Назови меня собой

I. Мост

Ноябрь 2006 года

Оля собиралась уходить уже третью песню подряд. К половине десятого ветер на мосту сделался совершенно невыносимым, пальцы плохо слушались, а дешёвое вино, купленное возле остановки, почти закончилось. Ксюша всякий раз уговаривала подругу остаться ещё на пять минут. Возвращаться в общежитие не хотелось, а завтра предстоял зачёт по фонетике, к которому ни одна из них толком не подготовилась.

— Ещё раз, — потребовала Оля, поправляя наушник. — Только теперь попробуй попасть хотя бы в одну ноту.

— Сама попробуй.

— У меня абсолютный слух.

— У тебя абсолютное самомнение.

— Это тоже, — согласилась Оля и расхохоталась.

Ксюша засмеялась следом. Они снова принялись подпевать Animal ДжаZ, причём каждая старалась перекричать другую. От маленького серебристого плеера тянулся провод: один наушник был у Оли, другой — у Ксюши. Когда Оля отходила слишком далеко, провод натягивался и выдёргивал наушник из Ксюшиного уха. Та возмущалась, подруга извинялась, а через минуту всё повторялось.

Плеер был Олиной гордостью. Она несколько месяцев откладывала деньги, заработанные рисунками для институтской газеты, и теперь носила его повсюду. Рисовала Оля действительно хорошо, хотя преподаватели чаще обращали внимание на карикатуры, которыми она украшала конспекты. Особенно прославился преподаватель немецкого, изображённый в виде огромного таракана. Рисунок обошёл почти весь курс и в конце концов оказался на доске объявлений, где его увидел сам преподаватель. Оля объяснила, что работала над иллюстрацией к Кафке. Преподаватель потребовал снять рисунок, но удержаться от улыбки всё-таки не сумел.

У Оли были короткие синие волосы, веснушки на переносице и привычка носить вещи на два размера больше. На пальцах поблёскивали серебряные кольца, чёрный лак на ногтях давно облупился. Из-под расстёгнутой куртки виднелась растянутая футболка с японскими иероглифами, значения которых хозяйка не знала и знать особенно не стремилась. За спиной болтался потёртый гитарный чехол.

Ксюша ещё недавно одевалась совсем иначе: аккуратные кофточки, джинсы с вышивкой, длинные серьги, которые мать привозила из поездок. Теперь у неё тоже появилось несколько серебряных колец, а возле правого виска красовалась синяя прядь. Краску она купила вместе с Олей и накануне самостоятельно опробовала в общежитии. Продержала почти вдвое дольше положенного, заодно окрасив ухо и часть щеки.

Утром Оля, увидев результат, присвистнула.

— Ксюш, ты чего, решила в попугаи податься?

— Тебе можно, а мне нельзя?

— Да красься хоть целиком. Только ухо отмой.

Она протянула Ксюше ватный диск, но, посмотрев на её старания, сама взялась оттирать голубые пятна. Ксюша стояла смирно, хотя от щекотки ужасно хотелось отстраниться. К вечеру следы краски на коже стали почти незаметны, а Оля признала, что с волосами получилось неплохо.

Теперь они стояли на мосту, прижавшись плечами. Ксюша куталась в старую Олину куртку, одолженную ещё в сентябре. На рукаве возле локтя была маленькая прожжённая дырочка. Хозяйка давно забыла, откуда она взялась, зато Ксюша прекрасно помнила тот вечер: Оля пыталась прикурить на ветру и едва не подпалила себе волосы.

Куртку давно пора было вернуть, но Ксюша всякий раз находила причину оставить её ещё на день. Оля уже перестала спрашивать.

Когда песня закончилась, Оля вынула наушник, допила остатки вина и сунула бутылку в пакет.

— Всё, пошли. Завтра фонетика, а я даже учебник не открывала.

— Ты же собиралась получить пятёрку.

— Собираюсь. У меня произношение прекрасное.

Она произнесла несколько английских фраз с нарочито безупречным британским акцентом, затем изобразила их преподавательницу, особенно любившую мучить студентов гласными звуками. Ксюша прыснула.

— Господи, хватит. Мне этот зачёт ещё сдавать.

— Значит, будешь заниматься.

— С тобой?

— С кем же ещё? Ты ведь остальных не слушаешь.

Это была правда. Ксюша любила заниматься с Олей, особенно у неё дома, когда родители уходили в гости. Оля читала вслух, заставляла повторять за собой, терпеливо исправляла ошибки. Потом ей надоедало, она шла ставить чайник, и занятия превращались в разговоры, которые иногда затягивались до глубокой ночи.

Ксюша охотно оставалась бы и дольше. В общежитии её ждала соседка, с которой они постоянно ссорились из-за уборки, а дома — родители, считавшие, что дочь слишком много времени тратит на развлечения. У Оли можно было сидеть на полу, есть прямо из кастрюли и смеяться так громко, что соседи начинали стучать по батарее.

— Слушай, — сказала Ксюша, когда подруга принялась сматывать провод, — а если мы после института никуда не уедем?

— В смысле?

— Ну, останемся здесь. Будем работать училками. Или переводчицами. Выйдем замуж за каких-нибудь придурков.

— Я не собираюсь замуж за придурка.

— А за умного?

— Тем более. Он ведь сразу догадается, во что ввязался.

Ксюша улыбнулась.

— И что будешь делать?

— Уеду, конечно. В Америку.

Оля говорила об этом уже несколько месяцев. У неё были знакомые в Штатах, распечатки университетских программ и толстая папка со сведениями о стипендиях. Она собиралась продолжить учёбу за границей, а потом, если повезёт, найти работу. Ксюша поначалу считала всё это очередным увлечением подруги, но папка становилась толще, а разговоры об отъезде возникали всё чаще.

— В Нью-Йорк? — спросила она.

— Может быть. Или в Сиэтл. Там музыка хорошая, море рядом.

— Сиэтл вообще-то не на океане.

— Переживу. До океана доеду.

Оля опёрлась локтями о перила. Под мостом текла чёрная вода, на которой временами мелькали отражения автомобильных фар. На противоположном берегу горели редкие фонари. Ксюша некоторое время смотрела на них, потом повернулась к подруге.

— А я? Я куда?

— Куда захочешь, Ксюш.

Оля ответила рассеянно, продолжая возиться с плеером.

— Мы же собирались вместе.

— Ну так собирай документы. Я тебе сколько раз говорила?

— Ты могла бы подождать.

Оля перестала распутывать провод.

— Ксюш, я ещё даже никуда не поступила.

— Но если поступишь, уедешь одна?

— Если у тебя к тому времени ничего не получится, наверное, да.

Ксюша посмотрела на неё. Оля произнесла это совершенно спокойно, будто речь шла о поездке в соседний город.

— Значит, вот как.

— А как ещё? Мне там место предложат, а я скажу: извините, моя подруга пока не решила, будет ли сдавать английский?

— Я собираюсь сдавать весной.

— Ты осенью собиралась.

Ксюша отвернулась к реке.

Она давно представляла, как они уедут вместе. Снимут маленькую квартиру, устроятся куда-нибудь работать, будут ходить на концерты и по выходным ездить к океану. Оля станет играть в группе, а Ксюша придумывать для неё афиши. Первое время придётся экономить, зато можно будет спать до полудня, есть прямо из кастрюли и никому не объяснять, почему они живут вдвоём. Ксюша даже придумала, какие плакаты повесит над кроватью.

— Ты всё время так, — сказала она.

— Как?

— Решишь что-нибудь, а меня потом перед фактом ставишь.

Оля убрала плеер в карман, вздохнула, подхватила гитару за ремень и повернулась к остановке. Ксюша схватила её за рукав.

— Подожди.

— Ну что ещё?

Ксюша разжала пальцы. На ткани осталась складка.

— Я никому здесь не нужна, — сказала она.

Оля посмотрела на неё уже без улыбки и опустила гитарный чехол на асфальт.

— Ты это сейчас серьёзно?

Ксюша заметила, что подруга наконец перестала собираться домой. Она ещё могла сказать, что погорячилась, но промолчала.

К глазам подступили слёзы. Вспомнилась последняя ссора с матерью, однокурсницы, которые ходили на вечеринки без неё, и Оля, уже мысленно перебравшаяся в Америку.

— Забудь.

— Нет уж. Ты зачем такое говоришь?

— Потому что это правда.

— А я, значит, никто?

Ксюша промолчала.

Оля достала сигареты. Первую сломала, пока вытаскивала из пачки.

— Вот умеешь ты, — сказала она наконец.

— Что?

— Устроить похороны на ровном месте.

— Спасибо.

— Да пожалуйста. Мне особенно понравилась часть, где я тебя бросила, хотя всё ещё стою здесь и отмораживаю себе задницу.

Ксюша невольно улыбнулась.

— Я не говорила, что ты меня бросила.

— Пока нет. Но у нас ещё весь вечер впереди.

Оля покачала головой, сунула сигареты обратно в карман и подошла ближе.

— Люблю я тебя, дурочка. Только давай больше без этих похорон, а?

Она обняла Ксюшу за плечи, притянула к себе и принялась растирать ей замёрзшие пальцы.

— Господи, какие ледяные. Ты перчатки зачем дома оставила?

— Забыла.

— У тебя память как у золотой рыбки.

— Зато ты всё помнишь.

— Кто-то же должен.

Ксюша уткнулась носом в воротник куртки. От ткани пахло сигаретами и яблочным шампунем. У себя в комнате она иногда надевала её просто так, хотя было тепло. Однажды соседка спросила, почему она постоянно ходит в чужих вещах. Ксюша ответила, что куртка удобная, и больше разговоров на эту тему не заводила.

Мимо проехала машина. Из приоткрытого окна высунулся парень и выкрикнул что-то непристойное. Оля проводила его выразительным жестом.

— Хоть бы придумали что-нибудь новое. Вечно одно и то же.

— А что тебе нужно?

— Не знаю. Что-нибудь с фантазией. Я всё-таки человек творческий.

Она привела несколько примеров, которые сочла бы достойными внимания. Ксюша расхохоталась так, что пришлось ухватиться за перила.

— Сама-то ты хороша.

— А потом удивляются, что девочки с иняза матерятся, — заключила Оля. — Где ещё практиковаться?

Она повернулась к Ксюше и вдруг нахмурилась.

— У тебя опять краска на щеке.

— Где?

— Вот здесь. Стой.

Оля убрала с Ксюшиного виска прилипшую синюю прядь и провела большим пальцем по коже.

— Всё никак не отмоешься. Даже возле уха осталось.

Ксюша замерла. Олины пальцы были холодными, ноготь с облупившимся чёрным лаком слегка царапал щёку. Подруга придвинулась, пытаясь рассмотреть пятно при свете фонаря, и Ксюше пришлось немного запрокинуть голову.

На переносице у Оли темнели веснушки. Прежде Ксюша считала их некрасивыми и даже покупала специальный крем, когда весной у неё самой появлялось несколько пятнышек. Теперь ей нравилось рассматривать их на Олином лице.

— Да что ж ты вся синяя-то… — пробормотала подруга.

Ксюша вдруг подумала, что могла бы поцеловать её прямо сейчас.

Мысль возникла настолько неожиданно, что она испугалась собственного желания. До сих пор ей хватало возможности обнимать подругу, держать её за руку, иногда засыпать рядом во время домашних посиделок. Теперь хотелось узнать, какие у Оли губы. Они обветрились, в уголке рта осталось тёмное пятнышко от вина.

Достаточно было чуть приподняться на носках и повернуть голову. Оля стояла так близко, что Ксюша чувствовала её дыхание, и продолжала осторожно тереть щёку.

Ксюша чуть подалась вперёд.

Оля подняла глаза. Пальцы возле Ксюшиного виска замерли, но руку она не убрала. Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Оля перевела взгляд на её губы.

— Ксень…

Ксюша едва заметно приподняла подбородок.

И тут Оля засмеялась.

— Господи, ну и нажрались мы!

Она убрала руку, обняла Ксюшу за плечи и ткнулась лбом ей в висок. Смеялась негромко, немного смущённо, а когда отстранилась, принялась прятать руки в карманы.

Ксюша тоже засмеялась, хотя секунду назад ей было совершенно не смешно.

— Да уж.

— Всё, пошли домой. Пока нас менты не забрали.

Оля подняла гитару, достала плеер, сунула Ксюше один наушник и включила музыку. Ксюша пошла следом, придерживая провод, который цеплялся за молнию куртки.

Возле автобусного павильона Оля обернулась.

— Эй, только завтра не вздумай рассказывать, что мы тут вытворяли.

— А что мы вытворяли?

— Вот именно.

Оля улыбнулась.

Ксюша остановилась, пытаясь понять, что означал этот разговор. Возможно, подруга имела в виду вино, песни и дурачества на мосту. А может, помнила и то, как они стояли друг перед другом возле перил.

— Ксю! — окликнула Оля. — Ты там корни пустила?

Ксюша поспешила к ней.

Автобус ждали почти двадцать минут. Оля пританцовывала от холода, прятала руки под мышками и жаловалась, что совершенно не чувствует пальцев. Ксюша стояла рядом и никак не могла решиться заговорить о случившемся.

Когда автобус наконец пришёл, они устроились на заднем сиденье. Оля положила чехол поперёк коленей, выключила плеер и через несколько минут уснула, прислонившись к Ксюшиному плечу.

Ксюша старалась не шевелиться. Рука постепенно затекала, хотелось пить, а кондуктор дважды просила убрать гитару, гриф которой торчал в проход. Пришлось осторожно переставить инструмент к ногам. Оля только нахмурилась во сне и устроилась удобнее.

Ксюша посмотрела на её лицо. Во сне Оля выглядела младше, почти ребёнком. Ей захотелось поправить выбившуюся прядь, но она боялась разбудить подругу.

Вспомнилось, как Оля сказала: «Люблю я тебя, дурочка».

Ксюша повторила эти слова про себя несколько раз, каждый раз чуть меняя Олину интонацию.

На своей остановке Оля проснулась, посмотрела в окно и вскочила.

— Чёрт, уже моя! Ксюш, ты чего не разбудила?

— Да мы только подъехали.

Оля схватила гитару, поправила съехавшую сумку и наклонилась к ней.

— Созвонимся завтра?

— Конечно.

Она торопливо поцеловала Ксюшу в щёку и побежала к выходу. Двери закрылись почти сразу за ней.

Ксюша проводила её взглядом, а потом приложила пальцы к тому месту, которого только что коснулись Олины губы.

В общежитии соседка спала. Ксюша разделась в темноте, повесила Олину куртку возле кровати и долго лежала, глядя в потолок.

Она несколько раз брала телефон, открывала список контактов и собиралась написать подруге. Наконец набрала: «Ты вчера серьёзно?»

Прочитала сообщение и стёрла.

Написала другое: «Я хотела тебя поцеловать».

От одного вида этих слов стало страшно. Ксюша представила, как Оля прочитает сообщение, нахмурится, а потом, возможно, покажет его кому-нибудь из знакомых.

Она удалила и этот текст.

Заснуть долго не получалось. Ксюша снова вспоминала, как Оля посмотрела на её губы. Этот момент она помнила совершенно отчётливо. Всё остальное за ночь успело перепутаться.

На следующий день Ксюша пришла в институт раньше обычного. Пока остальные собирались перед аудиторией, она сидела на подоконнике и рисовала на полях тетради гитару. Никак не получалось изобразить гриф, струны выходили кривыми, и бумага уже начала протираться от ластика.

Оля появилась за пять минут до звонка, с привычно растрёпанными волосами и стаканчиком кофе.

— Живая? — спросила она.

— А что мне сделается?

— После вчерашнего я бы на твоём месте переживала. Ты там такого напела, что Animal ДжаZ нас бы засудили.

— Очень смешно.

— Я старалась.

Оля поставила стаканчик на подоконник и принялась искать конспект.

— Оль, — позвала Ксюша.

— М?

— А вчера… Ты всё помнишь?

Оля подняла голову.

— К сожалению. Особенно как ты объявила, что никому не нужна, а потом заставила меня доказывать обратное.

— Я не заставляла.

— Ну да. Просто стояла с таким видом, будто я уже чемоданы собрала и тебя на вокзале бросила.

Ксюша покраснела.

— Я пьяная была.

— Да заметно. Ладно, забыли.

Оля улыбнулась, заглянула через плечо подруги и заметила рисунок.

— О, гитара! Слушай, неплохо. Особенно дека получилась. Ты давно рисуешь?

— Да так, иногда.

— Молодец. Покажешь потом, что ещё нарисовала.

Оля наконец отыскала конспект, сунула его в сумку и вдруг вспомнила:

— Кстати, куртку мою завтра принесёшь? Мать уже спрашивала, куда я её дела.

— Ты же мне её отдала.

Оля удивлённо посмотрела на подругу.

— Когда?

— В сентябре. Когда я замёрзла. Ты сказала, что всё равно её почти не носишь.

— Я сказала, что можешь поносить.

Ксюша нахмурилась.

— А я думала, насовсем.

— Ну, думала и думала. Принеси как-нибудь.

— Хорошо.

Ксюша закрыла тетрадь. Оля допила кофе, смяла стаканчик и бросила в урну возле двери.

— Ладно, носи уже. У меня другая есть.

— Правда?

— Господи, Ксю. Из-за старой куртки ещё поссориться не хватало.

Она подхватила сумку и отправилась к преподавательнице выяснять, можно ли сдать зачёт без последнего задания.

Ксюша осталась на подоконнике. Через минуту снова открыла тетрадь и посмотрела на рисунок, который подруга только что похвалила.

По дороге в общежитие Ксюша зашла в художественный магазин. Долго выбирала между двумя альбомами, потом купила тот, что подороже, и набор хороших карандашей. На кассе пересчитала оставшиеся деньги и отказалась от ластика, который продавщица предложила взять со скидкой.

Вечером соседка ушла к подруге. Ксюша сварила чай, разложила покупки на столе и достала тетрадь с рисунком. На полях возле грифа остались серые пятна от ластика.

Она открыла новый альбом и попыталась нарисовать гитару целиком. Пропорции снова получились неверными. Ксюша перелистнула страницу, вспомнила утреннюю похвалу Оли и начала с деки.