как его палата уже была определена как пристанище для негласного дежурного по городу в лице присно упомянутого Прохора Свиридовича.

Володя не знал всех этих тонкостей и потому решил, что его записали в сумасшедшие. Что неудивительно, в свете недавних событий.

В мельчайших подробностях он вспоминал обстоятельства прошлой ночи, свои путешествия и приключения. Он не мог поверить, что это было лишь сном, но всё указывало на то. Иначе как объяснить, что по возвращению в реальный мир на Володе была надета старая пижама, а не та, которую ему выдали в клинике Казначея?

Значит, это было лишь безумным сном. Горячечным бредом на почве страха или голода. От этих мыслей стало очень горько. Горько и больно. Чуде с не бывает, смерть реальна и она — рядом. А все вокруг такие же пустые, бессмысленные и равнодушные. В болезни и в здравии.

И Светлана Викторовна куда-то пропала. Да что там — сейчас мальчик был бы рад даже Аркадию Карловичу. Лишь бы увидеть хоть одно знакомое лицо.

Но больше всего Володя скучал по своим друзьям. Он боялся, что они уже никогда не придут, ведь потайной ход в их мир остался в другой палате. К тому же, здесь было полно народу, а Принц сказал, что их никто не должен увидеть.

Но если же это всё было лишь сном, то оставалось только уснуть. Но именно этого у Володи никак не выходило. Он не смыкал глаз весь остаток ночи, глядя на немногочисленные ночные огни. В таком застал рассвет и утренний обход пациентов. Ему выдали порцию странной каши и сделали какой-то укол. Есть не хотелось. После укола вся кожа на причинном месте вздулась и саднила. А сон не шёл. Затем санитары выносили утки. Мужчина в углу разговаривал со стеной и хохотал. А сон не шёл.

Володя слушал сказки, пока не села батарейка в плеере. Пытался рисовать, но в голову ничего интересного не шло. Руки не слушались.

Вообще ничего не хотелось. Мальчику казалось, что его все забыли. Или попросту потеряли и не стали искать. Или не могут найти.

Он бы и сам нашёлся, но дверь была заперта. Сквозь проволочную паутину были видны мелькающие в коридоре неясные тени и белые халаты. Никто не задерживался у окошка. Разве что какой-то высокий старик в странном полосатом одеянии на миг застыл у двери, быстро огляделся и проследовал дальше.

Володя не знал, что этим стариком был непосредственный виновник его выселения из прежней палаты.

И в это самое время, пока мальчик старался забыться спасительным сном, Прохор Свиридович уже доковылял до пятого этажа и медленно продирался по узкой тропинке между штабелями из списанной рухляди к кабинету главврача, над которым тускло светила одна-единственная на весь коридор лампочка.

Дверь была заперта, но внутри слышались голоса. Они о чём-то спорили и видимо долго. В меру тактичный Прохор Свиридович присел на банкетку в ожидании конца диспута, чтобы не прерывать прежде времени страданий Аркадия Карловича, которого в этот момент чихвостили двое человек. Ударник труда лишь пожалел, что не прихватил с собой газеты, дабы скрасить ожидание.

Но тут в отдалении послышался неясный шорох. В дальнем конце коридора, за батареей ржавых автоклавов наблюдалось какое-то шевеление.

– Кто здесь? – спросил Прохор Свиридович, – А ну, выходи.

Из-за нестройного леса из погнутых клапанов, трубок и манометров показалось бледное лицо и два больших испуганных глаза. Взметнулась прядь рыжих волос и снова исчезла за тускло поблёскивающим кожухом автоклава.

– Я тебя вижу. Нет смысла прятаться. Ну-ка, хенде хох, – строго но не очень громко приказал Прохор Свиридович и для убедительности вооружился обломком швабры, удачно подвернувшейся под руку, – Выходи-выходи, шпион.

Через мгновение «шпион» уже предстал перед ним. Это была обычная девчонка с рыжими волосами, одетая в простенькое платьице. Но смотрела она уже вовсе не испуганно, а скорее даже с вызовом.

Старик удовлетворённо кивнул и опустил палку.

– Кто такая?

– Марго, – сухо ответила девица, – А ты кто такой?

– Ну допустим, Прохор.

– Очень приятно, – с презрением бросила девица, скрестив руки на груди.

– Что ты тут делаешь?

– Ничего. Гуляю. А вы?

– Жду, когда врач освободится.

– Зачем? – с подозрением спросила она, подойдя поближе.

– Поговорить.

– О чём?

Прохор Свиридович усмехнулся. Девица была явно не робкого десятка. Она просто удовлетворяла типичное детское любопытство, но говорила таким тоном, что старик невольно вспомнил допросы генералов 6 армии, захваченных при битве за Сталинград. Только теперь допрашивал не он, а его.

Вновь заняв удобное положение на банкетке, он ответил:

– Обо всём этом бардаке. Вот, кстати, может быть ты мне расскажешь?

– Может и расскажу, – девочка пожала плечами и небрежно плюхнулась рядом со стариком на банкетку.

– Вас тут хотя бы лечат вообще? – спросил старик.

– Кого как. В основном хоронят.

Старик помрачнел и перевёл взгляд на дверь кабинета. Кому-то сегодня добавят головной боли.

– Ясно… – промолвил Прохор Свиридович, – А из какой ты палаты?

– Мы... – лицо девицы на миг утратило серьёзное выражение лица и стало вновь испуганным, – Из шестой. А вы?

– Из девятой, но это не надолго…

– Врёте, – сказала Марго, – В девятой лежит Володя, художник.

– Художник, говоришь?

– Да. Он мне рисунок подарил.

– Ну тогда это, думаю, принадлежит ему.

Старик достал из кармана халата продолговатую скрутку из нескольких альбомных листов.

– И раз уж вы знакомы, передай ему. Уверен, он знает, что с этим делать.

Девочка взяла свёрток, бегло ощупала и повертела в руках:

– Отнесу, так и быть.

– Только в девятой палате его уже нет.

– Ничего, я отыщу, – махнула рукой девочка и поспешила прочь, – Рита, за мной.

Последние слова Марго адресовала куда-то во тьму коридора. Но на зов никто не появился. Девица лишь сказала старику «До свидания» совершенно иным – испуганным тоном, и удалилась.

Старик пожал плечами и продолжил ожидание.

Что-то смутное брезжило впереди. Большое белое и бесформенное, всплывало через серую пелену...

– За тобой идут!

Володя вздрогнул и открыл глаза. А ведь только начал засыпать.

– Вставай давай! Хватит спать. Уходи, пока не поздно!

Она трясла его за плечо, вцепившись обеими руками. Рыжие волосы хлестали по лицу.

– Кто идёт? Куда уходить?

– Нет времени объяснять! Пошли!

Определённо, это была та самая девочка. Но выглядела она до ужаса воинственной и даже злой. Володя не мог понять, что она от него хочет. Видимо дремота была гораздо глубже, чем ему казалось. Мальчик чувствовал себя разбитым и немощным, но кое-как приподнялся на кровати. Остальные пациенты были все погружены в послеобеденный сон, не считая общительного мужчины, на которого явно не действовали никакие таблетки.

– Куда же мы пойдём?

– Не мы, а ты. Мне-то бояться нечего, – заявила девица, – А вот за тобой скоро придут. Я всё слышала. Тебя хотят забрать отсюда.

– Куда забрать?

– Ах, если бы мы знали… Если бы мы знали. Да вставай ты уже быстрее!

Володя неловко соскочил с кровати.

– Как же мы выйдем, ведь дверь… – Мальчик глянул на вход и осёкся — дверь была раскрыта настежь.

– Нет проблем. Ключ всегда в замке снаружи, – сказала девица и потянула Володю к выходу, – У нас нет времени, скоро придёт врачиха. Тебе уже давали таблетки вечного сна?

– Не знаю… Я съел какую-то и… да… начал засыпать, – Володя еле передвигал ноги, – Я хотел вернуться к своим…

Не дав договорить, девица внимательно посмотрела мальчику в глаза.

– Как вовремя я тебя отыскала, – сказала она тихо, – Ещё бы чуть-чуть и всё… Ладно, идём. Только тихо. И не отставай.

Вдвоём они выбрались в коридор. Затравленно озираясь по сторонам, девица осторожно заперла дверь палаты и повернула ключ. Затем повлекла за собой недоумевающего мальчика. В коридоре было пусто, весь этаж спал. Где-то в отдалении звенела посуда, слышался чей-то надрывный кашель и редкие смешки. Девица уверенно двигалась вперёд, нажимая по пути на все попадающиеся выключатели. Коридор погружался во мрак, прорезаемый лишь дежурным освещением.

– Так они не смогут нас найти, – пояснила девочка.

Володя перепугался не на шутку. Кто были эти загадочные «они»? И куда его хотели забрать и откуда она обо всём знает. А главное — зачем ей ему помогать.

Между тем, коридор закончился. Дети свернули в довольно глубокую нишу перед глухо заколоченной дверью. В полумраке этого импровизированного алькова, девочка вложила в руку Володи свёрток.

– Это тебе. От друга. Он сказал, ты знаешь, что с этим делать, – она слегка приобняла его за плечи, – Поспеши. Я задержу их, сколько смогу.

Девица убежала, оставив Володю одного. Он совершенно ничего не понимал. Какой ещё друг мог ему передать этот свёрток, да ещё и с таким напутствием? И что делать дальше?

На всякий случай мальчик решил поторопиться и развернул бумажные листы. Это были рисунки, но не его… На отдельных листах во весь рост были изображены Принц, Палач, Казначей, Слуга и Шут. В последнем листе — совершенно чистом – был завёрнут продолговатый предмет. С одного конца — чёрный как уголь, с другого — белый, словно мел.

Этого не может быть! Неужели тот самый мелок-уголёк, которым Володя рисовал в гостях у Принца. И верно, это был он! А значит и свёрток передал никто иной, как Принц.

А значит, он настоящий и эта девочка видела его.

Оставалось только понять – каким образом оно поможет? Малыш недоуменно вертел мелок в руках и пытался вспомнить слова Принца.

«Чёрным по белому, белым — по всему остальному»

В дальнем конце коридора тем временем послышался дробный перестук чьих-то шагов. Хлопали двери палат, зажигался свет. Час сна минул, пациентов вызывали на процедуры, раздавали лекарства. Кто-то ругался на шутников, которые погасили свет по всему этажу.

Пару раз Володе показалось, что он услышал в монотонном гуле своё имя.

Нужно было срочно нарисовать что-то, что могло его спасти. Но что? Стену? Какую-нибудь большую коробку, в которой он мог бы спрятаться? Нет, всё не то.

Но что если — дверь?

Он вспомнил слова Шута.

«Твоё путешествие ещё не окончилось. Кое-кто ещё хотел тебя увидеть».

Может самое время навести ему визит. Но кому?

Кому-то, с кем он ещё не виделся. Тому, кого не было на рисунках и чей лист — последний лист – ещё был чист.

И тут Володя вспомнил её. Странную молчаливую особу из числа первых визитёров.

Свет вспыхнул уже у Володи над головой. До ближайшего выключателя было несколько метров. Из ниши ещё не было никого видно, но шаги и голоса были совсем рядом.

Решено!

Одним большим росчерком Володя вывел на стене небольшой чёрный прямоугольник. Уголь крошился, но чертил сносно. Для экономии времени и места, мальчик сделал дверцу маленькой, чтобы можно было пройти на корточках.

С замиранием сердца он толкнул её. Ничего не произошло.

Шаги приближались.

– Да где же он может быть, этот ваш… – послышался из-за угла сердитый голос.

– Да я же вам говорю, его тут нет. Утром выписали, – твердила девица, всеми силами пытающаяся задержать пресловутых преследователей.

– Так, девочка, не мешай. Ты вообще зачем здесь?

В отдалении послышался раскатистый бас медсестры:

– Риииита, отойди от дяди! Зачем опять из палаты вышла?

– Я не Рита, я Марго! – злобно рявкнула девица.

Послышалась ещё какая-то возня, но Володя не видел происходящего. Вжавшись в угол, он боролся с нарисованной дверью, которая никак не поддавалась. Вдруг мальчика осенило: он забыл приделать ручки и дверь попросту не знает, с какой стороны ей открываться.

И он быстро пририсовал в нужном месте загогулину, похожую на ручку.

– Так вот ты где! – как гром среди ясного неба раздалось прямо у мальчика за спиной.

Володю обуял такой ужас, что, не помня себя он что было сил впечатался в дверь всем своим телом.

И не почувствовал сопротивления. Он лишь перевалился через порог и падал, падал, падал, кувыркаясь в воздухе.

Уголёк выскользнул из рук, разрозненные рисунки трепетали и кружились на ветру.

Но это всё было не важно. Побег удался!

И что-то смутное уже брезжило впереди. Большое. Белое. И бесформенное. Оно всплывало через серую пелену, неслось прямо навстречу.

Володя ударился всем телом и лишился чувств...

Глава 12

Это было мягче чем пух и перина. Мягче чем сладкая вата. Что-то невесомое и воздушное, местами оно просвечивало насквозь, но не давало проникнуть внутрь себя.

Володя перевернулся на спину и зажмурился от непривычно яркого света. Над ним сияло невероятно чистое голубое небо. Ни облачка, ни пятнышка. Лишь лёгкий ветерок слегка трепал видавшую виды многострадальную пижаму и непослушные вихры. Мальчик приподнялся на локтях и огляделся.

И в который уже раз не поверил своим глазам. Он лежал на облаке. И вокруг не было ничего, кроме причудливого строя облаков.

Все они были одинаковой формы — продолговатой и приплюснутой, с дыркой посередине, как баранки или как звенья одной большой колоссальной цепи, что вилась идеальной неразрывной спиралью в этом пустом незнакомом небе. Один конец цепи пропадал где-то в немыслимой дали, а другой упирался прямо в золотистый диск солнца, тоже незнакомого. Оно будто нарочно светило прямо в центр облачной спирали, протянув по всей длине большой светлый и почти осязаемый луч.

И где-то в середине этой конструкции, на одном из облачных звеньев сидел теперь Володя.

Внизу было тоже, что и наверху — такое же голубое небо. Никакой земли. Словно её и не было. И если спрыгнуть вниз, то будешь вечно падать в никуда. Но было совсем не страшно.

Страшное осталось позади и Володя это отчётливо понимал. Он ушёл от погони и чувствовал себя прекрасно и радостно. Было лишь не понятно — обитает ли хоть кто-нибудь в этом странном месте.

Но едва возник вопрос — тут же был дан и ответ.

– Здравствуй, Владыка, - тихо и приветливо сказала Принцесса.

Она появилась вдруг, ниоткуда. И присела рядом, свесив ноги с облака. На ней было белое длинное платье, чем-то напоминающие одеяние ангела. Только не было крыльев. У Принцессы было бледное лицо. Глаза смотрели с грустью, но на губах играла лёгкая, чуть застенчивая улыбка. Густые тёмные волосы обрамляли лицо, волнами спадали на плечи и слегка колыхались в потоках тёплого воздуха. Тонкие руки покоились на коленях.

– Здравствуйте… - вымолвил Володя. Он смотрел на Принцессу с любопытством и недоверием.

– Ты чем-то обеспокоен?

– Нет… То есть, ну… Я не знаю… Вы — настоящая?

– Не более и не менее, чем все остальные. Я знаю, о чём ты подумал. Почему я выгляжу как настоящий человек, в то время как остальные твои друзья остались нарисованными?

Мальчик кивнул.

– Всё очень просто, малыш. Я такая, какой ты меня задумывал. Мне как и этому миру достался облик, соответствующий замыслу, а не исполнению. Это был мой выбор.

– А почему другие выбрали другое?

– Материя для них важнее, – улыбнулась Принцесса, – Материю можно потрогать, можно сохранить, она прочна и меньше поддаётся переменам. Им хотелось быть реальными и они выбрали реальность. А мой облик неверный, призрачный. Он может в любой момент распасться, или измениться до неузнаваемости. Ты видишь то, что хочешь видеть.

– То есть, сейчас я управляю этим миром?

– Да.

– И могу вообразить всё, что захочу?

– Да.

– И оно сбудется?

– Да, – Принцесса снова улыбнулась и развела руками, – Это же твой мир. Только твой. Ты — владыка и творец.

– А кто вы?

– А это тебе должно быть виднее, дружок. О ком ты думал, создавая меня, создавая всех нас? Теми мы и являемся. Возможностями. Мечтами. Копиями реальных людей. Всё подвластно твоему воображению.

Володя знал, кто сейчас перед ним, но боялся себе в этом признаться. Рисуя Принца и Принцессу, он думал о родителях. И сейчас рядом с ним сидела его мать. Такая, какой он её запомнил и какой мечтал обрести вновь.

Он молча подсел к ней рядом и обнял за шею. Принцесса прижала его к себе и гладила по голове.

– Почему ты умерла? – спросил он.

– Кабы я знала, родной… Это было давно… Я очень болела, ты помнишь? Вы с папой приходили меня навещать… А потом всё закончилось и я оказалась здесь. И была здесь всё это время, пока ты думал, пока помнил, пока мечтал…

Да, всё так и было. Ещё одно, горькое воспоминание последней встречи, всплыло из омута памяти. Серая больничная койка, бледное лицо матери, тонкие руки безжизненно лежат поверх одеяла, чёрные волосы разметались по подушке, словно щупальца осьминога. Возможно, её сразил тот же недуг, что и его… И её не спасли.

– Но где же папа?

– Не знаю точно. Но здесь его нет. Возможно - из-за того как он поступил с тобой.

– Он оставил меня… – тихо проговорил Володя. Это было не столько воспоминание, сколько очевидный вывод. Всё это было так давно и смутно, так неверно, так далеко. Он не чувствовал обиды. Слишком много было обид в самом начале и сейчас уже ничего от них не осталось. Глубокие чёрные тени, что залегли когда-то на дне маленькой души, теперь окончательно рассеялись, забрав с собой все страхи, все сомнения. И не осталось ничего, кроме радости, что мама вернулась. Пусть даже и не наяву. А на собственную судьбу Володе было…

– Не смей даже думать об этом! – строго сказала Принцесса, прочитав его мысли, – Ты что, меня не слушал? Всё подвластно твоему воображению. Если ты опустишь руки, если закроешься здесь, то тебя же и не станет. Ты исчезнешь. Этот мир существует, пока существуешь ты сам. И раз уж я не могу, то ты должен позаботиться о себе. Сам. Ведь лишь тебе это подвластно. Ты Владыка своего мира, помни об этом.

– Но что я могу? – жалобно спросил Володя.

– Всё, малыш. Ты можешь всё. Ты можешь бежать, но можешь и остаться. Ты можешь смириться с судьбой и ждать конца, а можешь обернуться к свету и верить в лучшее. И надеяться. Ты можешь бежать от злых людей. И это правильно. Но не отвергай помощи добрых. Они повсюду, они вокруг тебя. И не оставят тебя в беде.

– Одна девочка помогла мне сбежать от… От... Не знаю, от кого, но она меня спасла.

– Вот видишь. Ты помог ей, а она — тебе. И она — не одна. Есть другие и они тоже придут на помощь в трудную минуту. Я знаю это, потому что знаешь ты. Мы верим в них. Так не беги назад, не прячься, не ищи спасения в мире грёз. Но — воплощай свои грёзы. Они будут сиять тебе и всему миру, если ты того пожелаешь. И не думай — что ты можешь дать этому миру, думай — как ты это сделаешь.

– И как же мне это сделать?

– Зависит от того, чего ты хочешь прямо сейчас. Для себя.

– Я хочу жить в собственном доме, – сказал Володя.

И в тот же миг где-то на горизонте, на парящей среди лазоревых небес скале возник маленький уютный домик с двускатной крышей и трубой. На крыльце маячила едва различимая фигурка. Малышу показалось, что ему помахали рукой и он помахал в ответ.

– Хм, сделано, – кивнула головой Принцесса. – Что дальше?

– Хочу быть здоровым и сильным.

– Хм… И это — сделано, – сказала Принцесса чуть погодя, – Правда, пришлось повозиться.

Володя с недоверием осмотрел свои руки и заглянул за шиворот пижамы. И действительно, следы болячек исчезли, правда не так бесследно, как то ему привиделось в больнице Казначея. Ясности в уме и взоре тоже не прибавилось. Напротив — у Володи закружилась голова и он со вздохом опустился на облако. Его захватило странное, двоякое чувство слабости и облегчения. Так, должно быть, чувствуешь себя, когда окончательно поборол страшный недуг, но ещё не в полной мере восстановил свои силы.

Хотелось просто отлежаться. Отоспаться. Окрепнуть. С каждой секундой чувствовать, как силы возвращаются в тело, как розовеет кожа, как кровь вновь бежит по венам, оживляя и пробуждая от вечного сна.

Это было прекрасно. Мальчик растянулся в бесплотной облачной субстанции. Она обвивала его, укачивала, несла по вселенской спирали куда-то далеко-далеко. Но Принцесса оставалась рядом. Склонившись над названным сыном, она нежно гладила его по голове.

– Чего ты хочешь теперь? – вкрадчиво спросила она.

Больше всего на свете Володя хотел теперь остаться. Но понимал, что это сон, что всё это — лишь его фантазии, но никогда ещё он так яростно не хотел убежать в них навсегда. Здесь и вправду всё было возможно, без ограничений, без глупых условий и правил.

Но что-то необъяснимо тянуло его назад, в реальный мир. Будто кто-то звал его вернуться. И Володя не мог заглушить этот зов или отвернуться от него.

Поэтому, тяжело вздохнув, он сказал:

– Я хочу вернуться назад.

Принцесса ответила:

– Я понимаю твои чувства. Знаю, что ты думаешь. Но поверь, пройдёт время и этот дивный мир, который ты так не хочешь покидать, воцарится наяву. Ты сделаешь всё, чтобы это случилось. Я знаю это, родной. Я верю в тебя.

– Хорошо, – согласился Володя и даже смог улыбнуться, – Но у меня есть еще желание.

– Сколько угодно, дружок…

– Ты пойдёшь со мной?

Принцесса расплылась в улыбке.

– Я уже думала, ты и не спросишь! Конечно пойду, родной. Я уже там, жду тебя в нашем доме.

– Правда?

– Правда. Это было даже легче, чем вылечить тебя. Ступай и всё увидишь сам…

И с этими словами Принцесса взяла малыша на руки. Легко, словно пушинку. И поднесла к краю облака, к центру спирали, где струился золотой солнечный поток. И мягко опустила Володю в этот тёплый слепящий свет.

Он перестал видеть что-либо, кроме этого золотистого марева. Его кружили миллиарды тончайших искр, невесомых пылинок и песчинок. Они подхватили его и понесли прочь, как волны большой ленивой реки уносят к океану парусник.

Володя чувствовал тепло, осязал свет. Он ощущал, как солнечный поток проходит сквозь него, под кожу, в кровь и органы. И как он весь наполняется этим светом, этим животворным теплом. Становится с ним единым целым.

И несётся куда-то, сквозь бесчисленные миры, с нарастающей и стремящейся к бесконечности скоростью. Полёт завораживал, силы распирали маленькое тело. Свет струился из каждой клетки. И вот Володя уже стал таким же скоплением бесчисленного множества слепящих точек. Он распадался и сливался вновь, пульсировал, перетекал, менял форму, но не терял скорости и продолжал свой непостижимый путь.

«Я с тобой» - ласково шептал кто-то рядом. Родной и так знакомый голос.

«Я с тобой» - шептал ему Свет. «Я с тобой» - напевала Вселенная.

И в следующий миг, на протяжении которого для простых смертных минула целая вечность, солнечный столб достиг земли. И разлился беспрепятственно и повсеместно, затопив, ослепив и обогрев всё вокруг.

«Я с тобой» - всё звучал и звучал ласковый голос.

- Я с тобой, - тихонько повторяла Светлана Викторовна, гладя спящего малыша по голове. Она сидела подле него с того самого момента, как его доставили сюда, вот уже который день. Лишь на несколько часов она уходила, чтобы забыться кратким сном, и затем вновь несла свой пост.

Стоял конец ноября. Давно отшумели последние дожди и опала самая стойкая листва. Зима, перепутав даты, уже мела по всей земле, сковав зеркальные озёра луж с жёлтыми корабликами-листьями и комья грязи на разбитых дорогах. Укрылись бархатным покрывалом рытвины и пучки одичалой ржи в полях. Ржавые трактора и брошенные комбайны оделись в богаты шубы и шапки. Деревья гнулись к земле под тяжестью белой кроны, что так внезапно наросла на голых замёрзших ветвях.

Всё было позади. Долгий и тяжёлый разговор с Аркадием Карловичем, звонки в Москву, и в десятки инстанций. Бессонные ночи в тревоге и бесконечные дни ожидания. Наконец — улыбнулась удача. И спустя двое суток нелёгкой дороги Володю наконец доставили в Московскую клинику, не без участия заезжего профессора. И не без давления воистину несгибаемого Прохора Свиридовича.

В тот день, когда Володю нашли в коридоре без сознания, как раз и решились все судьбы. Первой решилась судьба Аркадия Карловича, когда Светлана, в присутствии всё того же московского специалиста, без преуменьшений и смягчений, обличила главврача перед приглашённым представителем Министерства Здравоохранения.

А когда все трое удалились, в кабинет уже фактически бывшего главврача прогулочным шагом вплыл Прохор Свиридович и мягко опустился в кресло напротив затравленного лысого старика, серого как асфальт летом.

– Нашкодил, мда? – почти ласково и по-отечески спросил Прохор, поправляя ворот линялого халата.

Аркадий Карлович уныло кивнул, не сводя глаз с телефона. Он ещё надеялся на силу связи.

– Звони, не звони, – махнул рукой Прохор, проследив направление взгляда, – В Правлении уже всё давно знают. Я, так сказать, решил сам наглядно убедиться, чего у тебя тут за порядки. Да сказать пару ласковых, но, вижу, опередили меня. После всего, что тут было — мне и добавить нечего. Просрал ты всё, Аркаша. Ох просрал...

Аркадий Карлович мелко кивал, потупив взор.

– Так вы, Прохор Свиридыч, только ради этого… К нам в больницу-то…

– Слишком много чести, милок! – рассмеялся фронтовик, – Дружки со сталелитейного мне гирю на юбилей отлили. Стал вечером тягать, да что-то не сдюжил. Лета уж не те. А вот ты у нас ещё в соку. Не в медицине - так на общих работах сгодишься. На биржу труда, так и быть, не пойду и ничего там о тебе говорить не стану. Авось возьмут, дворником-то. Зиму обещают снежную, рабочие руки завсегда нужны...

Тем временем, парой этажей ниже Светлана Викторовна с профессором отыскала Володю, лежащего в коридоре в беспамятстве. Его состояние ухудшилось. Решено было немедленно везти малыша в другую область, где могли предоставить какое-то лечение. И спешно начинать курс химиотерапии. Всё свободное время Светлана Викторовна проводила рядом с Володей, не доверяя его чужим рукам. Сама меняла капельницы и ставила уколы, отслеживала показатели приборов и результаты анализов. Он почти не приходил в сознание все эти дни, но постепенно, день за днём, его состояние улучшалось. Когда наконец, ценой невероятных ухищрений, они доехали до Москвы, Светлана везде называлась его матерью.

И не солгала. Теперь — если опустить некоторые формальности, связанные с законом об усыновлении – это был её ребёнок.

Она была рядом в тот день, когда Володя наконец очнулся. Едва вернувшись из очередного ведомства, где были заверены и подписаны последние справки и документы, Светлана Викторовна поспешила в палату. Заняв своё место на краешке кровати и позабыв снять пальто, на воротнике которого, блестя в свете дежурной лампы, таяли снежинки, она гладила мальчика по голове, приговаривая:

– Я с тобой... Я с тобой. Всё позади… Теперь-то мы тебя на ноги поставим…

За окнами бушевала метель, скрадывая очертания высоток и бурные потоки машин в руслах асфальтовых рек. Призрачно горели огни витрин и рыжих бесстыдников-фонарей, норовящих заглянуть в чужие окна.

Под снежным покровом исчезли раны, нанесённые земле промозглой осенью, как на детской коже исчезли жуткие следы разъедающей болезни. Всё и правда было позади. И тонкий огонёк надежды, вопреки всем бурям и ненастьям теплившийся в душе этой сильной женщины, в мгновение ока разгорелся с новой силой, став настоящим пожаром, способным согреть всю Землю на долгие годы вперёд, когда Володя вдруг открыл глаза и посмотрел на неё.

Он плохо видел в темноте. Перед глазами ещё плыли круги и мерцали искры. Но он слышал знакомый голос, чувствовал тепло рук и всё понимал.

– Мама… – позвал он, из глаз Светланы Викторовны сами собой потекли счастливые слёзы. Кое-как скинув пальто, она прижала малыша к себе, качала на руках и целовала в макушку.

А он всё лепетал:

– Мама… Мама… У меня получилось. Всё сбылось… Я вылечился, я всё вернул…

– Да, родной. Всё-всё получилось. Ты сильный, ты победил эту проклятую болезнь. Анализы очень хорошие. Ещё может дня два-три и мы поедем домой.

– Домой?! – переспросил Володя. Он наконец очнулся но не совсем понимал, где сон, а где сладкие грёзы, – К вам домой?

– К нам домой, малыш! К нам. Я уже забрала все документы из детского дома. Нужно только оформить пару бумаг и ты свободен! Ты же не против, малыш? Хочешь жить в настоящем доме, как у всех.

– Очень хочу! Я же ведь это и загадывал!

– Значит так и будет! Всё будет, как ты хотел, мой милый.

Они сидели, обнявшись ещё очень долго. Она рассказала Володе обо всём, что произошло, пока он был без сознания, а он — поведал обо всех своих удивительных приключениях. И о великих истинах, открывшихся ему во время странствий. И о новых друзьях, которые хоть и были совсем не героями, а всё же спасли его и указали дорогу домой.

За окном, овеваемые студёными ветрами юной баловницы-зимы, стояли шестеро: Талант, Сила, Власть, Страх, Мудрость и, конечно же, Мечта. Стояли и смотрели, толкая друг друга локтями в бок, тыча пальцами в стекло, смеясь и споря, ругаясь и шутя.

А впрочем, может это были просто дети, беззаботно играющие в снежки во внутреннем двое больницы. А может это были просто ангелы-хранители, перепоручившие дальнейшую судьбу Владыки мира в куда более надёжные, добрые, верные и любящие руки.

Но одно было ясно доподлинно: ещё и не такие чудеса имели место быть не так давно, в местах не столь отдалённых...

ноябрь 2018