Мы обе в этом дерьме одни.

Глава 1. Январский Мариэль

Солнечное утро уже заливало Мариэль — крошечный городок, затерянный в снегах. Январь после Нового года всегда выдавался сонным, заторможенным. Крыши домов блестели под прямыми лучами, а свежий снег слепил глаза своим холодным, почти стерильным блеском.

По пустынной улице шла девушка. С виду — обычный подросток: объемная куртка, скрывающая фигуру, широкие штаны, тяжелые ботинки. Единственное, что заставляло случайных прохожих обернуться — её глаза. Пронзительно-голубые, они казались слишком яркими для этого бледного лица. В них читалось добро, но за ним пряталось нечто еще... что-то тяжелое, застывшее, как лед под толщей воды.

Агнес не замечала города. Мариэль постепенно начинал дышать, кто-то выходил за хлебом, где-то хлопали двери, но она была заперта в своем мире. Наушники отсекали реальность, лента в телефоне мелькала перед глазами, не оставляя следа в памяти. Она шла уверенно, переулок за переулком, тропинка за тропинкой, но её маршрут был странным. Она направлялась совсем не туда, куда стоило бы идти нормальному человеку в праздничные каникулы.

От сверстников её отличало пугающее спокойствие. То, что других доводило до истерики или бешенства, на Агнес не действовало. Она была скалой. Или трупом. Мама ласково звала её «Агнес», а в школе за спиной зудяще шептали: «Мертвая». Кличка приклеилась намертво из-за её бледной кожи, болезненной худобы и этого нечеловеческого хладнокровия. Казалось, её не кормят дома или методично ломают каждый день, но это были лишь догадки. Никто не знал, что скрывается за этими голубыми глазами на самом деле.

В тот день она вышла раньше обычного. Часы на запястье показывали восемь утра. Школа в каникулы должна была быть пустой и безопасной, но для Агнес это место все девять лет оставалось филиалом ада. В голове, в такт шагам, билась одна-единственная мысль: «Скоро всё закончится».

Она не знала точно, что именно должно закончиться. Жизнь? Боль? Ожидание? Ей просто нужно было дойти до финала.

Город просыпался. Людей становилось больше, и Агнес это было на руку. Ей хотелось, чтобы свидетели были, чтобы они видели, как она избавляется от того, что годами мешало ей дышать.

Она свернула к школе и, словно тень, проскользнула через задний двор. Она знала каждый дюйм этого места, каждую «слепую зону», где камеры не могли её достать. Двигаясь почти бесшумно, как ниндзя, она миновала ограду. Вокруг царила тишина, нарушаемая только скрипом снега под подошвами.

Вдруг нога зацепилась за что-то мягкое. Агнес замерла. На снегу лежал рюкзак. Обычный школьный рюкзак, но с оторванной лямкой.

«Откуда он здесь?» — мысль мелькнула и исчезла, сменившись быстрым, оценивающим взглядом.

Задний двор. Мусорные баки. Место, где старшеклассники обычно прятались, чтобы покурить вдали от глаз учителей. Типичная локация для школьной жестокости.

«Кто-то кого-то буллил и выкинул вещи на помойку?» — теория была слишком правдоподобной, чтобы быть неверной. Агнес присела и заглянула внутрь. Пусто. Весь учебный год, тетради, ручки — всё это валялось в мусорном баке, припорошенное тонким слоем свежего снега.

Она смотрела на эти вещи и видела в них себя. Столько раз её собственные тетради летели в грязь, и она всегда забирала их обратно, не обращая внимания на брезгливость. Но почему владелец этого рюкзака не вернулся? Почему оставил его гнить под снегом?

Агнес почувствовала, что теряет драгоценное время. Мысли о чужой беде начали отвлекать её от собственной цели. Она резко отбросила рюкзак в сторону. Холодный расчет снова взял верх над мимолетным сочувствием.

Нужно было идти дальше. Финал не ждал.

Глава 2. Мëртвая

Потрескавшиеся от старости стены школьного здания были живыми свидетелями. Для обычного ученика это были просто грязные коридоры, но для Агнес они напоминали хронику боли, отпечатанную на слоях старой краски. Только она знала, каково это на вкус — когда тебя с размаху прикладывают головой об этот холодный бетон.

Она помнила каждый удар. С ледяной ненавистью она воскрешала в памяти каждую сдержанную слезу, которую так и не позволила себе выпустить наружу. В груди всё жгло, словно она проглотила раскаленные угли, но лицо оставалось неподвижной маской. «Мёртвая» — враги были правы, снаружи в ней не осталось ничего живого.

Агнес провела бледной, почти прозрачной рукой по стене. Под её пальцами с сухим треском отвалился кусок известки. Белое пятно упало на пол, как осколок кости. Она посмотрела вниз и медленно, с наслаждением, раздавила его подошвой тяжелого зимнего ботинка. Известь превратилась в мелкую пыль, пачкая черную кожу обуви.

— Так вот как власти заботятся о нашем благополучии, — негромко произнесла она, и её голос эхом разлетелся по пустому холлу. — Всё просто разваливается.

В этот момент тишину разорвал тяжелый, глухой хлопок. Дверь запасного выхода, которую она так тщательно взламывала, захлопнулась от порыва ветра. На мгновение сердце Агнес дрогнуло, но она тут же задавила вспышку страха. «Это просто дверь... просто сквозняк». Напряжение ушло, сменившись привычным безразличием.

Зимнее солнце уже вовсю хозяйничало в коридорах, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Агнес не спешила. Она шла по этим лабиринтам медленно, почти торжественно, хотя каждая минута была на счету. Каждый шаг по этой плитке возвращал её назад, в прошлое...

— Эй, Мертвая! А если тебя толкнуть, ты пискнешь? Или ты совсем уж не живая?!

Голос из прошлого был звонким и противным. Девочка со светлыми волосами, стянутыми в два нелепых хвоста, так и прыгала от азарта. Она смотрела на Агнес, как хищник на мелкое насекомое, которое интересно раздавить и посмотреть, что внутри.

— Давай проверим?! Что скажешь, ходячий зомби?

Резкий рывок. Рука блондинки вцепилась в волосы Агнес и с бешеной силой впечатала её голову в стену. Удар. Вспышка. Агнес не издала ни звука. Из носа потекла ярко красная кровь.

Блондинка ухмыльнулась, её глаза горели нездоровым блеском.

— Даже не заревешь? Да что ты... А так?!

Тяжелый пинок пришелся точно в бок. Агнес рухнула на пол, сворачиваясь клубком. Она впилась зубами в губу, сдерживая вой, сдерживая ярость. Голова раскалывалась, будто в череп всадили пулю. В ушах стоял невыносимый звон, сквозь который доносился лишь неразборчивый смех издевательницы.

Мир вокруг поплыл. Коридор превратился в бесконечное серое пятно. Тело Агнес мелко дрожало — она знала, что это признак слабости, но не могла ничего поделать. Она всегда была слабой. Всегда была «ниже». Её место было здесь, у чужих ног, в пыли и извёстке.

Сознание начало ускользать. Агнес чувствовала, как проваливается в темноту, и ей это нравилось. Только в обмороке она могла по-настоящему «выспаться». Там не было снов, не было боли, не было лиц. А девчонки, завидев, что жертва теряет сознание, обычно в страхе разбегались — они боялись, что их поймают за убийством, а не за «простой игрой».

Агнес никогда не жаловалась. Она считала эту жестокость заслуженной, частью своего существования. Да и какой смысл? Жалоба означала бы только одно — «стрелку», на которую восьмилетняя девочка никогда бы не смогла прийти против толпы озлобленных детей.

Она открыла глаза в настоящем. Тот же коридор. Тот же запах старой школы. Но теперь она была здесь не для того, чтобы падать.

Глава 3. Проводники

В коридоре стоял невыносимый, до рези в глазах, запах хлорки. Видимо, перед праздниками здесь провели генеральную уборку, и едкий химический туман ещё не успел выветриться. С каждым вздохом этот запах проникал всё глубже в горло, оставляя на языке мерзкий, горько-солёный привкус. Агнес инстинктивно прикрыла рот ладонью.

«Где же наш доблестный охранник?» — пронеслось в голове. Скорее всего, решил, что в пустом здании его отсутствие никто не заметит, и слинял в свою каморку, чтобы приложиться к бутылке. Как это было наивно. Охранники всегда думали, что они хитрее всех, забывая, что камеры в школе стоят не просто так. Хотя... Агнес горько усмехнулась. Если бы эти камеры действительно работали для дела, они бы зафиксировали каждое её унижение, каждую секунду той боли, которую она терпела в этих стенах долгие девять лет. Но объективы всегда смотрели мимо неё.

Сейчас она старалась об этом не думать. Её беспокоило другое: в школе было холодно. Так же пронзительно холодно, как снаружи. С чего бы зданию не отапливаться в разгар зимы? В какой-то момент смятение охватило её: а точно ли она в школе? Может, она в бреду забрела не туда? Может, это какое-то заброшенное здание?

Нет. Это точно была её школа. Стены — облупившиеся, серые, давящие — указывали на это лучше любых вывесок. Она помнила здесь каждый угол, и эта память была её единственным знаком протеста.

Полы под ногами вели себя как предатели. Они скрипели почти на каждом шагу, разрывая тишину и выдавая её присутствие. А солнце, низкое и злое, будто пыталось её остановить: оно било прямо в лицо, ослепляя. Это раздражало. Выводило из себя. Внутри Агнес закипало желание уничтожить всё, что хоть каплю пыталось ей помешать: и это слепящее солнце, и предательские скрипучие полы, и эту чертову хлорку, которая забивала дыхание.

Но она уже была у цели. Она шла к кабинету своего класса, и странная, пугающая радость начала переполнять её, выходя за пределы её существа. Внутри всё жгло, но это не была привычная боль — это было пламя освобождения. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Агнес ускорила шаг.

— Скоро всё закончится... скоро всё закончится... — шептала она, и её шепот тонул в пустом коридоре.

Запах хлорки вдруг перестал казаться противным, он стал привычным, как запах поля боя. Солнце больше не слепило — оно превратилось в проводника, указывающего путь к заветной двери. А скрип половиц? Теперь это был не знак противостояния, а чей-то голос, отвечающий на её шаги: «Я тебя слышу! Я тебя вижу!»

Адреналин мощной волной прошел сквозь всё её тело — от пяток до макушки. Виски пульсировали, глаза были широко распахнуты, ловя каждый блик. Дыхание стало тяжелым и шумным, ноги налились свинцом, будто она шла не по полу, а по зыбучему песку, засасывающему её в прошлое.

И вот она у двери. У двери этого самого класса... Где всё началось. Где ей было больно.

***

Девять лет назад.

Худощавая, мертвенно-бледная девочка несмело переступила порог класса. Дети, занятые своими делами, мгновенно затихли, обратив внимание на новенькую. Три девочки, сидевшие за одной партой, тут же сбились в кучу и начали шептаться, не сводя с неё глаз.

— Эй, Софи, глянь! Это что, новенькая? — прошипела рыжая девчонка, толкая подругу в бок.

— Фи... — Софи оглядела Агнес с нескрываемым осуждением. — У неё волосы такие, будто их маслом облили. Грязные, что ли?

Софи была негласным лидером. Совсем недавно её выбрали старостой, что раздуло её гордость до невероятных масштабов. Блондинка, зеленоглазая, одетая с иголочки — настоящая «девочка с картинки». На её фоне Агнес выглядела даже не проигрышно, а пугающе.

Темноволосая, с голубыми глазами, которые казались слишком большими на её изможденном лице. Она была худой, как ходячий скелет. Глубокие тени под глазами делали её похожей на зомби, а кожа... кожа была такой белой и безжизненной, словно чистый тетрадный лист. Казалось, нарисуй на её руке клеточки — и вправду не отличишь. Невысокая, с волосами средней длины, которые висели неровными, жалкими прядями. Одежда Агнес кричала о бедности — скромная, поношенная, она лишь подчеркивала её отчужденность.

Маленькая Агнес сразу почувствовала этот колючий холод осуждения. Она всё поняла. Здесь её никто не ждал. Ей хотелось только одного: провалиться сквозь эти скрипучие доски, исчезнуть, раствориться в воздухе, чтобы эти безжалостные взгляды наконец потухли.

Но взгляды не тухли. Они только разгорались.ей было страшно.

Глава 4. Софи

Сегодня холод обрушился на город, и ноябрьский день словно наложил налет хандры на всё вокруг. Дождь не прекращался, снежные хлопья никак не спешили укрыть землю белым покрывалом. В такую погоду трудно было вообразить, что воскресенье может стать чем-то светлым. Для Софи этот день начинался с тревоги и стресса.

На кухне за столом сидела её мама. Она выглядела так, будто не знала, когда последний раз спала. В руках она держала стакан воды, а на столе валялись таблетки, которые ей прописал врач. Тусклый свет лампочки в углу едва освещал пространство, так как отец давно не менял её, будто это не имело для него значения. Единственное, что его по-настоящему заботило, это возможность запугивать свою семью кулаками и криками. Софи уже не раз приходила на помощь матери, когда та оказывалась на грани отчаяния. Мама перепробовала множество способов покончить с собой, но каждый раз дочь оказывалась рядом, удерживая её от самого страшного. На этот раз ситуация была немного лучше: мать находилась в состоянии отчаяния, но не в том зловещем саморазрушительном состоянии, которого так боялась Софи.

Отца не было дома, и Софи подумала: "Наверное, пошёл за пивом". Осторожно подойдя к матери, она старалась не наткнуться на разбросанную одежду и осколки разбитой посуды. Мама подняла голову, и в её заплаканных глазах читалась усталость, смешанная со страхом. Волосы, мокрые от слёз, прилипли к её лицу, словно создавая вокруг неё стену из отчаяния.

— Софи, милая, почему ты не в школе? — тихо спросила она.

— Воскресенье, мама, — ответила Софи, понимая, что мама иногда путает дни и не всегда помнит, что происходит вокруг.

— Ах, точно... — произнесла она, уткнувшись взглядом в стол. — Так где же Майк? Он тебя трогал?

Софи почувствовала в себе легкое напряжение. Мама никогда не называла отца ласковыми словами вроде "любимый" или "милый", да даже для самой Софи не называла его "папой". Просто — имя или "он". Девочка покачала головой, отвечая, что нет, он её не трогал. Мама кивнула, и снова погрузилась в свои мысли. Софи хотелось есть, но в доме не было ничего, кроме пакета с приторными конфетами, которые она наскребла. "Захочешь не то — съешь", — говорила её мама, и это было жестокой реальностью, с которой им приходилось мириться.

Немного погодя, поев конфет, Софи направилась в туалет. Выйдя оттуда свежей и немного порадовавшейся своему отражению, она старалась забыть о том, что ей приходилось доедать объедки за отцом. К её удивлению, мама тоже решила привести себя в порядок. Она умывалась, расчесывала волосы, как будто готовилась выйти на улицу, хотя долгое время не проявляла интереса к миру за пределами их четырех стен. Возможно, перемены действительно начинались, и Софи была этому рада. Она ощущала, что что-то меняется, но не знала, что перемены коснутся не только состояния матери...

Глава 5. Прогресс и ложь

Сегодня Агнес опять осталась без завтрака. Внутри была пустота, а в голове — привычный шум: кто-то невидимый снова шептал, манил совершить что-то ужасное или, напротив, пытался предостеречь. Агнес давно привыкла к этим голосам, они стали частью её серого фона. Она и представить не могла, какой «сюрприз» готовит ей сегодня школа.

Софи… Софи всегда находила повод. Её издевки были изощренными, а причины для избиений — либо ничтожными, либо вовсе выдуманными. Но для Софи любая фантазия становилась веским аргументом, чтобы распустить руки.

Мысли в голове Агнес путались, наслаиваясь на звуки работающего телевизора. Отец, как обычно, застыл перед экраном — там шел очередной футбольный матч. Он смотрел их бесконечно. Несмотря на то что он редко бывал на улице, сегодня он не просто присутствовал физически, он был… другим. На удивление трезв, бодр и подозрительно спокоен. Это забытое состояние отца, которого Агнес не видела слишком долго, пугало больше, чем его обычная пьяная агрессия.

— О, Агнес, проснулась? Ты поела? Сколько у вас сегодня уроков? — голос отца прозвучал неожиданно громко.

Агнес вздрогнула. Вопрос показался ей странным, почти противоестественным. Обычно она была для семьи прозрачной — никого не заботило, ела она или нет, дышит ли вообще. Она завороженно наблюдала, как отец нарезает ветчину. Нож в его руке двигался уверенно и четко. Когда-то он работал на мясокомбинате, пока его не уволили по какой-то темной причине, о которой Агнес предпочитала не спрашивать.

Холодок пробежал по спине. Она не знала, как реагировать на этот внезапный интерес.

— Пять… — выдохнула она едва слышным шепотом.

И тут она невольно икнула. Звук показался ей оглушительным в этой тишине. От стыда Агнес бросило в жар. «Стыдиться собственного отца? Перед родным человеком?» — пронеслось в мыслях. Это было глупо, иррационально, но она ничего не могла с собой поделать.

— А-а, ну хорошо, — протянул он, не отрываясь от нарезки. — Как в школе? Нашла себе подружек?

Этот вопрос окончательно сбил её с толку. Она замерла в непонятках. Что отвечать? Сказать правду, что подруг нет и не предвидится? Но что тогда последует? Осуждение? Очередная лекция о том, что её вечная стеснительность портит ей жизнь? «Что он скажет?» — эта фраза, как невидимый капкан, останавливает миллионы людей.

Зависимость от чужого мнения и страх последствий мешали дышать. Пауза затянулась. Агнес понимала: придется врать, иначе её снова завиноватят в собственном одиночестве.

— Да… есть подруги, — выдавила она.

Отец удивленно вскинул брови и одобрительно качнул головой.

— Ого. Они из нашего района?

«Да что ему нужно?!» — внутри Агнес закипало раздражение. Парадокс: ею интересовались, проявляли участие, и это должно было радовать, но вызывало лишь глухую злость. «С чего это вдруг? Вечно пьющий, вечно отсутствующий — и вдруг такой заботливый!» Она проклинала его в уме, но губы оставались плотно сжатыми. Она решила просто не отвечать. Не назло — она просто не знала, что сказать. Агнес даже не помнила, как называется их район, не говоря уже о границах Мариэля.

Тяжелый разговор закончился. Несмотря на ложь, ей стало чуть легче — она будто отдала часть груза. «Прогресс», — подумала она с горькой усмешкой. Только чей это прогресс — её или отца?

Сегодня отец пошел еще дальше — он решил проводить её до школы. Путь прошел в тишине. Он пытался задавать вопросы: «Как дела обстоят? Как зовут девчонок? Сколько их всего?» Но Агнес методично игнорировала его. Врать больше не хотелось, а говорить правду было опасно. Она просто шла рядом, глядя себе под ноги.

У школьных ворот он оставил её и ушел своей дорогой — вероятно, к маме на работу, хотя уверенности в этом не было.

Проходя мимо уличных туалетов, от которых даже на расстоянии несло помоями и нечистотами, Агнес замерла. Там, за обшарпанной стеной, сидела на корточках Софи. Она почти слилась с углом здания, судорожно прижимая к себе рюкзак.

Агнес не верила своим глазам. Софи… плакала? Крупные слезы катились по лицу той, кто еще вчера казалась воплощением чистого зла. Агнес не знала, что Софи вообще способна на такие человеческие эмоции.

Зеленая трава шуршала под подошвами, выдавая присутствие Агнес. Она подходила всё ближе, пока не облокотилась на старую стену туалета, с которой лохмотьями облупливалась синяя краска. Эти кабинки стояли здесь даже зимой, хотя все старались пользоваться школьными уборными, но весной и осенью уличный туалет становился местом «разборок» и тайных перекуров.

Софи вздрогнула. В этот момент она выглядела такой уязвимой, такой маленькой. Она сморщилась и, всхлипывая, прокричала:

— Дура! Иди отсюда! — голос её срывался от рыданий.

— Что случилось? — тихо спросила Агнес.

Впервые в жизни она говорила с Софи без страха. И впервые в её голосе, против воли, прозвучала настоящая, искренняя забота.

Глава 6. Стив

Солнце медленно пробивалось сквозь серую хмарь, но ноябрь упрямо удерживал зиму на пороге, не давая ей окончательно вступить в свои права. Стив — мужчина лет тридцати пяти с густыми, почти сросшимися бровами и глубоко посаженными глазами, которые придавали его лицу выражение вечной строгости и скрытой угрозы — мерно шлепал по мокрому от ночного дождя тротуару. Холодный воздух бодрил, проникая под куртку.

Стив. Так звали его жена, бывшие коллеги и редкие знакомые.

Всего полчаса назад он отвел дочь в школу. С Агнес он почти не общался все последние годы — туман алкогольного забытья выстроил между ними глухую стену. Но сегодня всё было иначе. Сегодня начались перемены. Он даже выдавил из себя вопрос о том, как у неё дела в школе.

«Прогресс...» — угрюмо подумал Стив, глядя на свои начищенные ботинки. — «Сам спросил. Сам услышал тишину в ответ».

Девочка была болезненно необщительной, но Стив лишь пожимал плечами. Что с неё взять? Вся в мамашу.

Лили, жену Стива и мать Агнес, назвали так в честь водной лилии — она родилась в ту самую ночь, когда эти цветы раскрываются под луной. Её родители, потомственные агрономы, владели собственной лабораторией, где десятилетиями выводили новые сорта. Лили унаследовала это стерильное царство и стала селекционером. Последние пять лет её смыслом жизни стали тыквы — она пыталась создать идеальный сорт, способный выживать в их суровом климате.

Мать была одержима. Она хотела совершенства, минимальных затрат, мирового признания. Но за пять лет кропотливого труда из её рук не вышло ничего стоящего. Лили не могла, просто физически не была способна признать поражение. Она перепробовала всё: новые удобрения, старые, забытые методы, копалась в записях родителей, надеясь, что упустила какую-то мелочь.

Работа съела её. С семьей она виделась мельком, как призрак в коридоре. Именно поэтому Агнес росла такой же молчаливой и отстраненной — она просто копировала холод матери.

Сегодня Стив направлялся туда, где, по его мрачному убеждению, «все и закончится». Что именно? Он и сам боялся произнести это вслух.

Семь лет назад Стив работал на мясокомбинате. Те времена закончились судом. Его обвинили в краже мяса, хотя он вернул его в тот же день, даже не успев вынести из цеха. Его уволили с позором. Стив пытался оправдаться, кричал, что спасал товар от взрыва — оборудование перегрелось, и он просто хотел вынести мясо из опасной зоны. Никто не слушал. И ему даже повезло, ведь за такой абсурд могли и в психиатрическую лечебницу закрыть. Впрочем, тогда его это не особо заботило. Дома была дочь и жена в декрете, которая вечно истерила, не в силах вывести свой проклятый сорт семян. Как только Агнес исполнилось три, Лили буквально выпихнула её в детский сад, а сама с головой ушла в лабораторию, окончательно забыв, что у неё вообще есть муж и ребенок.

Но у Стива была и другая жизнь, о которой не знали в лаборатории. Он уже бывал «за решеткой» за дела куда более непристойные и жуткие.

С детства в нем жила странная, холодная жестокость. В деревне, где он вырос, Стив всегда сам вызвался рубить головы курицам и забивать свиней. Мать пугалась его хладнокровия. Она видела, как горят его глаза, когда он смотрит на кровь, и не ошибалась: Стиву это нравилось. Его манила эстетика плоти. Он обожал нарезать, сортировать, обрабатывать. Это был и его величайший талант, и его самое страшное оружие.

С десяти лет он тренировался, метая ножи в забор. Соседи жаловались на угрюмого хулигана, но вскоре их жалобы стихли — их домашние животные начали пропадать, а позже их находили на помойках... в таком виде, что даже взрослым становилось дурно. Все понимали, чьих это рук дело. Стив был мстительным. Он ненавидел женщин — всех, кроме, пожалуй, жены и дочери, которых он просто «терпел». С остальными он не церемонился: от мелких краж до жестоких побоев.

В его памяти навсегда запечатлелись те стервозные соседки-старухи, что вечно строчили на него доносы, не давая его «таланту» развиваться. Внутри него годами копилось черное, густое зло. Когда он сел за изнасилование, его ненависть достигла апогея. Он отсидел четыре года. Немного, но для него это были украденные годы жизни.

«Дура сама виновата», — пронеслось в его голове, как и сотни раз до этого. Стив не мог даже допустить мысль о том, что вина кроется в нём самом.

И сейчас, шагая по холодному тротуару, он чувствовал, как его план мести — выношенный, выпестованный в тюремных стенах — наконец готов выйти наружу.

Глава 7. Анна

— Давненько я не выходила на улицу... — едва слышно прошептала Анна.

Миру она была известна как мама Софи, но сама для себя она давно стала лишь тенью в четырех стенах. Женщина коснулась своих волос — короткое, выкрашенное в радикально черный цвет каре-боб. Сегодня, впервые за долгое время, она нашла в себе силы их помыть. Для кого-то это обыденность, для Анны — монументальный шаг вперед, почти подвиг. Удивительно, но это простое действие заставило её почувствовать себя непривычно активной, хотя вся её «активность» заключалась лишь в том, что она решилась переступить порог дома.

Она чувствовала: именно сегодня начнутся перемены. Или, по крайней мере, мир сдвинется с мертвой точки. В груди привычно ворочался липкий страх перед Майком — человеком, с которым она обручилась 12 лет назад. Майк был резким, патологически ревнивым мужчиной; он подавлял её не только ростом, но и статусом, и какой-то тяжелой, властной энергией.

Анне было всего тридцать два. Возраст, когда жизнь должна только расцветать, но ей казалось, что её личный «конец света» наступал уже добрый десяток раз. От последнего шага в бездну её удерживала только дочь. Глядя на Софи, Анна сгорала от стыда: «Какой пример я подаю ей? Жалкая, грязная, сломленная мать...»

Прошлое не давало покоя, оно преследовало её по пятам. До рождения дочери Анна любила жизнь, любила гулять, и эта её легкость стала горькой почвой для безумной ревности мужа. Он видел измену в каждом её взгляде, в каждой случайной улыбке. А потом случилась та ночь. Она просто оказалась не в то время и не в том месте.

В тот вечер они с Майком отмечали три года отношений. Странная дата, которую они праздновали каждый год, но именно цифра «три» стала предвестником краха. После пережитого насилия Анна нашла в себе силы не просто уйти, но и заявить в полицию. Преступника посадили. Но для Майка это не стало трагедией жены — он принял это как её «очередную измену». В своем ослеплении он дошел до абсурда, твердя, что Софи — которой на тот момент было уже полтора года — не от него.

«Боже, как это звучало нелепо», — пронеслось в голове у Анны. Психолог годами пытался убедить её, что жертва не виновата. Но Анна считала иначе: она стала жертвой не только насильника, но и собственных обвинений. Муж в итоге признал дочь своей, но его прощение было ядовитым. Он мстил. Он превратил дом в тюрьму, запрещая ей выходить. И сегодня, шагая по тротуару, Анна чувствовала, что перешла невидимую границу. Она ушла слишком далеко.

В ушах эхом отозвались последние слова того человека, из суда: «В момент, когда тебе будет казаться, что всё хорошо, это лишь затишье перед бурей».

Это затишье и так затянулось. Слова насильника были идеальным инструментом манипуляции, они проросли в ней страхом. «Почему я не сказала об этой угрозе полицейскому?» — корила она себя. У неё был шанс добавить ему срок, засадить на добрую десятку лет... Но она промолчала. Ей казалось, что если она скроет часть правды, если сама исчезнет из его памяти, то когда он выйдет, ему не за чем будет её искать. Она хотела, чтобы он её отпустил. Но убежать не получилось: дочь была её спасательным кругом и одновременно «водорослью», что мертвой хваткой вцепилась в ногу, не давая плыть к другому берегу.

Анна зашла в магазин. Прохладный воздух, запах химии и выпечки. Она медленно побрела вдоль прилавков и остановилась у автомата со сладостями. Блестящие обертки шоколадок словно кричали: «Купи! Попробуй нас! Станет легче!»

Ей стало смешно, но за смехом пришла темная, удушливая фантазия. Она представила, как лежит в пустой квартире. Холодное тело. Рядом — маленькая Софи, плачущая на коленях, шепчущая: «Мамочка, почему?..» А она, Анна, просто «уснула» непробудным сном, объевшись этими кричащими конфетами до критического скачка глюкозы. В воображении всё темнело, всхлипы дочери превращались в оглушительный крик, а потом приходил Майк. Он начинал бить её, мертвое тело, виня в собственной слабости... И даже записки нет. Анна не успела бы написать: «Не вините никого. Я сама виновата, что решилась».

Слова и образы вырисовывались в голове слишком отчетливо, пока резкий голос не оборвал связь с реальностью.

— Вам что-то подать?

Анна вздрогнула. Перед ней стояла девушка лет двадцати. Настоящая рыжая красавица, тонкая, как тростинка — мечта любого парня. Её карие глаза лучились энергией и добротой, тем самым светом, который в Анне давно погас. Девушка улыбалась, но Анна застыла, не в силах связать и двух слов.

Пауза затянулась. На бейджике было написано «Рейчел». Заметив странное молчание покупательницы, девушка засмущалась и начала нервно поправлять воротничок.

— Ну... вы выбирайте, а потом подойдите к кассе, хорошо? — быстро проговорила она и ускользнула к рабочему месту, стараясь сохранить профессиональное спокойствие.

Анне стало невыносимо стыдно.

«Опять! Я даже "здравствуйте" не смогла выдавить! — кричала она на себя внутри. — Мне нельзя жить среди людей. Дура, какая же я дура...»

Ей казалось, что Рейчел теперь внимательно следит за ней, подозревая в воровстве. «Я что, похожа на воровку?» Она украдкой глянула в отражение стеклянной дверцы холодильника.

На неё смотрела невысокая женщина, которой на вид можно было дать все сорок. Уставшие глаза, бледные, почти бескровные губы. Глубокие синяки под глазами выдавали хронический недосып. Чуть полноватая, в невнятной коричневой ветровке, с этим своим черным каре...

«Ужасно, — подумала Анна. — Я просто отпугнула её своим видом. Я бы и сама себя испугалась».

Дрожащими пальцами она всё-таки выбрала одну шоколадку. Мысль о том, чтобы взять больше — «для финала» — всё еще пульсировала в висках, но она сдержалась. Финансы Майка были под строгим контролем, лишнего она позволить себе не могла.

На кассе милая Рейчел вежливо выполняла свою работу.

— Спасибо за покупку, хорошего вам дня! — произнесла она энергично, будто её запаса счастья хватило бы на весь город.

«А ведь кому-то она достанется, — горько подумала Анна, забирая шоколадку. — Я очень хочу надеяться, милая Рейчел, что этот день действительно будет хорошим».

Но вслух Анна так ничего и не ответила. Она просто молча развернулась и ушла.

Глава 8. Позорная метка

— Да уходи же! — крикнула Софи, и этот крик захлебнулся во всхлипе. Слезы градом катились по ее щекам, оставляя мокрые дорожки, но она даже не пыталась их вытереть.

Агнес стояла неподвижно, застыв в полном ступоре. В голове набатом билось: «Что происходит? Почему она так кричит?». Слова застряли в горле, скованные холодным липким страхом. Ей было страшно не только за себя, хотя от Софи всегда можно было ждать удара. Сейчас ей было страшно за саму Софи. Девочка выглядела такой надломленной, словно её привычный мир издевательств и высокомерия рассыпался в пыль.

Софи сидела, вцепившись в свой рюкзак, прижимая его к груди, как единственную защиту, как последнюю подушку безопасности. Она сдавливала его с такой неистовой силой, что он казался меньше, чем обычно — смятая груда ткани и пластика, за которой она пыталась спрятать свою боль.

— Расскажи... — голос Агнес прозвучал тихо, почти невесомо.

Она медленно, стараясь не спугнуть, подсела к девочке. Агнес протянула руку и положила свою маленькую ладонь на плечо Софи. В этот момент в её глазах не было ни обиды за прошлые издевательства, ни желания отомстить. Только чистая, почти прозрачная забота.

Софи резко дернула плечом. В этом жесте читалась не просто злость, а физическая брезгливость, как будто прикосновение Агнес обжигало её. Но от этого резкого движения лямка её кофты сползла вниз, обнажая кожу. Рука Агнес соскользнула, и обе девочки замерли.

Там, на бледной коже плеча, расплылось огромное синюшно-фиолетовое пятно. Синяк был страшным, тяжелым, он занимал почти все плечо, уходя под ткань. Агнес побледнела еще сильнее, чем обычно. Воздух в легких закончился. «Что это... боже... это от портфеля?!» — мысль обожгла мозг. Она почувствовала, как внутри всё сжалось от дурноты. Ей казалось, что она увидела что-то глубоко запретное, что-то грязное и тайное, на что ей, «мертвой» изгою, смотреть было нельзя.

Но снаружи Агнес оставалась почти бесстрастной. Она просто уставилась на это синее пятно, не в силах отвести взгляд.

— Эй! Ты что, никогда не видела мозолей от сумки?! Чего уставилась?! — голос Софи сорвался на визг, она поспешно попыталась прикрыться.

Но Агнес уже всё поняла. Это не была мозоль. Лямка рюкзака была узкой, а этот след — широким и бесформенным, как клеймо. Она сказала негромко, чеканя каждое слово:

— Это не мозоль. И это точно не от сумки.

Софи вздрогнула так, будто её ударили током. Она отшатнулась, вжимаясь в стену. «Как? Как она поняла?! Неужели это так очевидно?!» Сердце Софи забилось где-то в горле, она задрожала всем телом. Глаза, полные соли и горечи, снова наполнились слезами. Она судорожно задернула лямку обратно, пряча свою позорную метку.

— Это сделал он, да? — спросила Агнес.

«Он?!» Это слово взорвалось в голове Софи, как граната. Откуда она знает про «него»? Что она имеет в виду? Рюкзак? Свой гнев? Или... отца? Паника смешалась со злостью.

— Что ты хочешь от меня?! — Софи уже ревела навзрыд, не сдерживаясь. — Забыла, кто тебя бьет?! Забыла, кто я такая?!

Агнес, игнорируя крики, заботливо подползла ближе. Внутри её всю трясло, как в лихорадке. Она прекрасно помнила каждый толчок и каждое злое слово Софи. Она знала, что прямо сейчас Софи может ударить её, напомнить, кто здесь «отброс». Но странное дело — Агнес совсем не боялась последствий. Собственная безопасность перестала иметь значение.

— Помочь, — просто ответила она.

Это слово, сказанное без тени иронии, врезалось в сознание Софи. Громкий плач превратился в надрывный вой. Софи распахнула глаза, и в них Агнес увидела не привычное злорадство, а огромный, запутанный клубок невыносимой боли. Софи окончательно ослабла. Это была её точка невозврата. Агнес попала точно в цель, в самую воспаленную рану.

Когда первый приступ истерики прошел, Софи заговорила. Голос её стал странным — тихим, лишенным всякой агрессии, каким-то пустым.

— Да... это он.

Агнес замерла, боясь вздохнуть, боясь спугнуть эту внезапную честность.

— Он сделал это... — Софи шмыгнула носом и вытерла ладонью мокрую щеку. — Просто толкнул меня к раковине. Я мешала ему чистить зубы. Понимаешь? Просто мешала... А я ударилась о край ванной. Утром сказала ему, что мне больно, что я не смогу нести портфель... — она начала уже не говорить, а скулить, как раненый зверек. — А он сказал... Сказал, что ему без разницы! Сказал, что мне всё равно придется идти!

Она снова зашлась в плаче, спрятав лицо в ладонях.

Внутри Агнес тоже что-то плакало. Ей было физически больно это слышать. В голове рисовалась четкая, до ужаса реальная картина: холодная ванная комната, резкий толчок, равнодушный взгляд домашнего тирана. Вдруг Софи замолчала. Она резко вытерла слезы и посмотрела на Агнес с напуском безразличия, хотя её губы всё еще дрожали.

— С чего это вдруг ты помогаешь? А, «Мертвая»?

— Извини... — тихо ответила Агнес. — Я знаю, что тебе больно. Тебе нужно пойти в медпункт. Обратись к учителю, они помогут, они...

— Дура! Молчи! — Софи снова вспыхнула. — Ты реально считаешь, что всё настолько просто?!

Агнес осеклась. «Нет», — пронеслось в мыслях. Конечно, всё было гораздо сложнее. Но Софи уже не могла остановиться, её несло потоком накопленной ярости.

— Думаешь, им действительно интересно, что происходит в нашей жизни?! — она ткнула пальцем в сторону школьного здания. — Ты сама это знаешь! Если бы им было хоть немного не наплевать, они бы давно заметили, что ты — изгой! Что над тобой издеваются каждый чертов день!

У Агнес защипало в глазах. Впервые за долгое время слова Софи достигли цели. Они попали в самое живое, в то, что Агнес так старательно в себе хоронила.

— Ты никому нахрен не нужна! — продолжала кричать Софи, и в её крике была правда, от которой хотелось оглохнуть. — Ни друзей, ни подруг! Да и родителям твоим на тебя плевать! Ты просто отброс! Мертвая!

Одинокая слеза скатилась по щеке Агнес. Ей было больно. Невыносимо больно осознавать, что эта злая девочка права. Всем действительно было всё равно. Учителям — на синяки, школе — на травлю, родителям — на пустоту в её глазах.

— И на меня им тоже похрен! — Софи сорвалась на шепот, полный ненависти. — Они могли увидеть мой синяк. Они могли всё знать! Но всем плевать на тебя, и всем плевать на меня! И тебе так же, как и им, плевать! Не строй из себя спасателя, Агнес! Мы обе в этом дерьме одни!

Агнес быстро вытерла слезу — единственную, которую позволила себе выпустить. Она медленно встала, чувствуя невероятную тяжесть в ногах. Ей больше нечего было сказать. Софи была права в своей боли, но её слова отравляли воздух.

Агнес развернулась и пошла прочь. Она шла, просто в школу, зная, что всем и вправду плевать на неё. И на Софи. И на их сломанные жизни.

Но тишину коридора нарушил звук поспешных шагов. Софи не осталась сидеть на месте. Она догнала Агнес, тяжело дыша. В руках она всё еще сжимала свой портфель — Агнес заметила, что ткань возле замка потемнела, она была насквозь мокрой от пролитых слез. Софи шла рядом, усиленно делая вид, что ничего не произошло. Она на ходу отряхивала колготки от прицепившейся травы, стараясь вернуть себе вид уверенной в себе королевы школы.

— Сегодня со мной сядешь, — бросила она тихо, не глядя на Агнес. Голос снова стал холодным, маска безразличия почти приклеилась обратно к лицу. — Моих подруг нет в школе. И это не вопрос.

Агнес посмотрела на неё. Софи старалась выглядеть грозно, но дрожащие руки выдавали её с потрохами. Кажется, эти слезы, которые они только что пролили, были лишь крохотной каплей, выплеснувшейся из двух до краев наполненных кувшинов. Кувшинов, полных боли, которую им обеим приходилось нести в одиночку.

Глава 9. Лаборатория Лили

Стив шел по привычному маршруту, но сегодня в его походке читалось особое, почти ядовитое нетерпение. Ему хотелось навестить Лили — не из нежности, а чтобы в очередной раз убедиться в своем превосходстве. Жена, как и ожидалось, обнаружилась в лаборатории. Она давно превратила это место в свою одиночную камеру, забывая, что мир за пределами этих стен вообще существует. Она не возвращалась домой третий день.

«Третьи сутки в этом крысином гнезде», — подумал Стив, толкнув тяжелую дверь. — «Интересно, она хоть помнит, как выглядит кровать?»

Лили, женщина тридцати семи лет, чья красота теперь казалась выцветшей и запыленной, металась по кабинету. Русые волосы, собранные в небрежный пучок, давно растрепались, и тонкие пряди липли к лицу, мешая обзору. Ее белый халат, ставший серым от бесконечных опытов, висел на ней мешком — она похудела и, кажется, совсем забыла, что одежду полагается застегивать.

Она резко присела на корточки, едва не ударившись о край стола, и начала судорожно шарить рукой в узком шкафчике.

«Где же они... Ну где же?! Без них цифры расплываются, всё превращается в кашу!» — пульсировало у неё в голове.

Наконец, рука вынырнула наружу с очками. Лили нацепила их на переносицу, даже не подумав протереть заляпанные стекла, и тут же бросилась к соседнему стеллажу. Снова блокнот. Снова лихорадочные записи. Она замерла над пробиркой, вглядываясь в мутную жидкость так, словно та могла нашептать ей формулу спасения.

Стив стоял в дверях, наблюдая за этим хаосом с плохо скрываемым отвращением. Она даже не вздрогнула, когда он вошел. Для неё он был просто очередным шумом в этой стерильной тишине.

— Эй, Лили, ты бы хоть поздоровалась. Не одна все-таки, — голос Стива разрезал воздух, как лезвие.

Он медленно, с демонстративным спокойствием, снял черную кожаную куртку. Кожа скрипнула — этот звук всегда казался Лили слишком громким, слишком агрессивным. Он повесил её на вешалку, занимая пространство, заявляя свои права на эту территорию.

Лили вздрогнула, её взгляд на мгновение сфокусировался на муже. Она выглядела мертвенно-бледной.

— Ой, Стив... извини. Совсем не заметила. Что случилось? Зачем ты здесь?

«Видимо, за эти три дня она ни разу не закрыла глаза. Сумасшедшая», — угрюмо подумал Стив, подходя ближе. Его раздражал этот запах химии и гнили, исходящий от её столов.

— Так, значит... — он сделал паузу, вглядываясь в её лицо, наслаждаясь её замешательством. — Тот факт, что ты третий день не являешься домой, тебя вообще не беспокоит?

Он бесцеремонно протянул руку и взял блокнот. Лили замерла. Стив начал бегло просматривать записи, кривя губы.

— А, ясно. Ты всё так же страдаешь над тем же самым бредом.

Лицо Лили исказилось. Это была её работа, её жизнь, её единственный способ не сойти с ума в этом браке. Она рванулась вперед, пытаясь перехватить блокнот, но Стив легко отвел руку, возвышаясь над ней.

— Может, пора вспомнить, что у тебя есть семья? — он вкрадчиво заглянул ей в глаза. — А, Лили? Или пробирки тебе теперь и муж, и дочь?

— Может, пора вспомнить, кто эту семью кормит?! — её голос сорвался, но она заставила себя говорить спокойнее, хотя внутри всё дрожало от обиды. — И кто работает над величайшим открытием! Эти исследования... они изменят всё.

Стив приподнял брови, его лицо изобразило фальшивое удивление.

— Ты называешь ЭТО открытием? — он почти рассмеялся, и этот смех был хуже удара. — Да твои тыквы гниют каждый чёртов год! Пора признать, Лили: наш город не потянет этот овощ. И все твои старания, все эти бессонные ночи — всё это летит прямиком в бездну. Ты просто тратишь время, которого у нас и так нет.

Слова попали в самую рану. Лили занервничала, её пальцы вцепились в край халата.

«В бездну... Он прав? Нет, он не может быть прав. Но если всё зря? Если я действительно бездарность?» — мысли роились, как осы.

Глаза наполнились слезами. Первая капля упала на мутное стекло очков, оставляя чистую дорожку среди пыли. Лили начала пятиться, чувствуя, как стены лаборатории сжимаются вокруг неё. Она закрыла уши руками, пытаясь заглушить его голос, который продолжал звучать внутри её головы.

— Не хочу слышать! Не хочу слышать! — закричала она, переходя на истеричный визг. — Уйди! Уйди отсюда!

Слезы хлынули градом, заливая очки, щеки, пачкая воротник халата. Она качала согнутой головой, превращаясь в маленькое, сломленное существо.

Стив стоял неподвижно. На его губах заиграла ехидная улыбка. Вид её боли доставлял ему почти физическое удовольствие. Наконец-то он её пронял. Наконец-то она поняла, что её «великая миссия» — лишь пшик.

В глубине души он всегда считал её жалкой «плаксой». Женщиной, которая умеет только рыдать, когда реальность дает сдачи. Хотя он прекрасно помнил, как эта же «плакса» проявляла удивительную стойкость, когда его судили за изнасилования.

«Глупая дура», — Стив окинул её презрительным взглядом. — «Хотя что с неё взять? Баба она и есть баба. Слабая и ведомая».

В памяти всплыл её тогдашний крик в зале суда: «Тебя посадят! Чем ты думал? У нас же дочь!»

Тогда он слушал её обвинения как фоновый шум, как бессмысленное «бла-бла-бла». Единственное, что он ей тогда ответил, глядя на её бьющееся в истерике лицо:

— У-у-у, что, шизофрения началась? Тебя, может, в дурку сдать? Может, там хоть кляп в рот вставят, и ты успокоишься.

Тогда Лили в какой-то момент даже поверила ему.

«Может, я и вправду ненормальная? Может, это со мной что-то не так, раз я так реагирую?»

И сейчас это чувство возвращалось. Она сама довела себя, или это он довел её? Грань стиралась.

Стив оглядел плачущую жену и бросил последний, осуждающий взгляд, словно смотрел на раздавленное насекомое.

— Не делай из себя жертву. Хотя... у тебя это хорошо выходит. Правда, выглядит жалко. Смотреть противно.

Лили начала затихать. Всхлипы стали реже. Она медленно вытерла лицо рукавом халата, оставив на нем жирные черные разводы от туши. В её взгляде, когда она подняла голову, уже не было боли — только ледяная пустота и предельное равнодушие. Она вырвала блокнот из его ослабевших пальцев.

— Иди уже. Ты тут явно не для того, чтобы мне помогать, — отчеканила она.

Лили отвернулась к столу и снова начала что-то записывать, двигаясь в том же лихорадочном темпе, будто его здесь и не было.

Стив промолчал.

«Актриса», — коротко подумал он, разворачиваясь к выходу. — «Ломай комедию дальше, пока не сгниешь здесь вместе со своими овощами».

Он вышел, плотно прикрыв дверь, оставив её одну в тишине, пахнущей пылью и несбывшимися надеждами.

Глава 10. Хороший день

Из окна в классе выливалось холодное ноябрьское солнце. Пыль в воздухе медленно кружилась в его лучах. Агнес уселась точно на то место, где раньше всегда сидела эта рыжая подружка Софи— прямо у окна. Стул тихо скрипнул под ней. Она поспешно поставила портфель на парту, будто боялась, что её сейчас сгонят, и начала рыться внутри. Пальцы цеплялись за тетради, ручки, какие-то смятые листы… всё было не то. Она искала учебник математики, но больше — пыталась занять руки.

Софи уселась следом, на соседний стул. Не спрашивая. Она тоже начала доставать вещи, но делала это лениво, без спешки, время от времени поглядывая по сторонам.

— Похоже, зима так и не начнётся… — пробормотала девочка за передней парты от Агнес, не поднимая головы. — Будто время остановилось в ожидании чего-то…

Голос у неё был тихий, немного уставший.

Агнес наконец нащупала учебник и вытащила его, но сразу же замерла. Её взгляд зацепился за эту девочку.

Она сидела, положив голову на руку, локтем упираясь в парту. Волосы спадали ей на лицо мягкими прядями, слегка блестя в теплом свете от солнца.

«Какие красивые волосы…» — подумала Агнес.

«Я так хочу их понюхать… И потрогать…»

Мысль появилась резко, неожиданно, и от этого стало странно.

Вдруг девчонка поворачивается. Резко. Прямо назад.

И смотрит. Прямо в глаза.

Агнес будто застывает.

Та сначала просто смотрела, секунду, две… а потом её лицо расплылось в улыбке.

— Ой, Агнес, не ты ли это?

Агнес впала в ступор.

Софи, услышав это, сразу оживилась. Она чуть наклонилась вперёд, оперевшись локтем на парту, и с интересом начала наблюдать. Как же её "подружка на время" отреагирует.

Агнес, не теряя времени, ответила быстро. Даже слишком.

— Да, я.

Слова прозвучали резче, чем ей хотелось.

— Я тебя редко вижу, как дела?

Агнес моргнула и начала неестественно перебирать руками

— Не плохо, — ответила она, и вдруг, сама от себя не ожидая, добавила: — а у тебя?

Девочка чуть приподняла бровь.

— Ого, ты умеешь говорить? — девчонка тихо хихикнула. — Мне чутка грустно… скоро Новый год, а снега всё нет…

Агнес не ответила. Просто смотрела. Слова будто застряли.

Софи перевела взгляд на неё.

— Так всё-таки ты умеешь говорить.

— Всегда умела.

— Ага, скажи ещё, — Софи усмехнулась, — а когда я тебя спрашивала, больно ли тебе, ты ни слова не издала.

— Порой.— она остановилась, будто подбирая слова, — чтобы не было больно… нужно просто не говорить об этом.

Софи фыркнула.

- Ха, глупо.

Она сказала это с лёгким раздражением явно не принимая её мнение и с тем самым обесцениванием.

Прошли все уроки. Они так и просидели вместе.

Софи задавала вопросы — много, подряд, иногда даже не дожидаясь ответа. Агнес отвечала коротко. Иногда одним словом. Иногда просто молчала. Но почему-то Софи не уходила.

На удивление, бывшая издевательница оказалась… интересной.

Она рассказывала, что любит белок. Каждый день после школы ходит в парк кормить их. Говорила об этом с какой-то странной искренностью.

Ещё — танцы. Она занимается, но часто пропускает.

— Не люблю оставлять маму одну, — сказала она как-то, и сразу замолчала.

Почему — не объяснила.

Агнес это заметила. Но не спросила.

Неожиданно для неё самой — её перестали дразнить. Не только Софи. Вообще никто. Это было странно, очень странно.

Агнес привыкла, что она «мёртвая». Что с такими не разговаривают. Таких не замечают. Или замечают только чтобы…

Но сегодняшний разговор… даже с одноклассницей, имя которой она не помнит… был для неё значим. Она ловила себя на мыслях.

«Какая она красивая… Если сравнивать нас она явно лучше…»

И тут же другая мысль

«Да и Софи не такая уж она и плохая…»

Мысли путались.

«Может, дело не в ней… а в её ситуации… и в её отце…»

Но перемены пугали.

Отец — вдруг стал добрым.

Софи — вдруг стала… мягкой.

«Это подстава?..»

«Не думаю… они даже не знакомы…»

Пауза. «А может… просто хороший день?..» Редко. Но бывает.

Не всегда же должна быть только тьма… правда?

Она чуть сжала пальцы.

«Вот бы мама с работы пришла… тогда бы я точно не поверила…»

В этих мыслях она не заметила, как вышла из школы и шла уже вдоль дороги.

— Агнес!

Тишина.

— Агнес!

Снова.

— АГНЕС!

Она вздрогнула, когда её догнали и почти на ходу толкнули.

— Ты что, привыкла к кличкам? — Софи тяжело дышала, будто бежала. — Мне тебя что, псиной назвать, лишь бы ты услышала?

Она легонько толкнула её плечом.

— Что такое? — Агнес моргнула. — Разве ты не должна была пойти в парк?

Софи демонстративно и протяжно закатила глаза

— Я туда и пошла.

Агнес остановилась.

На её лице впервые за долгое время появилось настоящее замешательство.

— Так он в другой стороне… или я путаю?

Софи громко вздохнула, запрокинув голову.

— Я тебе сейчас врежу! Ты вообще глупая?

Она схватила её за рукав.

— Ты тоже идёшь в парк.

Агнес не сопротивляясь пошла за ней.

«Она… взяла меня? Та самая ,которая вчера говорила, что я чмо… и что даже касаться меня не хочет?»

Внутри стало… тепло.

Слабое, но ощутимое.

«Что это?..Почему?.. Что я сейчас чувствую?..Я не понимаю… я не понимаю эту эмоцию… как её сдерживать?..» Агнес невольно улыбнулась. Сама того не заметив. Софи посмотрела на неё — и улыбнулась в ответ.

В парке было тихо.

Холодный воздух, запах сырости и листьев.

Софи сразу присела на корточки и тихо позвала:— Иди сюда.

Из-за дерева показалась белка. Софи достала орешки и начала кормить её, осторожно протягивая руку.

Агнес стояла рядом и смотрела. Это была… «другая Софи». Тёплое ощущение снова накрыло её. Когда Софи повернулась и жестом позвала её к себе — сердце резко ускорилось. Агнес аккуратно присела рядом.

— Давай руку.

Она протянула. Софи насыпала ей орехи.

— Ну нихрена она маленькая— хмыкнула она. — Тебе белка её с орехами сгрызёт и не заметит.

Агнес… сделала смешок и тут же замерла внутри.

«ЧТО? Я посмеялась?.. Почему?.. Как это возможно?..» Сердце забилось быстрее. В груди стало горячо. Щёки загорелись.

— Афигеть ты смеяться можешь? — Софи посмотрела на неё с удивлением, но без насмешки. — Да ты не перестаёшь удивлять.

Агнес не могла поверить.

Её не бьют. С ней разговаривают. С ней смеются. «Я умерла? Или что со мной? Я раньше и слова сказать не могла… а тут… посмеялась… считай в лицо врагу…» Но проблема была не в этом. А в том, что…

«враг» посмеялся в ответ.

Продолжение следует...