Настоящий Мужчина

Глава 1

— Мама, есть разговор. Мне нужна твоя помощь, поддержка и, главное, понимание.

— Очень впечатляющее начало. Мне уже почему-то страшно. В чём дело, дочка?

Златоволосая девчушка с очень светлой кожей, под которой прозрачно проступали тонкие венки, замялась в неловком молчании. Было заметно, что она старательно подбирает слова. Мать тревожно и одновременно нежно смотрела на дочь поверх очков в золочёной оправе, сдвинутых на кончик носа. Женщина отложила ручку, встала из-за стола с разложенными на нём картами, тетрадями, раскрытыми буклетами и множеством ярких листов. По лицу её было заметно волнение и озабоченность не только рабочими, но и душевными вопросами. Она приобняла дочь и жестом показала на диван, обтянутый потёртой кожей.

— Ты знаешь... — девушка снова замялась. Несколько секунд молчания - будто подбирая слова и одновременно прощупывая каждое слово прежде чем озвучить его. Румянец проступил на щеках, глаза она так и не поднимала.

«Такая взрослая уже, моя малышка, — подумала женщина, глядя на неё. — И такая ещё совсем маленькая».

— Ты знаешь, что я уже три месяца переписываюсь с Ибрагимом. Я много тебе о нём говорила. Так вот, мы хотим пожениться.

По лицу матери сложно было что-то понять. Она отвела взгляд в сторону, стряхнула невидимые пылинки с безупречно чистой атласной юбки, ожидая продолжения. Но дочь молчала. Пауза затянулась, и мать наконец должна была её прервать:

— Ну что ж. Ты знаешь моё мнение – я бы хотела, чтобы ты не спешила, конечно. Восемнадцать лет – это прекрасно, ты уже вправе решить такие вещи самостоятельно, понимаю. Но это ещё не тот возраст, когда нужно заводить семью. Я так считаю. Ты имеешь право думать по-другому. Как бы мне ни хотелось устроить что-либо в твоей жизни по-своему – я готова принять твой выбор.

Дочь счастливо улыбнулась, обняла мать и вскочила с дивана, кружась по комнате и щебеча без остановки:

— Я знала, знала! Спасибо, моя любимая! Я прямо сейчас напишу Ибрагиму. Он готов приехать уже на следующей неделе. Потом никах, имам проведёт иджаб и кабуль. Гражданскую регистрацию мы пока делать не хотим, и большой свадьбы тоже не будет. Зачем? Сразу после никаха поедем на Мальдивы. Это и будет мой махр —лучший на свете! Ой... сначала же твоё благословение. Надо столик в ресторане заказать, как думаешь? Или пусть сразу к нам домой приходит?

Глава 2

Вся следующая неделя была посвящена подготовке к приезду жениха – марафет дома, парикмахеры, стилисты, перебор гардероба, покупка подарков

Приятная суета, наполненная ожиданиями простого женского счастья перемежалась бесконечными звонками и разговорами. Женщина вдруг подумала, что у мужчин предвкушение, вероятно, не вызывает такого восторга. Им нужно что-то более ощутимое. А женщины...так ли уж они счастливы в это время или суетой пытаются уйти от своих сомнений?

От гостей, как и от празднования свадьбы и подготовки приданого, как и от обсуждения самого замужества и не стоит ли с ним не спешить, дочка наотрез отказалась. Официально это подразумевало соответствие современным нравам, но на деле Женщине казалось, что дочка заботиться о будущем муже и хочет именно для него упростить всё, что только возможно. «Забота о финансах мужа в ущерб себе? Не рановато ли ты повзрослела, милая моя?»

Ситуацию в целом немного смягчало то, что женщинам нужно было совместно обсудить организаторские вопросы– отель, билеты, чемоданы, плюс вопросы на месте тоже нужно было решать, как и постараться предусмотреть то, что может понадобиться на Мальдивах. Конечно же всё согласовывалось с будущим главой семьи, включая бюждет и оплаты.

Наконец все брони и билеты были оформлены. Осталось три дня до приезда жениха и до самого главного события. Матери хотелось свадьбы, праздника, фаты, гостей. Но что поделать? Она лишь превилигированный гость на этом празднике, так уж пусть всё будет как хочется молодым.

— Мам, я отправила тебе бронь на почту, распечатай, пожалуйста. Мой комп не видит принтера. Похоже снова настройки слетели. Я за водой. Тебе принести? – Дочка устало потянулась и вышла из комнаты.

Женщина оторвалась от своих бесконечных бумаг, открыла лаптоп и пустила на печать полученные документы. Принтер загудел, выплёвая один листок за другим.

— Ну надо же, не проверила — как обычно, куча лишних листов... Так, что нам нужно из всего этого? — Она перебирала листы, бормоча себе под нос. — Вот этот один листок-то и нужен, кажется. Что у нас тут: даты, номер, имена, паспортные данные...

Мать замерла, вглядываясь в листок.

— Ангелина, поди-ка сюда, пожалуйста, - негромко произнесла она и прикрыла глаза тыльной стороной ладони.

— Дочь... Мы, кажется, недостаточно много говорили об Ибрагиме. Точнее о его возрасте. Я так поняла, что вы познакомились в молодёжном чате вашего университета. А тут... Тут его паспорт. Ибрагим старше... меня на десять лет?

Девушка строго и уверенно посмотрела на мать, во взгляде и голосе появилась стальная уверенность.

— Да, но это не имеет никакого значения. Он мудрый, добрый, чудесный человек. И совершенно точно именно с ним я буду очень счастлива. Он не студент, а наш профессор по религиоведению. И есть ещё одно, что ты должна знать. – Ангелина снова опустила на мгновение глаза, но тут же дерзко посмотрела на мать и продолжила. - Я буду его второй женой, но жить мы будем отдельно. Первая жена уже дала своё согласие, хотя мы с ней ещё не знакомы.

В который уже раз за эти две недели в воздухе повисло молчание, которое ничем нельзя было заполнить. Мать продожала смотреть на листки в её руках.

- Извини, что не сказала сразу. Я не хотела, чтобы ты отказала Ибрагиму в благословении. И мне тоже. Я ведь выйду за него, даже если ты будешь против. Он настоящий мужчина, я безгранично его люблю и готова быть рядом всегда. Даже если это будет вопреки мнению абсолютно всех вокруг.

В прямом взгляде её была та особенная непоколебимая уверенность, когда ясно, что решение уже принято и озвучено оно совсем не для обсуждения.

Мать не произнесла ни слова. Незримо согнув плечи, она с прямой спиной прошла в свой кабинете. Дверь за ней закрылась, следом раздались два глухих удара ключа в замочной скважине.

Глава 3

Ибрагим выглядел очень моложаво. При их знакомстве Женщине сначала показалось, что излишний вес и заметная седина добавляют ему возраста.Но открытая улыбка, заливистый, почти юношеский смех и лучащиеся чёрные глаза быстро заставили её забыть о каких-то там цифрах в паспорте.

Он тонко шутил, был вниметлен и предусмотрителен, замечал любой взгляд и жест. Слушал сосредоточенно, отвечал неторопливо, будто сначала пробовал каждое слово на вкус и только потом выпускал его наружу. Безукоризненный английский, учёная степень, прекрасные манеры и спокойная уверенность в собственной неотразимости. Что же ещё можно добавить к его описанию?

Ах да. Самое важное, что бросалось в глаза с первой минуты.

Ибрагим выглядел как благочестивый отец счастливого семейства. Как папа, готовый вот-вот повести под венец дочь.

Только на этом празднике он выполнял функцию жениха.

И вот с ней-то он сочетался значительно меньше.

Глава 4

— Мам... Можешь приехать? Мы развелись, - голос дочери звучал в трубке тихо.

Женщина поднесла ладонь ко рту, заглушая чуть не вырвавшийся стон. Тысячи километров между ними вдруг стали почти невыносимыми.

В памяти матери один за другим вспыхнули редкие кадры их встреч за два года дочкиного замужества. Её гордость за своего праведного мужа, жившего по законам шариата. Тихое счастье оттого, что он просто рядом. Принятие ислама. Мечты о долгой совместной жизни и множестве детишек.

Её девочка мечтала познакомиться с первой семьёй мужа и его четырьмя детьми. Она так хотела наконец переехать из съёмной квартиры в собственный дом – тот, который муж ещё перед никахом обещал подарить ей в качестве махра, чтобы и у младшей жены был «свой угол». Они строили планы когда-нибудь всем вместе, одной большой семьёй, полететь на Мальдивы.

Ничего этого так и не случилось.

М-да...

Сердце матери гулко стучало в груди. Она так молилась о том, чтобы брак её малышки оказался счастливым.

Глава 5

После развода прошло двенадцать лет. Женщина даже и не заметила, как они пролетели.

Ангелина приезжала нечасто. Она осталась в вере: совершала намаз, держала уразу и не поддерживала разговоров о новом замужестве. Через год после развода перестала покрывать голову, одежда стала менее закрытой, хотя по-прежнему оставалась простой.

Мать научилась праздновать новые, важные для дочери праздники и в великие благие дни регулярно отправляла короткие поздравления. В том числе и зятю, как она по-прежнему называла его про себя.

Дочь всегда отзывалась о нём тепло, а мать думала что... что многое может произойти в жизни. Да и зачем терять доброе отношение к человеку, которых однажды стал частью их семьи.

«Eid Mubarak, дорогой Ибрагим! Да будет благословение Аллаха с тобой и твоими близкими!» — написала она ему и в этот раз.

Обычно в ответ приходило такое же короткое пожелание. Но в этот год, слово за слово, у них неожиданно завязалась переписка.

Он написал, что мир полон странных вещей, но главное - чтобы сердце было наполнено радостью и гармонией.

Она ответила, что в переменчивом мире остаётся всё меньше опор. Хорошо, что есть вера.

Он писал о глобальной нестабильности и о том, что это становится нормой.

Она призналась, что всё меньше верить в безопасность – где бы то ни было. И всё труднее надеяться, что что-нибудь изменится к лучшему.

Он ответил, что сейчас всё же лучше, чем было в его детстве, когда взрывы на улице звучали чаще, чем музыка.

Она долго смотрела на эти несколько строк.

Когда-то она читала про его родной Бейрут – древний город, переживший расцветы, войны, голод, разрушения; город, где веками соседствовали разные религии и народы; город, который столько раз пытались сломить, но так и не смогли поставить на колени. Но одно дело читать историю города и совсем другое - увидеть в ней детство не чужого тебе человека.

Ибрагим написал, что каждое воспоминание о прошлом — как соль на ране. И их так бесконечно много, что, если перестать верить, то жить станет просто невыносимо.

Она плакала.

Плакала уже не о человеке, который не сумел дать семейного счастья её девочке, а о мальчишке, для которого сирены и канонада за окном были привычнее спокойного семейного ужина.

Обида за недолгое замужество дочери, наверное, должна была укорениться в сердце Женщины за прошедшие годы. Она тихо жила где-то очень глубоко в сердце. Но рядом с ней вдруг смелее зазвучала новая мысль. И прежняя надежда.

Бейрут разрушали и отстраивали снова.

Может быть, не всё разрушенное обязательно должно оставаться руинами?

И если невозможно прекратить войны во всём мире, то хотя бы в собственной семье можно попробовать восстановить мир?

***ЗА КАДРОМ*** Бейрут

*** ЗА КАДРОМ

Мне пять тысяч лет.

И я знаю Бейрут.

Не спрашивайте, как это возможно. Первые несколько веков я тоже пытался понять. Потом перестал. Человек ко всему привыкает - даже к тому, что все, кого он любит, стареют и уходят. А он - нет.

Я не всегда называл этот город Бейрутом.

Когда я был мальчишкой, здесь были море, светлый известняковый берег и вода, которую доставали из глубоких колодцев. Наверное, поэтому место и назвали Беритом - городом колодцев.

Я хорошо помню вкус той воды.

Освежающая, даже холодная. Чуть сладковатая. Совсем не похожая на воду из бутылок, которую теперь продают в магазинах.

А вот море осталось таким же. Только раньше оно не пахло соляркой и мазутом.

Люди же изменились значительно сильнее. Тогда нас называли финикийцами.

Сначала мы научились строить из горного ливанского кедра корабли, способные уходить далеко за горизонт. От пристани несло кедровой смолой, свежей стружкой и сушеной хамсой.

Наши торговцы возвращались с Кипра и Египта, рассказывали о чужих богах и привозили вещи, которых никто здесь прежде не видел.

Мы тогда были уверены, что открыли мир.

Каждое поколение почему-то уверено именно в этом.

У тех, кто возился с багрянками, руки неделями не отмывались от тёмного секрета моллюсков. А наш пурпур становился дороже золота, и люди сходили с ума от возможности завернуться в кусок ткани особенного цвета.

Мы были искренне уверены, что море принадлежит только нам.

Потом пришли греки. Они не научили нас торговать - это мы умели задолго до них. Они принесли другое: свой язык, Зевса и Посейдона, новый порядок на улицах и удивительную привычку всё называть заново. Берит стал Бери́тосом, потом Лаодикеей. Мы ворчали, что чужеземцы портят город.

Потом появились римляне. Они привезли с собой гладкий мрамор, свои законы и белые тоги. Улицы стали шире, появились колоннады и каменные мостовые, раскалявшиеся к полудню так, что жар чувствовался даже сквозь кожаные сандалии.

Со временем Берит прославился на всю империю своими школами римского права. Его стали называть «матерью законов», и сюда ехали учиться будущие юристы со всего Востока.

А потом наступил июль 551 года.

Я стоял на берегу и видел, как море вдруг осело, зашипело и ушло назад на полверсты, обнажив слизистое дно с затонувшими веслами и ракушками.

Люди выбежали смотреть на это чудо и собирать морские сокровища с самого дна.

А через несколько минут вода вернулась - ледяной всепоглощающей волной.

Позже будут говорить о тридцати тысячах погибших. Я их не считал. Я вытаскивал из песка тех, кого ещё можно было вытащить.

Я тогда думал, что на этом всё кончено. Но у Бейрут уже тогда была привычка возвращаться.

Из Константинополя прислали деньги и приказали поднимать город из камня. Мы поднимали. Другого мы тогда ещё не умели — как, впрочем, и сейчас.

Через несколько лет то, что успели восстановить, снова горело.

А потом пришли арабы.

Вообще за свою долгую жизнь я заметил: все, кто входил в Бейрут с армией, почти всегда были уверены, что останутся навсегда.

Империи почему-то считают, что получают город во владение.

Город же обычно забирает у них несколько слов, пару зданий, блюдо или молитву — и переживает хозяев.

Менялись властители - византийцы, арабы, крестоносцы, мамлюки, османцы, египтяне, французы...

Менялись религии и алфавиты. Церкви становились мечетями и наоборот. Одни деньги на рынках сменяли другие.

Флаги за мою жизнь менялись так часто, что я давно перестал их хранить.

Город как будто соглашался менять всё, кроме собственного имени: Берит, Беритос, Беритус, Байрут, Бейрут – даже разное произношение не смогло исказить его основание.

Прошли века. Город оброс османскими кофейнями, ароматом аниса, стуком костей нардов и балконами с коваными решетками.

Независимый Ливан начал свою историю в 1943 году.

Особенно близок мне был Бейрут пятидесятых и шестидесятых - тогда его стали называть «Парижем Ближнего Востока».

Я помню эти нахальные, яркие годы: трамваи, звон посуды в кафе, запах круассанов вперемешку с дымом кальянов, джаз из открытых окон и горячие споры горожан до самого рассвета.

Женщины в тёмных очках сидели в кафе рядом с мужчинами. Студенты спорили о политике. Из окон звучала музыка. На улицах ещё звенели трамваи — они исчезли в 1960-е.

На Хамре можно было за один вечер встретить профессора, поэта, коммуниста, банкира, французскую журналистку, суннитского торговца, маронитского врача и человека, который представлялся графом, хотя никаким графом, конечно, не был.

Все курили.

Все спорили.

Все знали, как спасти страну.

Никто её не спас.

В 1975 году началась война.

Я уже видел много войн, поэтому сначала не испугался.

Это была ошибка.

Бейрут разрезали - разделили пополам разорванным асфальтом.

Так появилась линия, которую назвали Зелёной.

Странное название для места, где убивали людей.

Но спустя годы она действительно стала зелёной. Там, где перестали ездить автомобили и ходить люди, растения захватили улицы. На фотографиях военного Бейрута эта бывшая городская территория действительно выглядит почти заросшей.

Я жил на западной стороне. Мой лучший друг Жорж — на восточной.

Мы знали друг друга сорок лет. До войны он был просто Жоржем. Потом оказалось, что он христианин. А я, оказывается, мусульманин.

Странно, что нам понадобилась война, чтобы это выяснить.

Однажды он позвонил мне.

— Ты жив?

— Пока да.

— И я.

Это был весь разговор.

Мы не виделись восемь лет. Когда встретились, оба сначала сделали вид, что ничего особенного не произошло. Так часто делают мужчины. Потом Жорж заплакал. Я тоже.

Война закончилась в 1990-м.

И снова произошло то, что происходило здесь всегда.

Кто-то вынес столик на улицу.

Кто-то открыл кафе.

Кто-то покрасил стену.

Кто-то женился.

Я смотрел на молодых и думал:

Вы серьёзно? Здесь? После всего?

А потом вспоминал людей после 551 года.

Конечно здесь. Где же ещё?

Четвёртого августа 2020 года я был дома.

В 18:08 мир вдруг изменил форму.

Сначала пришёл звук.

Потом воздух.

Потом стекло.

Я прожил пять тысяч лет, но такого удара не помню.

На следующий день я вышел на улицу. Я ожидал увидеть только разрушение. А увидел девушку лет семнадцати. Она подметала стекло. Рядом парень вытаскивал из проёма обломки оконной рамы.

Никто им не приказал. Они просто пришли. Я стоял и смотрел на них, пока девушка наконец не сказала:

— Дедушка, если хотите помочь, возьмите веник.

Дедушка. Я чуть не рассмеялся.

— Хорошо, — сказал я и взял веник.

Сегодня я сижу на скамейке у Голубиных скал - Рауше.

Вечернее солнце опускается в море, окрашивая воду в тот самый финикийский пурпур. Внизу шумит прибой, сверху тянет кофе с кардамоном.

Рядом мальчишка держит горячий, подкопчённый на углях початок кукурузы и дует на обожжённые пальцы.

Из чьей-то машины неподалёку доносится Файруз.

Я уже видел этот город финикийским, римским, византийским, арабским, османским, французским.

Видел языческим.

Христианским.

Мусульманским.

Видел его богатым настолько, что люди верили в собственное бессмертие.

И бедным настолько, что они продавали фамильное золото, чтобы купить еду.

Видел, как его дети убивали друг друга.

И как незнакомые люди вытаскивали друг друга из-под камней.

Поэтому, когда кто-нибудь говорит мне:

- На этот раз Бейруту конец! –

я никогда не спорю.

За пять тысяч лет я научился не спорить с людьми, уверенными, что они первыми увидели конец света.

Я просто прихожу сюда вечером.

Смотрю на море.

Жду.

Рано или поздно кто-нибудь открывает рядом маленькое кафе.

Ставит два стула.

Варит кофе.

И Бейрут начинается сначала. ***

Глава 6

Ибрагим написал на следующий день снова. Женщина ответила.

В этой переписке в её мыслях впервые за долгое время рядом с привычным отчаянием начали появляться робкие вера и надежда.

Она поделилась с зятем тем, что накопилось за последние два года. Бывший муж недавно умер, оставив после себя не столько наследство, сколько клубок нерешённых дел: долги, невыплаченные налоги, плохо контролируемые организации.

Когда-то часть бизнеса и имущества они сознательно оставили в совместном владении. Так казалось разумнее: меньше расходов, проще контроль, да и «деньги должны оставаться в семье», как любил повторять отец её дочери.

После его скоропостижной смерти то, что годами казалось надёжным и мудро устроенным, начало рассыпаться. Женщине пришлось взять на себя финансовые, юридические и наследственные вопросы, по возможности ограждая от них дочь.

Последствия оказались куда серьёзнее, чем она ожидала. Большая часть имущества и бизнеса была связана общими обязательствами, поэтому после его смерти отделить его долги от её собственных оказалось почти невозможно.Проценты и пени росли, бумажной и судебной волоките не было ни конца ни края.

Женщина справлялась. Маневрировала. Пересматривала варианты. Продавала ликвидные активы, брала новые займы, закрывала одни обязательства за счёт других.

И всё бы ничего, если бы впереди был хоть какой-нибудь просвет.

Но из более-менее определённого впереди маячила только операция, которую врачи настойчиво рекомендовали сделать в течение ближайшего года. Окончательно снять подозрение без гистологии было невозможно. Цитология дала результат, который Женщине очень хотелось опровергнуть, а врачам - перепроверить, чтобы исключить онкологический процесс.

О болезни она никому не рассказывала.

Не стала говорить и зятю, хотя переписка становилась всё теплее и откровеннее.

— Вот так странно всё сложилось. Много воды утекло за двенадцать лет. Наладится. Всё наладится, - женщина утешала то ли себя, то ли бывшего зятя.

Ответ пришёл почти сразу.

— Позволь мне помочь, пожалуйста. Я могу. Я всё-таки мужчина. Не должно быть так, чтобы женщина одна несла всё на своих плечах. Мы, мужчины, многое в жизни делаем неправильно, но наши женщины не должны из-за этого страдать. Давай встретимся. Посмотрим документы, спокойно поговорим и подумаем, что можно сделать. Мы ведь не чужие люди. И никогда ими уже не будем. Ты всё равно остаёшься моей семьёй. Мы ведь и по шариату остаёмся махрамами, правда? Позволь мне просто быть рядом и помочь так, как я могу.

Женщина задумалась.

Два года бесконечной суеты. Два года попыток разрешить вопросы, которые только всё глубже затягивали её в долговую и эмоциональную яму.

Трижды она приезжала в аэропорт и трижды возвращалась домой, так и не вылетев: запрет на выезд снимали после погашения одних долгов — и почти сразу накладывали вновь из-за других.

Она платила — постоянно, бесконечно, — но долгов словно не становилось меньше. Вся недвижимость была распродана, текущая зарплата уходила на проценты и пени, а основные суммы кредитов и просрочек как будто бы и не уменьшались.

И ещё операция. Безусловно, её нужно делать. Но на какие деньги?

Женщина давно не рассчитывала ни на чью помощь. Все, кто мог, уже помогли чем смогли.

И вдруг – этот неожиданный просвет.

А если Ибрагим действительно может помочь?

Может, ему до сих пор неловко за развод. За квартиру, которую он когда-то обещал её дочери в качестве махра, да так и не подарил. Может быть, это его щедрый жест — способ сделать для матери бывшей жены то, чего он когда-то не смог сделать для самой жены?

Способ извиниться?

Или попытка снова приблизиться к их семье?

Глава 7

В Стамбул она летела почти как на праздник.

Дочка попросила передать Ибрагиму привет.

И где-то уже не так глубоко снова затеплилась надежда о большой семье, о спокойном устойчивом счастье. О маленьких ножках, топот которых она ещё надеялась когда-нибудь услышать.

Операцию тоже можно будет сделать.

Пока всё не так критично. Болезнь даже не подтверждена окончательно.

Вот только побыстрее бы прошла эта невероятная усталость. Постоянный озноб. И худоба, которую уже трудно назвать стройностью.

Но генетика и косметика пока успешно справлялись с видимой частью проблем — Женщина выглядела значительно моложе своих пятидесяти двух.

Ибрагима она узнала сразу.

Казалось, он и вовсе выглядел моложе, чем четырнадцать лет назад. Подтянутый, лёгкий в движениях, хотя уже почти совсем седой. Волосы всё так же чуть взлохмачены, словно он только что случайно взъерошил их рукой. Та же открытая светлая улыбка. Тот же чистый мальчишеский смех.

Они обнялись как родные люди, которые не виделись миллион лет.

Впрочем, примерно так и было.

Им предстояло провести вместе три дня. Женщина была уверена: будет много прогулок, долгих разговоров и той душевной близости, которая порой сохраняется между людьми вопреки времени, расстояниям и всему, что было в их жизни.

Ибрагим снял уютную квартиру в центре Стамбула – с балконом и двумя отдельными спальнями.

Фотографии этой квартиры он отправил ещё за месяц до их встречи.

Сначала Женщина смутилась. Жить в одной квартире с бывшим зятем? Как-то... странно.

Она долго набирала сообщение, стирала, переписывала, снова стирала. В итоге получилось что-то невнятное про приличия, неловкость и необходимость, наверное, найти другое жильё.

Сумбурно. Коряво. Но она всё-таки отправила.

Ответ Ибрагима был спокойным: «Я всё понимаю. Но думаю, мы нарушаем какие-то приличия. Ты же махрам. Я бы, наверное, даже спокойно мог сделать тебе массаж — и не видел бы в этом ничего странного. Если захочешь жить отдельно или отменить поездку — просто скажи».

От его слов ей стало ещё неудобнее.

Ну что за нелепые подозрения?

Кто вообще дал ей право — пусть даже мысленно — обижать беспочвенными подозрениями человека, от которого она видела только добро?

«Ну что ты за женщина такая? Что за непотребные мысли? Вы же почти родственники. Муж и жена могут стать бывшими. А тёща - разве бывает бывшей?»

Привычка разговаривать с собой - иногда мысленно, иногда вслух - появилась у неё лет десять назад. Многое из того, что нельзя было сказать никому, Женщина прогоняла через свой «внутренний совет критичных директоров», как она сама называла такие селф-монологи.

Совет директоров не отличался ни деликатностью, ни тактом.

Обычно он был просто беспощаден.

Она написала Ибрагиму ещё раз, извинилась, поблагодарила и подтвердила дату поездки.

Зять помог занести чемодан в её спальню – большую, просторную, с выходом на балкон. Себе оставил комнату поменьше.

— Пошли поужинаем? Потом купим немного продуктов. В следующий раз давай приготовим сами и побудем дома. Мне очень хочется с тобой говорить, гулять, а не тратить всё время на рестораны. И вообще, смотри, - он открыл свой чемодан, - я всегда вожу с собой специи, особые крупы и всё необходимое для вкуснейшего кофе. Со мной не пропадёшь, да?

Ибрагим улыбался и вытаскивал одну за другой баночки и пакетики — подписанные, аккуратно упакованные, немного затёртые от частых путешествий.

В кафе неподалёку их быстро обслужила молоденькая официантка.

Она несколько раз посмотрела на них с каким-то особенным, уважительным интересом, и Женщине на мгновение показалось, будто во взгляде девушки мелькнуло:

«Вот бы и мне так, когда стану постарше».

Женщине немедленно захотелось как-нибудь между делом сообщить, что они вообще-то родственники.

Не пара.

Но подходящих слов не нашлось.

«Да и ладно. Кому какое дело, в конце концов?» — устало подумала она и взялась за меню.

***ЗА КАДРОМ*** Чай

*** ЗА КАДРОМ

Девушка тем временем украдкой рассматривала пару за столом.

Мужчина так похож на папу... Не лицом, а тем, как сидит, немного подавшись вперёд, как внимательно слушает женщину напротив. Папа тоже умел так слушать. Правда, только чужих.

А женщина приятная, но тревожная какая-то. Худая совсем. И есть в ней что-то такое, отчего хочется не рассматривать её, а просто подойти и прижаться без слов к её хрупкой груди.

Она напоминает чем-то маму.

Мамочка моя... Как же мне без тебя тоскливо. Семь лет уже, а я так и не удалила твой номер из контактов. Иногда листаю список, дохожу до «Anne» и иду дальше.

Глупость, конечно. Ты же не позвонишь. И не снишься даже. Но рядом - почему-то я всегда чувствую, что ты рядом. Особенно здесь, на работе.

Ты ведь всю жизнь говорила, что турка можно лишить чего угодно, только не чая. Даже когда денег почти не было, у нас на плите всегда стоял чайник: снизу кипяток, сверху крепкая заварка. И эти твои бесконечные тонкие стаканчики — ince belli.

«Смотри, какая талия, — смеялась ты, поднимая стакан на свет. — Мне бы такую».

У тебя и была такая. До болезни.

Теперь я сама весь день разношу эти стаканчики незнакомым людям. Иногда смешно: за смену чаю через мои руки проходит столько чая, сколько ты, наверное, не выпила за всю жизнь.

Хотя нет. Ты бы справилась с любым количеством чая.

Девушка улыбнулась и машинально протёрла край подноса салфеткой.

После твоих похорон соседки несколько дней носили нам еду. Я тогда злилась. Мне казалось ужасным, что можно вообще есть, когда тебя больше нет.

На кухне появлялись кастрюльки, тарелки, хлеб, börek, суп. Кто-то приготовил халву. Этот запах я потом несколько лет ненавидела.

Масло, мука, сахар.

Так пахла смерть.

А потом однажды сама заказала халву в кафе - просто потому, что вдруг захотелось сладкого. Съела ложку и неожиданно вспомнила не похороны.

А тебя.

Ты стояла у плиты в своей старой любимой домашней кофте и сердилась, потому что я опять таскала из сковороды горячую сладкую массу и обжигала пальцы.

Вот ведь память какая странная. Можно семь лет стараться не есть халву, чтобы не вспоминать тот страшный последний день - а потом одна ложка возвращает совершенно другой твой образ.

Такой живой. Родной.

Папа теперь живёт отдельно. Мы сильно отдалились после твоих похорон. Я долго обвиняла его, знаешь? Мне казалось, ты так рано умерла потому, что он тебя не берёг.

Ты не работала официально.

«Моя жена не работает» - так он всем говорил.

Не работает...

А я вообще не помню, чтобы ты сидела вот так, как я сейчас, в ожидании, пока работает кто-то другой.

Дом, мы, бабушки, покупки, кухня, приборки, гости, праздники.

На Рамазан-байрам ты умудрялась приготовить столько еды, словно собиралась накормить половину Стамбула. Потом заставляла нас разносить соседям сладости, хотя половину этих соседей терпеть не могла.

— Праздник отдельно, характер отдельно, — говорила ты.

Я тогда смеялась. А теперь понимаю.

Наверное, вообще слишком многое начинаешь понимать, когда уже некому об этом сказать.

Девушка снова посмотрела на женщину за столом.

Та улыбнулась мужчине, но улыбка исчезла раньше, чем он успел ответить. Потом она машинально обхватила себя руками, словно замёрзла.

Мама тоже так делала. Особенно в последние месяцы.

Нет, хватит.

Не надо придумывать чужим людям собственные болезни. У каждого за столом своя история, а официантке полезнее знать только номер заказа.

С кухни звякнул колокольчик.

- Masa on iki!

Двенадцатый стол. Их стол.

Девушка подошла к раздаче и взялась обеими руками за тяжёлый медный поднос. По краям он был прохладным, но в центре уже нагрелся от двухъярусного çaydanlık: в нижнем, большом чайнике кипела вода, а в верхнем, маленьком, настаивалась крепкая заварка.

Рядом стояли два тонких хрустальных стаканчика - ince belli. Чай в них был тёмным, густо-рубиновым – того самого оттенка, который здесь называют tavşan kanı, «заячья кровь».

Мама всегда говорила:

«Чай не терпит спешки. Если наливаешь быстро, заварка мутнеет, а в душе поселяется суета».

Мама всегда наливала папе первому. Спрашивала тихо:

«Тебе посветлей или покрепче?»

А папа даже головы не поднимал от газеты или чертежей, просто буркал:

«Как обычно».

И мама улыбалась. Не обиженно, а как-то сочувственно, будто заранее прощала ему эту глухоту.

Официантка взялась поудобнее и привычно подхватила поднос двумя руками.

Мужчина сидел, откинувшись на спинку плетеного кресла, с той же тяжёлой, властной привычкой занимать собой всё пространство вокруг, что была у её отца. Такие же широкие, узловатые пальцы с плоскими, аккуратно подстрижеными ногтями.

Сейчас он не смотрел на свою спутницу - его взгляд лениво скользил по прохожим за стеклом.

Девушка поставила чай на стол.

— Elinize sağlık, - тихо произнесла женщина по-турецки и чуть наклонила голову.

«Пусть ваши руки будут здоровы» — старое, теплое спасибо за еду и заботу.

Эти слова, сказанные тихим, чуть сиповатым голосом, неожиданно ударили девушку прямо под рёбра.

Мама тоже часто так говорила. Пекарю, вынесшему горячий хлеб. Соседке, угостившей чем-то в праздник. Папе, когда тот что-нибудь чинил дома. Ей самой, когда она впервые приготовила ужин без её помощи.

Девушка замерла на секунду.

В горле пересохло.

— Afiyet olsun, - ответила она едва слышно и отступила на шаг, прижимая пустой поднос к фартуку.

Медь уже остывала.

Но круглый влажный след от стакана всё ещё блестел на её поверхности. ***

Глава 8

Вечером Ибрагим разжёг камин.

Она поплотнее закуталась в плед и пододвинулась к теплу — её снова морозило. Озноб ненадолго исчезал только во время приливов, на несколько секунд, и возвращался снова. Она уже не понимала, что изматывает сильнее: пронизывающий внутренний холод или всепоглощающий жар — непредсказуемый вестник менопаузы, поднимающийся будто из самых глубин тела и добирающийся до кончиков её длинных, истончившихся волос.

— Ну давай, рассказывай! Мне не терпится всё узнать про тебя и Ангелину! – зять устроился напротив и внимательно вгляделся в её лицо. - Ты такая худая стала. И вообще очень изменилась. Знаешь, выглядишь реально на двадцать пять, а не пятьдесят два. Как тебе это удаётся?

Он заливисто засмеялся.

Она рассмеялась вместе с ним, чувствуя, что не хочет рассказать оставшуюся часть правды. Было бы несправедливо перекладывать на него ещё и тревогу о своём здоровье. Он и так делает слишком много.

Стоило похудеть — и теперь на это можно списать всё: осунувшееся лицо, усталый вид, болезненную хрупкость. Одна добрая знакомая на днях при мимолётной встрече бросила: «Что-то я не пойму — то ли ты похудела, то ли просто глаза ввалились?»

Наверное, найдутся среди её окружения те, кто думает примерно так же. Просто не все всё говорят вслух.

— И всё-таки ты совсем другая, - продолжил Ибрагим. – Странное ощущение. Ты на свадьбе четырнадцать лет назад, ты на нашем отдыхе на Мальдивах и ты сейчас - будто три совершенно разных человека!

«Так это и есть три разных человека, дорогой мой друг», - подумала она.

Вслух сказала:

— Да, время идёт, мы меняемся. Не молодеем, прямо скажем. Но хорошо, что нам, женщинам, дозволено краситься и вводить всех вокруг в заблуждения относительно собственного возраста.

Она устало усмехнулась. Говрить не хотелось. Слова куда-то исчезали, сосредоточиться не получалось. Так хотелось спать.

И чтобы никого рядом. Но надо общаться. Надо найти на это силы.

— Ну расскажи, пожалуйста, всё по порядку. Как так вообще получилось с твоим мужем? Вы же давно развелись? Почему все долги оказались на тебе?

Ибрагим, похоже, её усталости не замечал.

— Да что рассказывать... Да, ты правильно помнишь: развелись мы ещё когда дочери было чуть больше года. Но связь поддерживали, конечно. Не чужие ведь. Несколько бизнесов были оформлены на меня, квартиры, дом, земля под коммерческое строительство. Оптимизация внутрисемейных расходов – назовём это так.

— А можно совсем личный вопрос?

Она кивнула.

Что ж, скелеты из шкафов когда-нибудь всё равно приходится доставать.

— Ангелина говорила, что вы в молодости так любили друг друга, что об этом чуть ли не семейные легенды ходили. Как он тебя добивался, как ухаживал. Почему вы всё-таки развелись? Как вообще можно было отпустить такую женщину, как ты?

Когда-то ей было настолько больно, что она не то что говорить – даже думать себе об этом не позволяла.

Любимая фраза Скарлетт из «Унесённых ветром» помогала просто выживать:

«Я подумаю об этом завтра».

— Всё просто и банально. Иззмены. Как у многих в те смутные перестроечные годы, наверное.

Она придвинулась ближе к огню и протянула к нему коченеющие пальцы.

— Ну как можно было изменить такой женщине? Нелепо и глупо. Ты видела вообще что это за женщина?

Ибрагим недоумённо развёл руками.

— Там была не одна женщина. Нас было шестеро. Одновременно. И началось всё ещё задолго до нашей свадьбы. Несколько лет он так жил.

Она произнесла это и вдруг подумала, что впервые в жизни рассказывает о когда-то сокровенном так буднично.

Зять подскочил на диване и выставил перед собой обе руки, загибая пальцы.

– Ты сейчас серьёзно? Шесть женщин одновременно? Шесть? Как он вообще это организовал?

Случай явно его развеселил.

— Шесть? Одновременно? Даже у меня такого не было, — заключил он наконец и снова опустился на диван.

Она понимающе улыбнулась. Ну конечно. Герой-мужчина.

Почему-то почти все немногочисленные вовлечённые в этот секрет люди реагировали примерно одинаково. Мужчина в подобных историях - герой-любовник. Женщину при тех же обстоятельствах назвали бы совсем другим словом. Из пяти букв.

Женщина вдруг с удивлением прислушалась к себе. Она ничего не чувствовала к умершему мужу.

Совсем ничего.

Даже раздражение из-за долгов и всех проблем, оставшихся после него, куда-то исчезло.

Её бросило в жар. Или это снова приливы?

— Он умер тихо и неожиданно. Оставил на полпути кучу недоделанных дел и имущество, которое очень быстро разобрали компаньоны. Родным - сестре и дочери, как ближайшим наследникам – остались долговые обязательства.

— Вот это да! По твоей истории роман писать можно. Шесть женщин одновременно! Ну мужик! Ну хорооош!

Ибрагим смеялся совершенно искренне.

Кажется, последнюю фразу он вообще не услышал.

— Ну а ты-то сам как? Что у тебя произошло за эти годы? Как семья, дети?

Ей всё меньше хотелось разговаривать. Хотелось свернуться под пледом и уснуть.

Огонь в камине перестал греть.

— Сейчас у меня две жены. Начну с этого. Одной двадцать пять, она живёт в Румынии. Мы довольно часто видимся. Она такая...

Он на секунду прикрыл глаза.

- Сколько бы я сейчас ни сказал - всё будет мало. В общем, она заслуживает отдельного рассказа. Не спеши, всё узнаешь.

Ибрагим словно предугадал её вопрос, по-своему истолковав удивлённый взгляд.

— Зовут Марья-а-ам, — протянул имя, будто пробуя его на вкус.

Женщине показалось, что взгляд его стал каким-то маслянистым, пальцы чуть растопырились, и в воздухе вдруг почти физически пахнуло похотью.

— Есть ещё одна. Помоложе.

Он замялся.

«Про возраст не дополнил», - машинально отметила Женщина про себя.

- Она из Косово. Мы только-только узнаём друг друга, никах был меньше месяца назад. Она через три дня сюда приедет. Не совсем сюда, конечно. Я для неё... вернее, для нас снял другую квартиру неподалёку. С одной спальней. Побольше. Намного побольше этой.

Он снова странно улыбнулся.

«Вот сейчас он выглядит на свои шестьдесят с плюсом. Даже чуть старше», - подал голос кто-то из её внутреннего совета директоров.

— Подожди... А первая жена? Дети? Дочка всем привет передавала, спрашивала, как они.

— С первой женой я развёлся несколько лет назад. Старшая дочь узнала про мою вторую жену — та вообще сумасшедшая была, ты удивишься — и рассказала матери. Все были в шоке!

Он искренне рассмеялся, смешно сморщив нос, и на мгновение снова стал тем молодым мужчиной с благородной сединой и мальчишеским блеском в прищуренных глазах.

— Пришлось во всём сознаться. Ух, как это было непросто! Но потом мне стало гораздо легче. Спокойнее. А жена так и не смогла с этим смириться и попросила развода. Я шесть раз её уговаривал. Шесть! Но она всё же настояла.

Женщина подумала, что число шесть и в его жизни сыграло свою роль.

— Это произошло из-за моей дочери? Ты ведь ещё когда иджаб делал (прим. предложение брака) - до кабуль – лично мне говорил, что жена не против. Что познакомишь Ангелину с семьёй, что все будут рядом жить, праздники вместе отмечать...

— Нет-нет! Вы вообще ни при чём. Это было не тогда. Ангелина стала моей третьей попыткой завести вторую жену. Я действительно собирался сказать первой жене, но так и не сказал. Да... ведь я их так и не познакомил.

Он задумался.

- Как-то не нашлось удобного случая. Но, в общем-то, я же ничего не нарушил. Тогда, по нашему законодательству, согласие первой жены для второго брака не требовалось. И для третьего или четвёртого – тоже, если мужчина так решит.

Он смотрел на огонь.

— Нет у нас жёсткого шариатского требования, чтобы жёны лично друг друга знали. Они ведь состоят в браке с мужчиной, а не между собой, правильно? Брак — это договор, основанный на привязанности, милосердии и спокойствии. В каком-то смысле с моей стороны даже было милосерднее промолчать.

Ибрагим подогнул под себя одну ногу и подкинул полено в камин.

— Значит, не такой уж я плохой мальчик, - добавил он уже без улыбки.

Женщина тоже смотрела на языки пламени и совершенно не понимала, что здесь можно ответить.

— Интересно, интересно... – оживился её внутренний совет директоров.

- То есть всё это – акт милосердия?

- Подождите. Он ведь говорит что ничего не нарушил.

- Законность и честность – вообще-то не одно и то же.

- А кто сказал, что он обязан был всё рассказывать?

- Его жёны, например.

- Они сами не спрашивали наверное.

- Так, тихо, — вмешалась Женщина. – Не галдите. Я пока ничего не понимаю.

- А по-моему, начинаешь понимать, — отозвался тихий голос.

Ибрагим прервал молчание.

— После развода с Ангелиной у меня почти сразу появилась ещё одна жена. Четвёртая по счёту. Даже рассказать про неё особо нечего. Всё было недолго. Я быстро устал и дал ей развод. Но она оказалась к этому не готова.

В уголках его глаз совсем не к месту мелькнули смешинки.

- Она стала меня доставать. Я её везде заблокировал, а она написала моей старшей дочери. Ума не приложу, откуда она её контакт взяла. Дочь рассказала матери. Ну и всё начало всплывать. Так мы с первой женой и разошлись.

Поленья потрескивали в камине.

За окном заметно стемнело.

«Пора бы свет включить», - подумала Женщина.

Но вставать не хотелось.

- Сейчас дети уже выросли. Четверо внуков у меня! Старшая дочь непокрытая ходит, стыдно сказать. А младшая – моя гордость. Сын у меня обеспечение для матери. Заботливый. Приятно. Первая жена до сих пор общается с моей матерью. Думаю, жалеет о разводе.

Он помолчал.

- Может, и правда жалеет.

И он снова неотрывно смотрел на самое светлое, что оставалось в комнате – на угасающие языки пламени между рассыпающимися в пепел почерневшими поленьями.

— А ты сам не жалеешь? Столько лет вместе дети, внуки... Разве тебе не хотелось бы встретить старость с ней?

Женщина всё-таки произнесла вопрос, который гремел у неё в голове.

- Я помню, как ты рассказывал, какая она замечательная. Как моя дочь быстро найдёт общий язык с твоими близкими. Как они будут рады принять её в семью.

— Хочешь чаю?

Он ответил вопросом и, пождавшись её кивка, пошёл на кухню.

Женщинаа через силу поднялась и пошла следом.

Неловко сидеть, пока мужчина готовит чай.

Совет её директоров тем временем продолжил эстренное заседание.

- Очень удобный ответ на вопрос про жену.

- Может, он просто захотел чаю.

- Конечно. Мужчины всегда внезапно хотят чаю, когда разговор становится интересным.

- Не передёргивай.

- Я вообще молчу.

- Ты никогда не молчишь.

- Господи, да замолчите вы все, — попросила Женщина.

На несколько секунд наступила тишина.

Руки её тем временем автоматически мыли чашки.

Но заседание, разумеется, продолжилось.

- То есть годами создавать для нескольких женщин разные версии одной и той же жизни - это теперь милосердие?

- Ты уже это говорил, не повторяйся. Мы ведь не знаем всех обстоятельств.

- А женщины, значит, знали все обстоятельства?

- Он же сказал: шариат не нарушен.

- Шариат и порядочность — одно и то же?

- Ну вот опять одно и то же! А ты специалист по шариату?

- Нет. Поэтому и спрашиваю.

- Хватит, — снова вмешалась Женщина. — Я действительно не знаю всей его жизни.

- Ты и свою-то не знаешь!

Спор продолжался где-то внутри сам по себе. Сил ни соглашаться, ни возражать у неё уже не было.

Что-то в животе сжималось всё сильнее.

«Что вообще есть хорошо и плохо? Не может он быть таким. Наверное, я чего-то недопонимаю».

- Конечно, недопонимаешь.

- А может, наоборот, наконец начинаешь понимать?

«Я не знаю всей его жизни, — упрямо думала Женщина. - Как говорится, не прошла путь в его туфлях. Он истинно верующий человек. Праведный мужчина. Не станет же он сознательно делать то, что противоречит законам Всевышнего».

Совет директоров промолчал.

— А потом я нашёл в Интернете ещё одну не менее странную даму, - продолжал Ибрагим. - Мы только пожениться успели, а она уже начала что-то требовать. Сцены устраивала, манипулировала. Она ещё более сумашедшая оказалась. То кошек в дом притаскивала, то собак. Я у неё в гостях, а она неизвестно с кем сюсюкается.

Он разлил кипяток по чашкам.

— Тебе покрепче или как?

Пакетик мерно опускался и поднимался, превращая воду в ароматный тёмно-янтарный напиток.

Женщина почувствовала аромат чего-то фруктово-сладко-приторного, но никак не могла вспомнить, что именно он ей напоминает.

- У меня, понимаешь, очень высокое либидо. Очень. Не знаю, говорила ли тебе дочка, почему мы развелись?

Он взял обе чашки и вернулся в комнату.

Уселся на диван, подвинул ей вторую кружку и снова привычно подогнул под себя ногу.

Женщина опустилась в кресло.

Плед остался на спинке.

Вместе с первым глотком чая по телу прокатилась горячая волна.

«Манго. И ещё гуава, кажется», - наконец вспомнила она и покачала головой в ответ на его вопрос.