Мраморная говядина

Глава 1

— Джонсон, веди донора номер 37А в приёмную пять, клиент ждёт, — начальник моей смены, безэмоциональный Стивен Уорд, укоризненно посмотрел на моё помятое лицо. — Какие-то проблемы, Джонсон? Тяжёлая смена? Недомогание?

— Всё в порядке, сэр, я в норме, — соврал я. Как будто ему не плевать.

В действительности последние пару месяцев выдались непростыми.

Синтетический заменитель боли, состоящий из брадикинина, субстанции Р, гидрокортизола, шаперона ХВ-19 и бог знает чего ещё, давал лишь временный эффект утоления голода, и конечно же, не такой полный как прямое впитывание.

Это как есть каждый день макароны без мяса, без специй и приправ. Голод утоляет, но наслаждения не даёт.

Каждый донор на нашей станции при поступлении проходит диагностику: измеряется базовый уровень болевых нейромедиаторов, интенсивность боли, её эмоциональная насыщенность.

После чего доноры разделяются на категории.

Премиум «А» как мраморная говядина — максимальный уровень эмоциональной боли: онкобольные на последних стадиях, жертвы пыток и изнасилований, родители, чьи дети умерли насильственной смертью в течение последних двух месяцев, люди с редкими генетическими заболеваниями.

Далее идёт категория «В», «красное мясо» — подешевле: хронические нейропатические боли, люди с клаустрофобией и паническим расстройством, беременные с сильным токсикозом и страхом родов, депрессивные пациенты.

Ну и категория «С», «столовка», самые дешёвые, правда даже мне, работнику станции кормления, не по карману. Смешно? Ещё как.

Но работу никто не отменял. Я подхожу к пневматической двери отсека А и прикладываю ладонь к считывателю. Механизм щёлкнул, впустив меня в коридор индивидуальных комнат.

Отпечатком руки открываю комнату 37А.

Тут царит вынужденный минимализм: диван с серым синтетическим покрытием, пластиковый стол, душевая без двери, холодильник с водой. Ничего лишнего. Ничего личного.

На диване сидит Долорес Перри. Я вдыхаю воздух, но ничего не чувствую. Её рецепторы боли заблокированы специальной сывороткой и разблокируются только когда она попадает в приёмную к клиенту. Это нужно для того, чтобы рядовые работники не сходили с ума от нахождения рядом с таким «мясом», и чтобы не тратить попусту её эмоциональную боль.

Две недели назад Долорес попала в автомобильную аварию, в которой погиб её муж Энтони, её пятилетний сын Джоэл и семимесячная дочка Холли.

Авария произошла из-за её ошибки и поэтому «суд боли» признал её виновной и приговорил к одному году донорства.

Я помогаю ей встать, надеваю пластиковые наручники и веду в пятую приёмную. Перед входом уже стоит Стивен. Он открывает дверь и жестом отправляет Долорес внутрь. Она переступает порог, и Стивен делает ей укол в шею — быстрый, профессиональный. Сыворотка отключена. Я чувствую это за секунду до того, как дверь закрывается.

Запах ударяет в лицо. Тот самый. Живой. Желудок сводит мгновенной судорогой. Синтетика, которую я вколол утром, превращается в воду. Я делаю шаг назад, вжимаюсь спиной в стену.

Приёмные — это небольшие комнаты, направленные лишь на одно: максимальный эмоциональный триггер донора.

Внутри приёмной, где оказалась Долорес всё обставлено точь-в-точь как в детской комнате её детей.

Кроватка с игрушками маленькой Холли, конструктор и детские книжки Джоэла. Их маленькие пижамки, рисунки её сына, на стенах висят фотографии, на которых запечатлены счастливые Долорес и Энтони с их детьми.

Посередине приёмной стоит большой экран. На нём на повторе идёт трёхминутное видео. Вот Долорес выходит из клиники, держа на руках малышку Холли, Энтони с Джоэлом встречают их с большим букетом цветов и разноцветными шарами. А это уже Рождество, они наряжают ёлку, все одеты в смешные одинаковые зелёные свитера.

Картинка сменяется кадрами аварии. Окровавленное лицо маленькой Холли с неестественно изогнутой шейкой, мёртвые лица Джоэла и Энтони. И душераздирающий вопль самой Долорес на фоне.

Я слышу крики Долорес, слышу, как она срывает фотографии со стены, как пытается разбить экран, который раз за разом повторяет видео. Как она проклинает всех и вся, включая саму себя.

Каждый крик Долорес — как удар ножом, но не в сердце. В желудок. Потому что каждый крик — это еда. Еда, которую я не могу взять. Звук проходит сквозь стены. А вкус — нет. Плотный спецматериал режет эмоциональную составляющую, оставляя только голый шум. Я слышу, как она кричит. Но не чувствую того жирного, сладкого запаха, который сейчас вдыхает клиент. Только шум. И от этого ещё хуже

Невидимое стекло разделяет приёмную и комнату, где сидит клиент, который отдал кругленькую сумму за тридцать минут удовольствия.

Клиент бьётся в экстазе, это высшее наслаждение, такое могут себе позволить немногие.

Я смотрю в камеру на планшете, за стеклом — мужчина лет пятидесяти в дорогом костюме. Он откинулся в кресле и закрыл глаза, дышит глубоко и медленно. Вбирает каждый крик, каждый всхлип, каждый удар Долорес о стену. По его лицу текут слёзы от наслаждения.

Уорд смотрит на меня с усмешкой.

— Иди, Джонсон, после сеанса я провожу мисс Перри обратно, твоя смена на сегодня окончена.

Я отрываю спину от стены и иду к выходу. Мимо комнат с донорами, мимо охранника, который даже не смотрит в мою сторону.

На улице холодно и сыро. Я достаю ампулу и ввожу синтетику в вену прямо так, стоя у крыльца.

* * *

Опять поздно встал. Смена уже через час. Я налил себе кофе, быстро оделся и выбежал из своей небольшой квартирки-студии на двадцатом этаже.

Подойдя ко входу в метро, заметил небольшое столпотворение на перекрёстке.

— Он ещё дышит, — продираясь через людей, я вижу разбитый мотоцикл и лежащего рядом мотоциклиста. Его одежда разорвана, на теле множество ран и ссадин, шлем треснул от удара об асфальт, он без сознания, но грудь поднимается и опускается, подтверждая вывод очевидцев.

Люди из толпы достают телефон, чтобы вызвать скорую, но в этот момент мотоциклист приходит в себя и боль накрывает его. Он стонет, кричит, просит о помощи.

Те, кто только что хотел помочь, убирают телефоны. Женщина в деловом костюме прикрывает глаза и улыбается. Рядом с ней мужчина с кейсом глубоко дышит, вбирая каждый крик.

Я делаю вдох, в воздухе витает его боль. Она мгновенно наполняет меня, я чувствую, как каждая клетка раскрывается, как синтетическая ломка отпускает, как внутри разливается тепло, а энергия бьёт через край.

Я не отворачиваюсь. Я не вызываю скорую. Я остаюсь с ними.

Мотоциклист уже не кричит. Только всхлипывает. Силы кончились.

Я иду в метро сытым. Впервые за долгое время по-настоящему.

* * *

В приёмной номер восемь находится донор 23В. Клаустрофоб.

Поначалу это обычная комната размером четыре на четыре метра со стандартной высотой потолка.

Однако, через тридцать секунд стены комнаты начинают медленно двигаться внутрь. Одновременно с этим, начинает плавно опускаться потолок.

Всё происходит очень медленно, чтобы паника успела созреть, чтобы страх и эмоциональная боль достигли пика.

— Эй! — кричит он в пустоту. — Эй, что за херня?

По мере сжатия тускнеет освещение в комнате.Он начинает искать дверь, но безрезультатно. По комнате раздаётся звук — это биение его собственного сердца. Всё быстрее и быстрее, всё громче и громче.

Стены всё ближе. Он уже не стоит прямо, разворачивается боком, вжимается спиной в одну стену, упирается ногами в другую.

— Выключите! — орёт он. — Выключите, умоляю!

Датчики показывают пик. Кортизол зашкаливает. Глутамат в спинномозговой жидкости — на максимальных значениях. Самое время.

Медицинский персонал даёт отмашку и стены возвращаются в исходное положение. Донору 23В дадут лишь минуту на передышку, и всё повторится вновь, и так тридцать минут подряд.

* * *

— Вам это нравится? — впервые за всё время Долорес заговорила. Год её наказания прошёл, сегодня последняя процедура, после чего она будет свободна. Её выпустят за ворота станции, вручат справку об отбытии срока и, возможно, билет на автобус до города. Сколько она выдержит за пределами нашей станции, без сыворотки, которая подавляла не только рецепторы боли, но и глушила воспоминания, притупляла эмоции, делала её послушным, почти овощным донором категории А, неизвестно. Ставлю на то, что я увижу её снова. Или в морге, или в комнате ожидания, когда она сама придёт записываться в доноры. Потому что без сыворотки боль не уходит. А без боли она не знает, как жить.

— Что нравится?

— Водить нас как скот? Смотреть, как мы ломаемся? Слышать, как мы кричим? Скармливать богатым хищникам? — её голос пропитан отвращением.

— Мне не нравится, мисс Перри, — говорю я. — Но это моя работа…

— Но будь у вас возможность, вы с удовольствием попробовали бы мою боль, ведь так? Мы с мужем ни разу в жизни не питались чужой болью, только синтетика, чтобы жить, и нашим детям мы прививали то же самое, — ей перестали колоть сыворотку, чтобы мозги пришли в норму перед выходом отсюда. Сейчас она всё помнила и знала. Последняя её процедура идёт клиенту со скидкой в восемьдесят процентов, ибо её боль будет уже не такая острая и сильная.

Я молчу. Потому что она права. И потому что говорить нечего.

— Я знаю, что девять из десяти доноров категории А возвращаются обратно сюда… И вы вновь будете, как беспомощный щенок, пускать на меня слюни, не в силах заполучить, то что хотите. Надеюсь, жизнь воздаст вам сполна…

Я в последний раз отвожу её к пятой приёмной, где передаю мистеру Уорду.

После этого я обхожу по коридору и захожу в комнату для клиентов.

Сегодня этот клиент — я.

* * *

Моя жизнь сильно изменилась по прошествии почти двух лет с момента выписки Долорес Перри.

На работе я получил повышение до начальника смены, приобрёл себе более просторную квартирку в районе получше, и даже нашёл себе девушку. Как по мне неплохой прогресс в двадцать четыре года.

Сегодня выходной, так что я был в приподнятом настроении. Мы договорились с Софией сходить вечером в кино, а потом закинуться дома синтетикой «Плюс». Это новая, более дорогая синтетика, выпущенная в продажу всего год назад. Теперь ты ешь не безвкусные макароны, а макароны со специями, приправами и даже под соусом.

Весь этот год я сижу на ней и ни разу не питался живой болью.

Я часто с горечью вспоминаю Долорес и тот ужас, что ей пришлось пережить. Мне стыдно, что её последним клиентом был я.

Бросаю взгляд на часы, шесть утра, ещё одно моё позитивное изменение, теперь я бегаю каждое утро, не важно, рабочий день или выходной. Поначалу было тяжело, но сейчас втянулся и даже нравится.

Я бегу по пустой набережной, свежий воздух, музыка в наушниках и ритм дыхания.

Всё правильно, всё идёт хорошо.

Я не слышу звука мотора и не слышу визга шин. Только удар.

Что-то тяжёлое врезается в левый бок и отбрасывает меня в сторону на асфальт. Сначала я ничего не почувствовал, но уже спустя мгновение резкая боль взорвала всё тело.

Слышится звук открывшейся двери машины, и чьи-то неспешные шаги.

Солоноватая, с привкусом металла кровь заполняет мой рот.

Я сплёвываю её и с адской болью поворачиваю голову, чтобы увидеть человека, который подошёл ко мне.

Это была Долорес. Она ни капли не изменилась за последние два года, всё те же безжизненные глаза, всё то же исхудавшее тело.

— Мисс Перри… П-п-прошу вас… Позвоните…– каждое слово и каждый звук достигаются путём титанических усилий и через боль.

Она молчит. Смотрит на мою кровь. На мои сломанные ноги. На моё лицо, которое, наверное, похоже на лицо её мужа после аварии.

— Мисс Перри…

— Тссс… Вам лучше не тратить последние силы на слова, мистер Джонсон, — она присаживается на колени рядом со мной и кладёт руку на мою щёку.

— П-п-простите… Я уже изменился… Я

— Я знаю, мой милый. Знаю. — её голос тихий, почти ласковый. — Но то, что ты хороший сейчас, не списывает автоматически твои прошлые грехи.

Она достаёт из кармана три фотографии и кладёт их мне на грудь, это её муж и дети.

— И действительно, девять из десяти доноров возвращаются обратно, я готова к этому.

Моё сознание погасает, я чувствую, как пропитываются кровью фотографии. Слышу, как Долорес звонит в полицию и сообщает о том, что умышленно сбила человека.

Я закрываю глаза: жизнь — это то, что ты делаешь с миром, а мир делает с тобой. Я сделал. Мир ответил.