Находка

Глава 1

Филлип стоял у окошка с маленькой чашкой кофе в руках. Погода была тяжёлой. Штормило. Над океаном клубилась взбитая высокими волнами соль. Холодно было даже ему. Всю ночь он проспал в свитере и теперь тоже не снимал его: тонкие деревянные стены защищали от внешнего мира очень условно. В домике на самом берегу океана гулял влажный сквозняк. По окну ползли душные, тяжёлые капли. А за окном, почти теряясь в дымке, сидел кто-то. Смотрел вниз, свесив голову между колен, и на нём не было даже куртки.

Рыбак? Едва ли. Те не ходят к воде раздетыми.

Турист? А что же ему тогда так плохо?

Рабочий с солевых ферм? Далековато забрался. А может быть, он пришёл топить свою лодку? Отпустить её умирать?

Нет. Едва ли. Просто кто-то усталый.

Филлип не мог отвести взгляд от сутулых плеч. Поэтому он допил одним глотком кофе, натянул дождевик, взял с гвоздя у двери второй (чёрт его знает, чей) и вышел на улицу. В лицо швырнуло ледяными каплями, содранными ветром с далёких волн.

Осень, подумал Филлип. Теперь так будет долго.

По мокрому песку идти было тяжело. Он лип на ботинки, проваливался, оплывал под ногами. Ветер толкал в бок. Он знал, на что шёл, когда поселился у самого океана. Не знал только, как часто сюда будут таскаться люди. Какая-то старуха даже взялась носить ему домашнее печенье. Думала, что Филлип — несчастный вдовец, бегущий от своего горя. Старухи любят присочинить. Он не развеивал её фантазий. Ей осталось ещё почти десять лет. Долгая скучная жизнь. Пусть развлекает себя чужой драмой. От него не убудет.

Человек впереди был всё ближе. Теперь Филлип видел, что его волосы налипли на мокрый лоб. А ведь дождя не было. Только волны, разбитые и разбросанные ветром по всему побережью. Так далеко, так просторно. Филлип любил эту безбрежность. Она его понимала.

Чем ближе Филлип подходил, тем больше вопросов вставало. На камнях сидел не рыбак и не рабочий. Кто-то молодой. Да почти мальчишка по его меркам. Впереди у парня ещё три четверти жизни. Значит, он пришёл не умереть. Это хорошо. Нет ничего весёлого в смерти. Смерть только добавляет пустоты. Вчера был человек, а сегодня — пустое место, пучок увядших возможностей. Бесконечная череда всего того, что никто уже не сумеет прожить. Этот, на камнях, будет жить долго для человека. Значит, Филлип не зря прихватил дождевик.

И всё же, что этот парень здесь делал?

— На. Возьми плащ.

Филлип протянул ему дождевик, не подходя слишком близко. Парень обернулся на него не сразу. Губы у него были такими синими, что на мгновение мужчина подумал, что опоздал.

— Возьми плащ. Холодно.

Парень криво усмехнулся и отвернулся. Снова повесил голову. Чёрт.

Филлип выдохнул и подошёл к нему. А ведь мальчик уже даже не дрожит. Он набросил на него плащ.

— Пойдём ко мне. Согреешься.

Парень снова поднял глаза. Злые какие-то. Как у той собаки из переулка. Только та худая и уже совсем скоро сдохнет. А этот ничего. Выживет.

Филлип положил руку ему на плечо.

— Встать сможешь?

— Чего тебе надо?

Мужчина выпрямился и выдохнул. Что ему надо? Очень мало чего. И всё это уже было у Филлипа в достатке.

— Мне надо, чтобы ты встал и пошёл за мной.

Парень выплюнул грязное ругательство. Оно почти потонуло в шуме волн. Филлип промолчал, глядя в песок. Тащить парня силой не хотелось. Бросить? Можно было. Но почему-то тоже не хотелось. Он вздохнул и поднял взгляд на океан.

— Скоро начнётся шторм.

— И чего?

— Ты замёрзнешь здесь.

— Тебе какое дело?

Филлип вздохнул.

— Раз.

Парень ощерился.

— Чего «раз»? Отвали!

— Три.

Филлип нагнулся и схватил парня за воротник футболки. Вздёрнул резким движением, поднимая на ноги, а потом закинул на плечо и понёс, мысленно ругаясь на серый песок. Парень дёргался и бил его в спину. Бешеный щенок. Ещё немного, и он насидел бы себе пневмонию. Может, он уже довёл себя до неё. И всё равно сопротивляется. Зачем?

У дома парень наконец выдохся. Перестал дёргать ногами и пытаться кусаться. Даже снова начал дрожать. Филлип поставил его на ноги и крепко прижал к боку одной рукой, распахивая второй дверь. Парень вяло опирался на него и внутрь почти что ввалился, а не вошёл. А ввалившись, сполз на пол и хлюпнул носом.

Мужчина запер дверь и посмотрел на него сверху вниз.

— Раздевайся. Обсушишься.

Парень стянул плащ — и тут же уронил руки. Филлип присмотрелся к нему. Мокрый, синий. Словно выброшенный океаном на берег и забытый там.

— Ладно. Помогу.

За стеной громыхнуло. Наконец начинался шторм.

Раздеть парня оказалось несложно: одежды на нём толком и не было, а силы на сопротивление иссякли ещё по дороге к дому. Филлип просто вертел его, поднимая то руку, то ногу, а потом отправил на разложенный с ночи диван, где укутал в тяжёлое, колючее покрывало. По известной привычке всё замечать отметил узкую ссадину на шее, но спрашивать ничего не стал: толку-то? Вместо этого пошёл разогреть уху. Воды там больше, чем трески: самое то для мальчишки, решившего заморозить себя на берегу океана. Подумав, мужчина щедро насыпал перца в бульон. Пускай греется — изнутри и снаружи.

Вливать в парня суп пришлось самому: у того слишком гуляли руки. Да и зубы тоже: он стучал ими так, что даже Филлип удивился. И всё же он накормил свою находку. Даже добавил сверху маленькую чашку сладкого кофе, от которого парень моментально уснул. Тогда Филлип добросил веток и дров в камин и устроился в кресле с пледом и книгой: оставлять парня не хотелось. Кто его знает, в каком состоянии он очнётся. Лучше присмотреть.

Чтение не шло. Он сидел, закинув ногу на ногу, и то опускал глаза на выцветшие строки, то переводил взгляд за окно, где бушевали молнии. Красиво. Красиво, как всегда. Потом взгляд скользил к спящему. И Филлип думал: парень завтра уйдёт. И всё снова будет нормально. Он снова сможет читать и засыпать на своём диване. А этот пойдёт домой. И будет переходить на другую сторону дороги, если они случайно встретятся в городе. И каждый будет этим доволен. Ведь так это работает у людей?

Может, и так. У Филлипа же и его находки всё вышло иначе.

***

Парень проснулся к ночи, когда дрова уже прогорели и дом был куда как теплее обычного. Сел, лохматый и потерянный. Попросил воды. И как только Филлип коснулся его пальцев, передавая стакан, стало ясно: жар.

— Где ты живёшь?

— Далеко.

— Далеко? А тут что делал?

Парень поморщился.

— Приехал погулять.

— В последний путь гулять приехал? Ты в одной футболке. Кто так гуляет в ноябре?

— Я. Хочешь, уйду. Мне оно всё...

— Сиди.

Филлип отошёл к окну. Похоже, придётся расстилать в спальне. Мужчина ни разу ею не пользовался: ему хватало дивана на первом этаже. Там, наверное, холодно. Как там класть этого...

— Как тебя зовут?

— Жау.

— Жау.

— Да.

— Ты же не португалец. Откуда ты?

Парень поднял красные глаза.

— Тебе не всё равно?

— Всё равно. Хочешь супу?

— Да.

Филлип отошёл к маленькой плитке и зажёг газ. Парень врал насчёт имени. Но ему и правда было всё равно: ...хоть розой назови её, хоть нет. Лишь бы не вытворял глупостей. Жау-лжец. Жау. Находка.

На третьи сутки парня начало отпускать: жар, ночные метания, стоны и даже рвота прекратились. Он снова спокойно спал. А ещё через два дня встал и прошествовал в душ, стягивая с себя на ходу футболку. Филлип только молча проводил его взглядом. За час до этого они поцапались из-за соседкиного печенья: парень смёл его, даже не предупредив Филлипа. Тому было не жалко, но хотелось порядка. Находка его не понял. Обиделся, нахамил. Мужчина в ответ только пожал плечами и уткнулся в книгу. Он не любил конфликтовать. Но теперь к тому же был растерян. Казалось, что вернувшийся к парню аппетит важнее всего остального. Понять это было сложно. И он отгородился от гостя книгой. И снова не понимал в ней ни слова. Стало легче, когда он пообещал себе сходить в паштеларию и принести ещё сладкого. После этого читать стало легко. Он читал Достоевского.

Парень не спешил исчезать.

Он даже отказался от предложенной ему спальни. А из дома выходил только с Филлипом и только чтобы набрать плавника: море здесь в изобилии выбрасывало старые ветки, которые, стоило им просохнуть, очень толково горели. Филлип сушил их наверху, заняв ими весь узкий коридор, из-за странной планировки дома всегда залитый светом из окна. После первой просушки он перекладывал их ближе к камину, где они доходили. Парню нравилось сидеть у огня. И совсем не нравилось смотреть в окно или выходить наружу: кажется, холод не покинул его до конца, затаившись где-то в костях, в лёгких, в самом его дыхании. Филлип отдал ему свою одежду. Тот ругался, что она стариковская, но всё равно кутался в два слоя и шёл варить кофе, утверждая, что тот пахнет желудями. Если бы парню было куда идти, Филлип бы его выгнал. Но у него не было дома. И приходилось его оставлять.

Находка даже пытался быть полезным. Прикрывая свои попытки ругательствами и усмешками, таскал к дому выброшенные на берег брёвна. Ходил вместе с Филлипом собирать крабов. Варил уху. А потом упросил пойти вместе на рынок, где купил лепёшек и мёду. Оказывается, он был сластёной. Филлип наблюдал за ним с интересом. Ему было странно, что в доме завёлся кто-то новый, но впереди была долгая холодная зима, от которой здесь никуда не скрыть, а мальчишка привносил в неё что-то новое.

Спали они на диване, каждый на своей половине. Филлип пытался сам уйти в спальню, но Находка пошёл за ним и улёгся на полу. Филлип узнал это, чуть не наступив на него на рассвете, когда собрался варить первый кофе. Мальчишка спал, устроив какое-то непонятное гнездо из покрывал и плащей. Мужчина дотронулся до его плеча и встряхнул. Тот только сонно огрызнулся и спрятал лицо в складках покрывала. Филлип лёг обратно. Рассматривая деревянный потолок, он пытался понять, что было с мальчишкой. Почему тот не отходил ни на шаг и никогда не ходил один в город. Откуда была та старая ссадина. Почему никто в городе не ищет пропавшего. А потом задумался о главном: почему ему вообще интересно?

Мальчику осталось от силы шестьдесят лет. Для Филлипа это всё равно что один день на пустынном пляже. Пару раз нырнуть, немного позагорать, съесть лепёшку и пойти домой. А для Находки — целая жизнь. Вся его маленькая и странная история. Такая хрупкая, что её могло оборвать море. Или воспаление лёгких. Так почему же Филлипу не всё равно, если в его завтра от мальчика останется только память? Потому что это будет завтра. А сегодня этот наглец спал у его постели и боялся случайного стука в дверь. Потому что он и стал его сегодня.

Нужно было это исправить. Как-то помочь. Себе, ему. Надо было снова зажить нормально. Так, как не получалось с тех пор, как обнаружил Находку.

И Филлип начал думать.

***

Теперь он думал не так, как обычно. Прежде он больше наблюдал. Анализировал. Оценивал качества, запоминал детали, чтобы потом играть с ними, если вдруг не спалось. Теперь же его размышления были направлены на реальность происходящего с ним — и это было ново. Впервые за долгое время теории и рассуждения оказывались недостаточны. Практика настоящего подавляла всё.

Он засыпал под недовольное даже во сне сопение Находки и думал о том, что однажды оно прекратится, так какая же может быть у него ценность? За свою жизнь он был на бесчисленном количестве похорон и порою убивал сам. И никогда не жалел чужого дыхания. Даже когда хотел быть рядом, всегда отпускал сам и вовремя. Так, чтобы не обрывать возможного будущего для живого. А теперь сам боялся проснуться и не найти парня. Боялся, что летом мальчишка совсем оправится и пойдёт дальше. И зачем тогда было всё? Напоминал себе, что он в любом случае однажды пойдёт дальше. Туда, куда уходят они все. Все, кого он любил или думал, что любит. И получалось тогда, что незачем было любить и вслушиваться в сонные вздохи. Так? Или нет?

В чём ценность того, что закончится завтра?

Одним долгим зимним вечером он не выдержал. Отложил книгу, встал и прошёл к Находке. Тот ковырялся со всякой мелочью, сидя у камина. Чинил сетки и удочки на весну.

— Эй.

Мальчишка поднял глаза. В свете живого огня они казались жёлтыми.

— Ты любишь жизнь?

Парень хмыкнул.

— Ты чего это? Помирать решил?

— Нет. Пытаюсь тебя понять.

— Тогда спроси нормально.

Филлип помедлил.

— Ты будешь скучать, когда уедешь?

Находка нахмурился.

— А надо уехать? Я не хочу. Я мешаю тебе тут?

Мужчина вздохнул и покачал головой.

— Нет. Не надо. Сиди и делай, что хочешь.

— Чего спрашиваешь тогда?

— Хочу знать. Будешь скучать?

— Ну... Ну буду.

— А по тем, кого оставил, скучаешь?

Лицо мальчишки напряглось. Он нахмурился и отвернулся, снова утыкаясь в свои сети.

— Пусть идут дохлой треске в жабры.

Филлип хмыкнул. Странные они были, эти люди.

И он с ними портился. Как та самая треска, забытая в тёплом углу. Разлагался на прошлое, настоящее, будущее. Гнил изнутри, боясь неизвестно чего. Это было бессмысленно. И ему было жаль людей, которые живут так.

**

А хуже всего было, когда к ним не пришла соседка. Старуха Инеш всегда приходила утром в субботу. А в эту не пришла. Не пришла в воскресенье. Понедельник Филлип ещё смог вытерпеть, даже не понимая, что терпит. А во вторник пошёл к ней сам, чтобы восстановить порядок. Нужно было узнать, где она пропадает.

Оказалось, она разболелась. Лежала в промёрзшем, без отопления, доме, кашляя кровью, худая, с мокрыми глазами, и никто не мог даже согреть ей суп. Филлип тогда застыл на пороге, не понимая, как это возможно. Не болезнь и одиночество, этого-то он насмотрелся. Как возможно, что ему жаль. Что ему не всё равно. Что он ничего не расскажет Находке, чтобы тот не подхватил болезнь сам, напросившись помочь. Как это возможно?

Он пошёл ставить чайник и растапливать камин. И возился с ними так долго, что старуха сама начала его звать. А он только откликался, но не шёл к ней: из глаз текло, и он не понимал, почему. И что делать. И как с этим жить. Если не закончится ничего. Если всё это останется в нём безобразным пятном на чистоте его прежнего бытия.

В ту ночь он остался у старухи. А утром вернулся домой. Мальчишка устроил ему скандал. Филлип молча сгреб его за плечи и обнял, чтобы тот не видел его лица. Он и не видел. Всё понял сам и обнял в ответ. И поклялся не заходить к старухе, пока та не поправится.

Филлип выходил её сам, постаравшись уверить, что просто разбирается в травах. На самом деле травы были ему не нужны: он только напомнил организму Инеш, что ему ещё отпущено жизни. Тот вспомнил и согласился. На Рождество они все втроём сходили в церковь. А потом мальчишка завёл щенка. Где-то в порту ощенилась сука, и он выбрал глупого, мелкого, злого щенка с коричневой спинкой и белым брюхом. Филлип поворчал и отдал ему старую куртку. К лету щенок стал большим. Находка стал иногда спать один. И каждый раз Филлип немного грустил, глядя, как спокойно тот теперь спит в той спальне, где раньше боялся остаться сам.

Через десять лет Инеш умерла. Филлип сидел на холме, глядя на людей у могилы, и думал, куда он поедет дальше. Или пойдёт. Пойдёт пешком и будет идти так долго, насколько хватит сил. День за днём. Может быть, год за годом. Пока не забудет всё. И тогда остановится и начнёт заново. Без соседей. Без щенков.

Парень плакал в тот день. Ему было жалко старуху. Он обнимал пса, чесал ему уши и смотрел на Филлипа, боясь с ним заговорить. Мужчина знал, почему тот боялся. Филлип менялся в такие дни. Становился чуть ближе к себе настоящему. Время проступало в глазах. Поэтому он ушёл и вернулся поздно ночью. Находка спал на диване, затащив с собою собаку. Собаке оставался год. Мальчишке, который сам уже стал мужчиной, оставалось ещё пятьдесят. Филлип долго смотрел на них. А потом снова вышел и долго бежал. По проклятому мокрому песку, липнувшему к ногам. Сквозь ночь. Сквозь мокрый тяжёлый воздух и соль. Сквозь собственное отчаяние, вопящее внутри так, что заложило уши. Ему страшно хотелось умереть. Умереть вместе с Инеш, Находкой, их псом, Хосе, Розой из маленького городка, матерью, которой он больше не помнил, — вместе со всеми. Он упал в воду и закричал, выплёвывая воздух в синюю муть. Было отвратительно холодно. Он вернулся к утру. И больше не смел уходить. Потому что теперь ему было не уйти: они все были в нём. Он был почти что счастливым от этого. Он больше не боялся. Почти.

Пёс умер через три года: Филлип не удержался и подлечил его, насколько смог. Находка уснул навсегда через сорок восемь лет. Он всё ещё был злым, порывистым и красивым. Под конец жизни он больше не спрашивал, почему Филлип не стареет и не болеет, только смеялся по утрам, держась за его руку сухими пальцами, и просил научиться варить кофе хотя бы теперь. Теперь, когда больше за Филлипа варить будет некому. Филлип фыркал и говорил, что перейдёт на чай. Не перешёл. Просто сменил город. Сменил жизнь. А кофе так и варил. И, сидя с ним по утрам у окна, пытался понять, правда ли он пах желудями. И ему казалось, что правда. И ему было жаль. И он был благодарен.