Моретта

Глава 1. Изабелла. Бархатная клетка

Была ли она виновата в произошедшем? Возможно. Виновато ли её молчание, сравнимое не со слабостью, а с настоящей стеной, которую она возвела между ним и собой, чтобы защититься? Может быть. Лежала ли вина на сердце, которое так и не смогло полюбить человека, купившего её? Нет. Она всецело ложилась на отца, что решил пустить по ветру их род – род, что его деды поднимали с колен. Род, коему предки за столетия заслужили, практически выстрадали, почёт. Он распродал всё. Он продал её – не за золото, которого у него имелось в избытке, а за место в Совете, за призрачный титул, возвышавшийся над счастьем дочери. Отдал едва ли не даром, будто девушка чистейших кровей не стоила ничего.

Изабелла, графиня ди Монтебелло, смотрела на свое отражение. Точёные черты лица, острые углы которых привлекали всеобщее внимание. Бледная, практически фарфоровая кожа, считавшаяся в обществе достоинством любой женщины. У неё не было пышных форм, но фигура, едва напоминающая своими изгибами песочные часы, ценилась другими дамами, не скупившимися одарить её порцией комплиментов на светских вечерах. Изабелла смотрела на себя и не могла понять, почему её жизнь обернулась крахом. Она, словно песок, медленно утекала сквозь пальцы. Последняя крупица упала сегодня, когда мальчик-слуга в ливрее с гербом Монтебелло протянул ей большой конверт с золочёной печатью, пробормотав: «Вам, ваша милость…». Буквы перед глазами плыли, а уши будто заложило: кругом стояла такая оглушительная тишина, что она на мгновение перестала слышать шум города за окном. Её муж, статный мужчина сорока восьми лет, отрёкся от неё перед обществом. Не спросив её. Как и всегда, впрочем. Она понимала, что впереди их ожидала долгая работа, чтобы заполучить бумаги об официальном разводе, но вся знать в городе уже могла воспринимать Изабеллу как изгоя.

Они познакомились через отца. Он намеренно привёл её к ди Монтебелло, расхваливая на протяжении всего вечера, как настоящий товар. Таковой она и была в глазах присутствующих. Ей было восемнадцать, когда вся её жизнь оказалась в руках мужчины, который был на двадцать лет старше. Она не любила его, никогда даже не задумывалась об этом, так как не могло родиться любви в сердце, которое сжималось в страхе каждый раз, стоило пронзительному взгляду тёмных глаз графа опуститься на неё. Изабелла боялась мужа больше, чем любого грешника. Потому что его ничего не заботило, кроме чувства единоличного владения, которому порой не было пределов.

Причина расторжения контракта, которую он поведал каждому мужчине своего общества, сопровождая реплику зубастой ухмылкой, — бездетность, однако она была лишь условной. Изабелла не верила в неё точно так же, как и каждый человек в городе. Граф Алессандро ди Монтебелло, как говорил любой прохожий, заинтересовался юной флорентийкой с большим приданым и хорошими связями, отхватить которые хотелось любому уважающему себя и деньги человеку. На протяжении последних месяцев он то и дело ухаживал за ней, всеми возможными способами одаривая девушку подарками. Граф не скрывался, не видя в каждом своём поступке ничего плохого.

Изабелла оказалась отброшена как использованная вещь. Её репутация — безвозвратно испорчена, а будущее — туманно. В очередной раз. Изабелла знала, что точно так же её собственный отец растоптал гордость матери, смешав её с грязью и сровняв с землёй. Может быть, на её роду лежало проклятие, касающееся непременно только женщин. Иначе она не могла понять, почему же они оказались настолько несчастными.

Изабелла стояла у окна своей спальни и с лёгким трепетом в груди наблюдала за безумием, творящимся на улицах. Её сердце, полное отчаяния и тоски, рвалось туда, где с соседней улочки доносились громкий смех и звон разбитого стекла, за которым, непременно, следовала череда грубых слов хозяек местных магазинчиков. Она желала почувствовать густые запахи жжёного сахара и вина, окутавшего всю округу и смешавшегося с отвратительным смрадом канализаций, от чего голова бы, возможно, пошла кругом. Но этого ей и хотелось. Оказаться там, чтобы наконец забыться.

Где-то на площади Сан-Марко уже давно гремели фанфары. Карнавал – carne vale, «прощай, плоть» – пожирал город. Он, будто воронка, стягивал людей разных сословий в одну яму, где положение в обществе становилось безразличным. Оно оказывалось надёжно скрыто за маской, так праведно обещающей сохранить каждую тайну, которую владелец доверил ей этой ночью. Она грезила о том, чтобы наконец потеряться среди толпы незнакомцев, где духи знатных дам спорили с пряным ароматом глинтвейна и жареных каштанов.

Горький привкус разочарования ощущался на языке. Она поспешила отвернуться от окна и осмотрела комнату. Слишком роскошная и слишком безликая для того, чтобы действительно считаться её собственной. Ни один предмет мебели не стоял так, как ей того хотелось, а о перестановке не могло быть и речи: Алессандро был категорически против. Только потускневшее серебряное зеркало на туалетном столике — давний подарок матери — безоговорочно принадлежало Изабелле, вместе с распятием, висящим на стене напротив кровати.

На резном комоде, рядом с двумя масками, стоял хрустальный кувшин, в котором хранилось напоминание: одна белая лилия. Граф прислал их охапку ещё утром сразу же после того, как мальчик принёс письмо. Жест, как она знала, полный лицемерной печали. Все цветы, кроме этого, она приказала выбросить. Этот же оставила, желая сделать его надгробием своему замужеству.

Алессандро никогда не относился к ней серьёзно. Её мнение было для него пустым звуком, лепетом задушенной птицы. Он дарил те подарки, которые сам желал. Заставлял надевать то, что выделяло бы её на фоне других и открывало то, чего Изабелла изображать никак не хотела. Иногда она чувствовала себя марионеткой в его руках. Птицей, заточенной в золотой клетке, ключ от двери которой был в единственном экземпляре в его руках. Изабелла задыхалась рядом с этим омерзительным человеком. Она хотела содрать с себя кожу после каждого, даже мимолётного прикосновения. Её тело, измученное постоянным страхом и отвращением, словно замкнулось в себе, отказавшись выполнять самую естественную для замужней женщины функцию. Изабелла не могла дать графу наследника — не по злому умыслу, а потому, что вся её натура, каждая клеточка восставала против самого акта, который должен был к этому привести. Её молчаливое, холодное бесплодие стало последней, отчаянной формой сопротивления, которое её измученная душа могла противопоставить ему. Поэтому, засыпая в своей комнате, обязательно закрытой на множество замков, Изабелла осыпала проклятиями отца, который так и не удосужился стать честным.

Она тяжело вздохнула и покачала головой. Ей следовало двигаться, чтобы выбраться из удушливого палаццо как можно скорее. Карнавал предполагал важной своей традицией ношение масок. Именно этим он и нравился Изабелле. Анонимностью. В такой день любой человек мог примерить на себя роль, о которой мечтал долгое время. И она знала, какую займет сама. Маски было две. Одна — изящная, покрытая позолотой полумаска. Вторая — моретта. Глухая, бархатная и безмолвная. Французские женщины считали её идеалом, подчёркивающим их красоту. Но для Изабеллы она значила немного иное. Она нежно взяла маску в руки и прикусила губу, размышляя. Моретта была идеальным символом: её брак был немым, её мнение никого не интересовало. За все долгие годы брака у неё так и не получилось стать любимой и полюбить в ответ. Поэтому Изабелла решила, что проведёт свою прощальную ночь в совершенном безмолвии. Как и множество ночей до этого.

Она зажала зубами маленькую пуговицу-держатель, которая должна была позволить ей держать маску, и бархат плотно прижался к её вспотевшему лицу. Мир моментально сузился до двух несчастных глазниц, будто бы отделяя всё существо Изабеллы от остального мира. Теперь она стала лишь одной из сотен масок, за которыми сегодня были скрыты лица практически каждого человека. Она чувствовала, как сердце трепетало от возможности наконец дать волю всему тому, чего ей до безумия хотелось. Изабелла прошла к шкафу, где её ждало багровое платье, совсем не придав значения мелькнувшей в дверном проёме тени.

***

Улица встретила её задорными песнями, громкими криками и всеобщим беспорядком. Она моментально была подхвачена атмосферой карнавала. Зубы крепко сжимали маску, пока она шагала по узким улочкам, пробираясь к площади. Её толкали арлекины, обнимали пьяные сатиры, а вслед свистели торговцы. Она была призраком в самом сердце буйства. Неизвестная ни для кого. Безликая под плотным бархатом, который, казалось, мог скрыть абсолютно любой её секрет, она несла своё молчание как самое настоящее клеймо.

Подол её платья волочился по выделанной камнем мостовой. Оно было алым — цвет, который никогда ей не подходил. Слишком яркий, дерзкий и кричащий. Тяжёлый венецианский бархат и глубокое декольте напоминали ей о тех вечерах, которые она посещала под руку с Алессандро, являясь будто бы его трофеем. Красивым дополнением к высокому статусу. Тем не менее Изабелла выбрала его сама, бросив вызов и миру, и самой себе, в попытке замаскировать отчаяние, пропитывающее её душу.

Мимо проплывали гондолы, заполненные шумными компаниями, становящимися ещё громче по мере опьянения. Они были свободными, способными смеяться, любить и быть любимыми. Изабелла хотела быть точно такой же. Птицей свободного полёта, для которой этот мир — лишь условность, а его принципы — ненужная вещь.

Каблуки глухо стучали по булыжнику. Она петляла среди лабиринта мощеных улиц, пока, наконец, не добралась до Сан-Марко. На площади было шумно. Тут и там сновали люди в ярких нарядах и масках. Изабелла улыбнулась, пусть этого и не было видно. Её душа пела в такт каждой песне, звучащей из уст проходящих. Девушки в пышных платьях звонко смеялись, увлекали Изабеллу в танцы, заставляя сердце в груди заходиться в быстром темпе, подобно тому, которым пропитан карнавал.

Она чувствовала себя свободной. Впервые за долгое время ей не приходилось думать о мнении других людей. Выходя на улицу, Изабелла боялась осуждения. Она больше не была графиней ди Монтебелло. Больше ничего не связывало её с этой мерзкой фамилией, кроме бывшей истории, вспоминать о которой ей не хотелось и вовсе. Подхваченная всеобщим азартом Изабелла ощущала лишь умиротворение и спокойствие.

В какой-то момент её вынесло из круга молодых дам и понесло дальше по площади. Арлекин, уютно устроившись у фонтана, давал представление. Он дёргал за ниточки Пьеро, разыгрывая сцену и заставляя людей смеяться. Она вздрогнула. Воспоминания вдруг снова догнали её, заставив упасть лицом в грязь. Изабелла сжала платок от досады. Она понимала эту куклу слишком хорошо. Каждый день в палаццо ди Монтебелло напоминал ей кукольный спектакль, где ей отводилась роль марионетки, а Алессандро не прекращал дёргать за ниточки так, как ему того захочется.

Ступив за порог дома, Изабелла не могла отделаться от цепкого взгляда, прикованного к её спине, подобно настоящей мишени. Она узнала бы его из тысячи похожих. Никогда в своей жизни ей не доводилось чувствовать столько холода, сколько его таилось во взгляде графа. Её мужа, который уже давно не принадлежал ей. Как и она сама. Изабелла остановилась в потоке бегущих людей и обернулась. Мост раскинулся перед ней, а на самой середине стоял он. Алессандро ди Монтебелло. Его поза была расслабленной. Одна рука в перчатке лежала на резной рукояти трости. Маска не скрывала его взгляд – не гневный, а оценивающий, холодный, как взгляд бухгалтера, сверяющего счеты. В нём не было ни капли суеты преследования. Он не искал её. Наоборот, граф ждал, когда добыча сама поймет тщетность бегства. Он наблюдал, и в этом взгляде было столько уверенности в своем праве владеть. Пусть ди Монтебелло и заявил об их разрушившейся семье всему обществу, Изабелла всё ещё находилась в его руках, привязанная на короткий поводок. Будто ручная зверушка, боявшаяся укусить.

Она смотрела не на него, а на его отражение в черное воде канала – длинное, разломанное, нереальное. Ей стало душно. Каким он был на самом деле, Изабелла не знала. Она знала лишь это искажённое подобие, пляшущее на воде. Где-то на кампаниле пробило полночь. Грохот колоколов разносился по всему городу, напоминая людям о том, что каждая сказка имеет свойство заканчиваться. Совсем скоро им нужно было снять маски и начать платить по счетам.

Она чувствовала, как вновь начала задыхаться. Захотелось сбежать как можно дальше от этих пленительных глаз, лишь бы никогда больше не быть под их чутким надзором. Изабелла отступила в сторону, а затем нырнула в первую открывшуюся дверь. Она оказалась в пустом, прохладном фойе палаццо, где царил полумрак и тишина. Не в силах стоять на ногах, Изабелла прильнула к арочному окну, надеясь перевести дух. Её глаза безошибочно нашли графа, рядом с которым уже стоял высокий мужчина в маске Чумного Доктора. Он жестом указал прямо на дверь, за которой она скрылась.

Изабелла понимала: охота началась. Когда её найдут — лишь вопрос времени.

***

Но она не хотела бежать. Изабелла осталась на месте, возле окна, отделённая от бушующего на улице праздника толщами стены и тяжёлой портьеры. В ушах стоял приглушённый гул. Визг скрипок, топот ног, сдавленный смех — всё это тонуло в тишине комнаты и заглушалось её маской.

Моретта. Глухая, гладкая, идеально овальная маска из чёрного бархата. Маска-затворник. Идеальная для неё. Она держала её во рту, прикусив крошечную кнопку-держатель, и это молчание было единственной защитой и главной мукой. Говорить она не могла. Только видеть и дышать, что с каждой минутой ожидания становилось всё труднее.

Изабелла не вздрогнула, когда услышала хруст штукатурки под чужими ногами. Бежать было поздно и глупо. Если её мужу нужно было нанимать кого-либо для слежки, то так тому и быть. Она не станет показывать слабость. С неё достаточно.

— Вы пачкаетесь пылью, синьорина, — мужской голос был низким и спокойным, будто божественным заверением, — чтобы написать чьё-то имя?

Она обернулась. Перед ней стоял Чумной Доктор. Высокий рост, широкий размах плеч и тёмная одежда представляли собой таинственную фигуру. Длинный клюв маски сделал его человеком из, казалось, другого времени. Глаза скрывались за двумя стёклышками, поэтому она не хотела доверять незнакомцу. Но он смотрел прямо на неё. На неё, а не на её дорогое платье или жемчуг в ушах, как сделали бы другие на его месте.

Изабелла отрицательно качнула головой. Пальцы в перчатке с нервной нежностью провели по запылённому подоконнику, оставляя чистую полоску. Не имя. Она нарисовала простой крест. Единственное, что спасало её в мрачные дни. То, за что она цеплялась из раза в раз, не позволяя себе утопать в грязных мыслях, которые рождались в голове под влиянием главного отравителя жизни Изабеллы.

Он, будто видя её насквозь, тихо рассмеялся.

— Ищете спасения? Немного поздно для молитв и рано для месс.

Изабелла пожала плечами. Её молчание было стеной, которую он, казалось, с интересом изучал. Прощупывал каждый кирпичик, надеясь найти тот, что с лёгкостью можно было бы вытащить, не обрушив всё. За ним бы непременно последовал следующий. В конечном итоге, возможно, ему бы удалось разобрать её окончательно и бесповоротно.

Он сделал шаг вперёд, но не ворвался в её пространство. От его чёрного плаща пахло холодным ночным воздухом, дымом и чем-то горьким — может, полынью.

— Меня прислали найти вас, — сказал он. Его голос был лишён любой эмоции, словно они здесь оказались чужими. Может быть, этот человек не очень-то жаловал её мужа. — Ваш супруг беспокоится.

«Бывший супруг», — яростно поправила она мысленно. Бывший с сегодняшнего утра, когда он высмеял Изабеллу перед обществом. Карнавал стал её праздником свободы. Или её тюрьмой. Она уже не была уверена.

Изабелла снова повернулась к окну. Где-то внизу, в канале, плеснулась вода, и чей-то счастливый, пьяный возглас растаял в тумане. А здесь, в этой нише, было тихо. Как в гробу.

Он не уходил. Она чувствовала его присутствие за спиной как физическую тяжесть. Как мишень, в которую вот-вот должны были ударить.

— Он сказал, вы не отвечали на его вопросы. Что вы просто… смотрели на него. И ушли.

Изабелла кивнула, не оборачиваясь. Да. Она смотрела на человека, который десять лет распоряжался её жизнью, и внезапно не нашла ни единого слова. Ни крика, ни упрёка, ни слез. Только пустоту, которую идеально заполнила бархатная моретта. Её идеальный щит.

Он, Чумной Доктор, вдруг шагнул вплотную. Она вздрогнула, но не отпрянула. Он поднял руку в чёрной перчатке и медленно, давая ей время на то, чтобы отстраниться, прикоснулся к её маске. Холодная кожа перчатки скользнула по тёплому бархату.

— Невыносимая тяжесть молчания, не правда ли? — прошептал он так тихо, что это было похоже на шелест страниц старого тома её Библии, к которой она обращалась изо дня в день в поисках утешения. — Знаете, почему эти маски вышли из моды? Женщины сходили с ума от невозможности закричать.

Его пальцы скользнули ниже, к её подбородку, едва касаясь кожи у края маски. Движение едва ли можно было счесть приличным. Он находился на тонкой грани. На грани преступления. Сердце её забилось чаще. Изабелла должна была оттолкнуть его, как сделала бы любая другая уважающая себя женщина на этом белом свете. Она должна была сбежать отсюда, но не сделала этого. Изабелла замерла, пойманная в ловушку собственного выбора.

Он наклонил свой птичий клюв так, что стёклышки оказались в сантиметре от её глаз.

— Давайте сыграем в игру, синьорина. — Его шёпот был теперь единственным звуком в её вселенной. Вся она в единый миг сосредоточилась лишь на нём, будто он — спаситель её пленённой души. — Я уйду. И ничего не скажу ему. Ни о том, где вы. Ни о том, что вы молчите. Но за это… Вы позволите мне увидеть. Хотя бы на мгновение. Позволите мне увидеть того, кто скрывается там, внутри этой прекрасной, безмолвной крепости.

Он не требовал, как сделал бы граф. Он предлагал. Так откровенно и легко, будто это не звучало как сделка на грани греха. Одна тайна могла бы быть прямо сейчас обменена на другую. И об этом никому бы не стало известно через каких-то пару часов.

Изабелла закрыла глаза под маской. Из-за окна донёсся очередной взрыв смеха. Где-то в городе пробил колокол — первый утренний колокол, призывающий на молитву. Ave Maria. Время карнавала истекло. И она, к собственному позору, не смогла уследить за временем.

Изабелла кивнула. Даже не думая и не сомневаясь. Она осознала — пришло время распрощаться с прошлым.

Медленно, словно боясь спугнуть дикую птицу, его пальцы нашли завязки и кнопку на её маске. Бархат с лёгким шелестом отступил от лица. Влажный ночной воздух ворвался в её лёгкие первым за десять лет свободным вздохом, и в этом Изабелла почувствовала первое прикосновение жизни. То, которого она жаждала так долго. Вдох дался ей так легко, словно всё это время до их встречи она и не дышала вовсе, а просто затаивала дыхание.

Изабелла готовилась издать звук, прервав наконец своё молчание. Но он опередил её. Увидев лицо Изабеллы, незнакомец замер на мгновение, а затем медленно, почтительно склонил голову со своим жутким клювом.

— Благодарю вас, синьора, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, почтительная нежность. — Этого мне достаточно.

И, не дав ей вымолвить и слова, он развернулся, и полы его чёрного плаща взметнулись ввысь как крылья ворона. Он растворился за дверью так же быстро, как и появился.

Изабелла осталась стоять у окна с маской в дрожащих руках, с лицом, открытым прохладному утру, с невысказанными словами на губах. Внизу, на площади, появились первые слуги, гасившие факелы. Карнавал закончился. Начинался новый день. А она впервые за долгие годы была просто собой. Безмолвной. Но уже по собственной воле.

***

Она едва вернулась в свой будуар и приготовилась ко сну, слишком хорошо осознав усталость, отпечатком оставшуюся на ней после бессонной ночи. Изабелла не успела лечь в кровать, как в комнату ворвался граф. Его лицо было искажено от ярости, что случалось с ним множество раз в прошлом. Ноздри широко раздувались от быстрого дыхания, делая вид ди Монтебелло ещё более устрашающим.

— Ну? Где ты была? С кем? Что он сказал?

Поток вопросов, обрушившийся на неё, заставил застенчивую улыбку появиться на губах. Незнакомец сдержал своё обещание. Мужчина, тайный и загадочный, был первым, кто когда-либо делал то, о чём говорил. Осознание это придало ей уверенности. Изабелла, впервые за годы, посмотрела на него без страха.

— Он ничего не сказал, — ответила она спокойно, покрепче перевязав пояс своего халата. — А я… я ему ничего не сказала.

Её первый сознательный выбор молчания оказался страшнее любой исповеди. Она видела, как Алессандро сделал шаг в её сторону. Видела то, как он заставил себя остановиться. Она больше не была его графиней, поэтому не ему было разрешено читать Изабелле проповеди о правилах приличия. Алессандро вылетел из её комнаты, захлопнув дверь.

Чувства овладели ей. Она бросилась на кровать, желая закричать, как глупая девица, которой, возможно Изабелла и была. Осознание снизошло до неё лишь тогда, когда она успокоилась. Встреча с незнакомцем дала ей крючок, за который можно было зацепиться, чтобы вытащить себя из трясины, в которой она оказалась по вине бывшего супруга. Поэтому теперь ей хотелось узнать его.

Город, еще вчера буйный и яркий, был тих и пуст. Мостовые, усыпанные конфетти и осколками стекла, напоминали настоящее поле битвы. Изабелла искала его. Спрашивала у усталых торговцев, сворачивавших палатки: «Вы не видели человека в костюме Чумного Доктора?». Ответы были туманны. «Таких много, синьора. Это же карнавал». Она уже начала думать, что произошедшее в заброшенном палаццо ей привиделось.

Отчаявшись, Изабелла направилась в церковь Сан-Джакомо-ди-Риальто на одноимённом рынке. Внутри пахло воском, ладаном и остывшим пеплом. Всё было тихо. Она встала на колени в исповедальне. Но не покаяние было её целью. Сердце, бившееся в груди, искало наконец покоя.

— Отец, я ищу человека, которого никогда не видела, — прошептала она в решётку.

— А что он сделал, дитя моё? — раздался из-за решётки усталый, но знакомый низкий голос.

Она замерла. Это был его голос.

— Он вернул мне себя, — призналась Изабелла, несмотря на дрожащий голос.

Из-за решётки ответа не последовало. Будто то, что она произнесла, было худшим из возможного. Испытывая стыд, Изабелла прошептала извинения и наскоро поднялась, выходя прочь из исповедальни. Слова застряли комом в горле, а сердце, вопреки ожиданиям, продолжало отчаянно сжиматься в тоске. Ей нужен был ответ. Она желала найти его, но никак не могла отыскать правильную дорогу.

Прикрыв лицо платком, Изабелла замерла в полумраке у бокового придела. Где-то в глубине храма слышался тихий шёпот: другая исповедь, другие тайны. Были ли они лучше, чем её? Может быть. А были ли хуже? Возможно. Люди приходили в церковь для того, чтобы найти облегчение душевным терзаниям, которые в темноте будуаров или коридоров палаццо заставляли душу завывать от тяжести бремени. Они искали утешения в словах священников, столь правильных и нужных в определённый момент. Она и сама искала этого. Покоя. Умиротворения. И полного отпущения прошлого, что тянулось за ней, оставляя на земле отвратительный след.

Из-за резной двери ризницы вышел священник. Молодой, с усталыми глазами. Он не смотрел на неё, поправляя складки простой, явно поношенной сутаны. Его движения были ленивыми. Всё в нём кричало о желании отдыха.

Изабелла замерла. Она прищурилась, стараясь внимательнее рассмотреть мужчину. Походка казалась знакомой, как и широкий раскат плеч, который под мешковатой одеждой казался не таким могущественным, каким казался прежде. Осознание подкралось неожиданно, окатив её будто ледяной водой. Изабелла, не думая, не боясь, сделала шаг вперёд.

— Отец, — слабо прошептала она.

Он обернулся. И в мгновение ока его глаза, встретившись с её, выразили всё: испуг, признание и стыд. Он непременно узнал её. Не по платью, облегающему каждую частичку красивого тела. Не по жемчугу, слабо сверкающему при свете факелов. Он узнал душу, которую видел буквально несколько часов назад. Вывернутую и доверчиво обнажённую перед ним.

Поклонившись он всё ещё смотрел на неё. Изабелла понимала: священник был готов выслушать её. Не как исповедник, а как простой смертный.

— Я ищу человека, которого никогда не видела, — повторила она те же слова, что и там, в исповедальне. Её голос был тихим и едва подрагивал, но бояться ей было нечего. — В маске.

Священник опустил взгляд и сжал в руках требник.

— А что он сделал, синьора? — спросил он уже своим низким голосом, лишенным теперь церковной отрешённости.

— Он вернул мне себя.

— Синьора. — Его голос звучал тихо и стыдливо. — Граф нанял меня. Он хотел доказательств Вашей греховности. Но то, что я увидел… Вы далеко не легкомысленная женщина. Я увидел в вас лишь пленённую душу. Я не мог оклеветать вас.

Изабелла, ещё до того, как он произнёс это, понимала: она была готова принять любой его ответ. В её глазах не было гнева, лишь изумление. Этот человек, служитель Бога, солгал для неё. Собственноручно подтолкнул себя к тому деянию, к которому ни один священник не прикоснулся бы, чтобы руки не марать.

— Почему вы не сказали мне тогда?

— Потому что под маской я был таким же грешным актёром, как и все люди в эти безумные дни. А здесь… — Он обвёл маленький коридор рукой, но на самом деле имел всю церковь. — Я должен быть честен.

Пост начался. Он не предложил ей любви. Он предложил ей то, что было ценнее: безопасность. Он знал тайны графа и мог защитить её.

Изабелла вышла из церкви. Улицы были пустынны и чисты, какими и следовало им быть в это утро. Она сняла платок, чувствуя, как первый луч солнца касается её лица. Карнавал с его ложью и личинами закончился. Наступало время тишины и ясности. Она была свободна. Не потому, что нашла нового мужчину, а потому, что нашла себя.

Carne vale. Прощай, плоть. Здравствуй, новая жизнь.

Глава 2. Алессандро. Бухгалтерия души

Сургучная печать с гербом Монтебелло легла на бумагу с тихим, влажным щелчком, прозвучавшим в тишине кабинета окончательным приговором. Он не смог сдержать самодовольной улыбки, чувствуя себя настоящим палачом, в руки которому только что дали большой и тяжёлый топор – смертельное оружие, способное найти любого провинившегося. Сегодня виновной была женщина. Та, что многие годы, прожитые в его доме, оставалась неприступной крепостью, не готовой потакать указаниям.

Алессандро ди Монтебелло отодвинул брачный контракт, будто грязную тарелку. Сидящий напротив Бернардо – его верный секретарь – наскоро подвинул конверт к себе, проверяя вновь и вновь.

— Формальности соблюдены, ваша милость. Для общества бы больше не муж и жена. Основание: бездетность. Люди проглотят эту фальшь.

Алессандро позволил себе усмехнуться внутри. Железная воля не позволила этой усмешке отразиться на лице. Какая восхитительная ирония: выставить причиной расторжения брака то, в чём он давно, после той давней проклятой лихорадки, подхваченной в Рагузе, тайно сомневался сам. Но кто посмеет усомниться в нём, Алессандро ди Монтебелло? Нет, виновата будет всегда она — бесплодная сука, не сумевшая продолжить его род.

— Общество проглотит любую историю, если она подана под правильным соусом из сплетен и золота, — усмехнулся Алессандро и отпил вино из бокала. Он облизал зубы, желая дольше ощущать горьковатый привкус на языке. — Она надоела мне, Бернардо. Её молчаливые вечные упрёки. А глаза… Ты видел их? Немой укор, будто я виновен в том, что её отец оказался bankrupto.

Бернардо мялся, сжимая конверт и закусывая губы.

— Но приданное… Мы не получили полную сумму…

— Именно поэтому она всё ещё здесь, а не вышвырнута на улицу. Хотя, признаюсь, заслуживает этого. Она останется здесь. В Ala Nord — северном крыле. Под замком. Пусть служит своему роду напоминанием о том, что долги нужно возвращать.

В его голосе не было злобы. Он не ощущал желания что-либо сломать или перевернуть. Алессандро был совершенно спокоен, а руководило им управленческое решение, оказываться от которого он не желал.

— Она – ваша жена, синьор… — Бернардо уставился на него, как настоящий глупец, которым он и являлся.

— Она – актив. Неоплаченный. И сейчас он перенесён в категорию «безнадёжных долгов». Жалко? Безусловно. Но моя политика такова. А теперь отправь это ей с посыльным. Ребенком. Пусть поймет окончательность.

Он не сожалел. Это было совершенно ни к чему. Бернардо, тщедушный человечек в очках, быстро кивнул и побежал исполнять приказ.

Алессандро отвернулся к окну. Его палаццо на Канале-Гранде было не домом, а цитаделью его угасающей империи. Каждый камень здесь был куплен, каждая фреска – взята в долг. Брак с Изабеллой Дольчини должен был стать решающим вложением. Её приданое – флорентийские шёлковые мануфактуры отца – должно было покрыть долги его рода. Но старый Дольчини оказался пройдохой, разорился, оставив ему вместо золотых рудников лишь хорошенькую дочь с грустными глазами.

Он не ненавидел её. Ненависть – это эмоция, а Алессандро при себе их не имел. Он презирал её. Её молчаливые упреки, которые заставляли его ощущать себя сбитым с толку. Её испуганный взгляд, вызывающий жалость у любого человека на важном приёме. Её абсолютная бесполезность в его финансовой войне. Она была активом, превратившимся в обузу. «Бездетность» была идеальным, социально приемлемым предлогом списать этот актив с баланса.

В дверь постучали. Алессандро тяжело выдохнул. Все сегодня хотели чего-то. Он же сам желал лишь одного: напиться до беспамятства. Смахнув усталость, Алессандро посмотрел на пошедшего. Кузнец, толстый и вспотевший даже в прохладе помещения, кланялся, сминая в руках шляпу.

— Мессер Алессандро, ваша милость... я принес дары... вина...

— Цифры, Бартоломео, — перебил его Алессандро, не желая медлить. — Меня интересуют цифры. Твой когг опоздал на два дня. Шторм? Или твои шкиперы решили поторговать в Рагузе за мой счет?

Бартоломео залепетал о встречных ветрах. С каждым словом его лицо краснело всё больше, а сам он стал задыхаться, будто кто-то намеренно перекрывал воздух, крепко сжав шею. Признаться честно, самому Алессандро хотелось сделать нечто подобное.

— Ветер – это не статья расходов, — ледяным тоном парировал он. — Опоздание – штраф в десять процентов. Или я переадресую контракт твоему конкуренту. Говорят, твой зять очень амбициозен.

Он наслаждался этим моментом: безраздельной властью, возможностью сжать чью-то жизнь в кулаке, как лист бумаги. Бартоломео, вмиг побледнев, подписал дополнение к контракту. Ничего личного. Лишь бухгалтерия. Кого интересовали обстоятельства, если необходимое не было выполнено? Алессандро это нисколько не трогало.

Не успел купец выйти, как в дверь снова постучали. Бартоломео бросился к ней и распахнул. Из-за его тучной фигуры не было видно пришедшего, поэтому Алессандро пришлось отодвинуться в сторону. На пороге стоял священник. Молодой мальчишка с каштановыми волосами и грустными серыми глазами, напоминающими взгляд загнанного в угол оленя. Сутана висела на нём, отчего создавалось впечатление, будто он был тощим, практически бесформенным.

— Отец Валерио! Рад вас видеть, — с фирменной ухмылкой воскликнул Алессандро, разведя руки в сторону, приветствуя его так, словно они были давними друзьями.

— Ваша милость, вы желали меня видеть?

Алессандро бросил холодный взгляд на Бартоломео, который тут же вылетел из кабинета, оставив их наедине. Отец Валерио умостился прямо напротив, весь до невозможного приличный и благоразумный. И Алессандро готов был сиять от того, что собирался ему предложить.

— Я желаю проявить заботу, Отец. — Он старался говорить это с тем напускным беспокойством, с которым объяснял мужчинам в обществе причину расторжения брака. — Моя бывшая супруга... её рассудок поколеблен горем. В ночь карнавала она может навредить себе. Мне нужно знать, что она в безопасности. Кто, как не пастырь, справится с этой миссией милосердия?

Он видел, как священник внутренне сжался. Ложь была настолько наглой, что почти могла бы считаться искренней.

— У меня приход... исповеди...

— Именно ваш приход и висит на вас долгом, — мягко произнес Алессандро. — Пятьсот дукатов. Или, если быть точным, на вашем брате-кузнеце. Долговая тюрьма – не лучшее место для человека с больными легкими. Ваша помощь... смягчит мое сердце.

Он знал, что уже купил совесть священника, как купил бы мешок зерна. Чистая сделка, после которой его душа будет спокойна. Насчёт остального он не переживал. Люди, чрезмерно добрые сердцем, ради благополучия близких шли на крайние поступки, даже если они значили грех. Алессандро никогда не был верующим, в отличие от жены, поэтому не чурался пользоваться всеми возможными способами воздействия на мягкие и падкие на жалость сердца. Он видел согласие в чужих глазах, поэтому улыбка, похожая на звериный оскал, вырвалась наружу сама собой.

— Рад с вами сотрудничать, Отец Валерио, — бросил в спину уходящему священнику Алессандро, из последних сил сдерживая волну триумфа.

***

Карнавал бушевал за стенами палаццо, как всегда привлекая много внимания. Алессандро вышел на балкон. Море масок, криков, музыки – именно это он увидел там, облокотившись на перила и наблюдая за потоками сумасшедших. Для него карнавал никогда не был праздником. В большинстве случаев Алессандро считал его гигантской биржей, где торговали интригами, пороками и ценной информацией, достать которую в обычные дни казалось довольно тяжело. Никому не хотелось позже быть обвинённым в клевете или, может быть, делах похуже.

Блуждая глазами по толпе, он невольно заметил алое пятно. Оно было столь привлекательным, что невозможно было бы не увидеть его. Алессандро стиснул зубы. Это было её платье. Его бывшее имущество, которое прямо сейчас выскользнуло из рук, подобно мелкой мошке, маячившей перед лицом. Он знал, что Изабеллу следовало закрыть ещё утром. Она не должна была стать настолько дерзкой. Он ожидал чего угодно, но не такого вольного поведения. Алессандро желал прорыва, разрушения стены, которая не пускала его на протяжении десяти лет, но та будто окрепла, стала ещё более недоступной, чем была прежде.

«Она надела моретту, ваша милость. Глухую», — шептала ему на ухо подкупленная служанка. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Ирония. Немая маска для немой жены. Идеально. И только лишь Изабелла была настолько умна, чтобы придать столько символизма несчастному кусочку бархата, плотно прилегающему к лицу, подобно второй коже.

Он дал ей время нагуляться. Позволил наиграться в свободу. Будто выпустил маленькую птичку из золотой клетки, забыв обрубить цепи, которые должны были вернуть её обратно. Алессандро знал каждый её шаг. И когда она, испуганная, метнулась в заброшенное палаццо, он уже ждал. Занял позицию на мосту, как капитан на капитанском мостике. Он видел, как она обернулась и застыла, увидев его.

В его взгляде не было гнева, потому что незачем было злиться. Была уверенность. Уверенность хозяина, который видел, как его сбежавшая собака пытается играть с волками. Он не кричал, не гнался. Он просто смотрел. Его взгляд говорил сам за себя: «Беги, куда хочешь. Ты всегда будешь моей. Ты – запись в моей учетной книге, и я еще не поставил на тебе крест».

Отец Валерио появился вовремя. Возник рядом с ним, как верный слуга, которым он его и считал. Алессандро отдал приказ, а затем направился прямиком к своей милой даме, приданое которой было в разы больше того, что обещали ему за Изабеллу. В тот вечер он упивался обольстительной красотой юной флорентийки, которая так и тянулась к нему. Она была отзывчивой рядом с ним, такой живой и заразительной, что ему хотелось оставаться рядом как можно дольше. Однако в собственном палаццо его ждали дела.

Утром, когда Изабелла вернулась, он ворвался в её комнату. Он смотрел на неё и совсем не узнавал. Будто эта ночь что-то перевернула в ней. Если прежде стена, разделявшая их, была ощутимой и имела свойство прогибаться под его гнётом, то сейчас он не знал ни её начала, ни конца. Его лицо исказила не ярость, а недоумение. Его собственность осмелилась иметь секреты. Её лицо приобрело неведомую ранее застенчивость.

— Ну? Где ты была? С кем? Что он сказал?

Её спокойный ответ прозвучал ровно как пощечина. «Он ничего не сказал. А я... я ему ничего не сказала».

Алессандро отшатнулся. Его взгляд упал на её руки, сжимающие бархатную моретту. Впервые за десять лет он увидел в глазах Изабеллы не страх, а покой. Неповиновение. Её молчание было уже не признаком слабости, а стеной, которую он не мог пробить. Он не мог избить её: она больше не была его женой. Он не мог приказать: она его не слушала. И в этот миг Алессандро осознал: у него больше не имелось власти над ней. Она больше не принадлежала ему всецело.

Он вышел, хлопнув дверью. Ярость, наконец, накатила на него, горячая и беспомощная. Он проиграл. Не битву, нет. Один раунд.

Сев за свой стол, он снова взял перо. Все имеет свою цену. Её спокойствие, её новообретённая сила — тоже. Ей нужен был крючок, чтобы за него зацепиться? Хорошо. Он найдет этот крючок. И загонит его поглубже.

Он достал чистый лист бумаги. Пришло время составить новый контракт. На сей раз — на её душу.

Глава 3. Отец Валерио. Чума на оба ваши дома

В маленькой комнатке за алтарем пахло ладаном и болезнью. Воздух, густой и спёртый, насквозь пропитался дыханием угасания. Здесь было тихо, словно один неверный, слишком громкий звук мог убить того, кого терять совершенно не хотелось. Отец Валерио прижимал ко лбу брата прохладную, мокрую тряпицу. Лука бредил. Каждый хриплый вздох давался ему с усилием, словно грудь залили свинцом. Валерио казалось, будто он ощущал то, как стремительно жизнь утекала сквозь пальцы. Тёплая. Липкая. Бесценная.

— Держись, брат, — шептал Валерио, и слова застревали в горле комом беспомощности. — Господь милостив.

Но милости не было. Сколько бы он ни молился: тихо, исступлённо, порой проваливаясь в ярость, — небеса оставались глухи и безмолвны. Вера, всегда бывшая для него самой важной и ценной, вдруг показалась ему хлипкой преградой, за которой скрывались лишь пустота и холод. Валерио просил знака. Хотя бы малейшего чуда. Ему требовалась малейшая капля надежды, чтобы вновь начать верить так, как верил он прежде. С каждый днём он ощущал потерю стержня, что было сравнимо потерей опоры и земли под ногами. Валерио готов был положить к ногам Бога всё, что угодно, лишь бы Лука — его замечательный брат — наконец поправился и снова радовал Валерио озорными улыбками и многочисленными шутками, коих у него всегда был полный запас. Но в ответ на каждую свою просьбу, на каждую молитву и воззвание к Богу он слышал лишь тяжёлое дыхание брата и треск догорающей свечи.

Другие вещи, думать о которых совсем не хотелось, оставались неизменными. Были долги. Пятьсот дукатов. Сумма, неподъемная для священника и умирающего кузнеца. Пятьсот дукатов, которые Лука занял для того, чтобы обустроить их скромное жилище. Была и долговая тюрьма, куда Луку обещали упрятать к концу недели, если...

В дверь постучали, вырвав его из клубка отчаяния. Тихо, но настойчиво. Будто от того, как скоро он откроет дверь, могло решиться нечто важное. Сердце Валерио упало. Он узнал этот стук. Никогда бы в жизни не смог перепутать, так как прежде ему доводилось слышать его множество раз. Подобным образом – три быстрых стука и два коротких – стучали только слуги графа ди Монтебелло.

Бросив быстрый взгляд на брата, он прижал тряпку к его лбу и поднялся. Валерио знал: служители церкви присмотрят за ним в его отсутствие. Тем не менее, ему казалось неправильным оставлять Луку одного. На грани жизни и смерти. В тот самый момент, когда он нуждался в плече младшего брата больше всего на свете. Однако Алессандро ди Монтебелло спрашивать никого не собирался.

Кабинет графа поразил его не роскошью, а холодом, от которого ему захотелось плотнее укутаться в сутану. Здесь пахло не деньгами, как кому-то могло показаться, а старыми бумагами, пылью и циничным расчетом. В церкви, где Валерио проводил лучшие часы своей жизни, никогда не пахло чем-то подобным. Воздух там исключительно свежий, позволяющий прихожанам наконец сбросить душевные тяготы.

Самого графа Валерио увидел в преувеличенно дружеском приветствии, в котором от искренности ничего не осталось. Он не слушал его сладкие речи, продолжая размышлять о состоянии брата. Валерио всецело находился там, в комнате за алтарём, где у Луки заканчивались лекарства, а денег на новые у него не было.

— ...Мне нужно знать, что она в безопасности. Кто, как не пастырь, справится с этой миссией милосердия? — говорил граф, и каждая его фраза, наконец дошедшая до уха, была ударом хлыста по совести Валерио.

Он пытался сопротивляться, бормотать о приходе, исповедях. О тех важных вещах, из которых строилась его жизнь на протяжении последних семи лет. Валерио собственноручно выбрал всё это, понимая, что семья не могла обеспечить и его, и Луку. Поэтому он поступил в семинарию, предоставив все наследство брату. Граф, не жалея его, ударил по больному месту, прекрасно зная, куда следовало давить, если из дела нужно было выдавить пользу.

— Именно ваш приход и висит на вас долгом в пятьсот дукатов. Или, если быть точным, на вашем брате.

Валерио закрыл глаза. Он увидел лицо Луки, испещренное сажей и морщинами страдания. Не ради себя. Ради семьи. Этот грех я возьму на свою душу. Как и множество раз до этого. Он привык водружать на себя кресты других людей, в попытке спасти душу каждого нуждающегося. Каждого, кто, как он думал, просил его об этом.

— Я сделаю, что смогу, ваша милость.

— Я не сомневаюсь.

***

Костюм Чумного Доктора пах нафталином и чужой пылью. Ко всему этому прибавлялся отчётливый запах греха, что горечью ощущался на языке. Может быть, другие мужчины, которым выпадала возможность надевать этот костюм, точно так же, как и он, отправлялись на слежку за женщиной, в падение которой не верил. От одной подобной мысли ему вдруг стало не по себе. Сколько же душ каждый день обманывали? И Валерио собирался стать очередным обманщиком. Одним из тех, кто разрушал человека по первому приказу господина. Но считал ли он Алессандро ди Монтебелло своим покровителем? Нет. Никогда и ни за что Валерио не смог бы променять веру в Бога на служение человеку, который, пусть и баснословно богат, был крив и чёрен душой.

Длинный клюв маски был похож на карикатуру на молитвенно сложенные руки. Смотря на неё, Валерио не знал, чем же этот образ привлекал людей. Она появилась как мера предосторожности, но сейчас, находясь в пучине веселья и фанфар, перестала быть столь устрашающей. Тайна маски пленила души тех, кому хотелось в одночасье оказаться в костюме человека, являвшегося прежде вестником смерти. Когда-то Чумной доктор вселял ужас, сейчас же он стал символом контроля и лжи, под которым скрывалось нечто отвратительное.

Валерио чувствовал, как вместе с сутаной снимал с себя сан. Ему казалось, будто без неё он оказывался абсолютно открытым и голым. Словно его душа, которая теперь не казалась ему столь чистой, как прежде, оказывалась вывернута наружу на всеобщее обозрение. В этот час, в эту самую минуту, Валерио больше не был пастырем. Он перенял на себя образ шпиона, настоящего грешника, спрятавшегося в птичьей.

Карнавал оглушил его. Визг, смех, давка. Всё это окружило Валерио в считанные секунды, подхватило его и понесло за собой в пучину хаоса, беспорядка и греховности. Он, подобно тени, скользил за алым платьем, чувствуя жар стыда. Она, словно маяк, манила его за собой, не способная скрыться. Граф велел искать любой намёк на то, что могло бы граничить с легкомыслием. Флирт, пьянство. Он ожидал увидеть их, осознавая, что так поступила бы любая другая дама, которую этим утром прилюдно опозорил муж — человек, с которым она прожила большую часть своей жизни. Но Валерио видел другое.

Он видел, как она замирала, слушая уличного скрипача, будто глоток простой мелодии был для неё дороже вина. Как её пальцы в перчатке нервно сжимались при каждом громком хлопке. Уличный торговец, мужчина с усами и задорной улыбкой, предлагал ей дешёвую безделушку. Валерио ждал, что сейчас графиня рассмеётся, откажется от предложения, но она взяла вещицу с таким благоговением, словно та была святой реликвией, а не обычной стекляшкой. Лёгкий кивок заменил ей «спасибо», сказать которое было невозможно из-за маски, обхватившей её лицо. Улыбка, пляшущая на губах мужчины, пропала, стоило ему увидеть дорогое платье. Он отшатнулся в испуге, будто она собиралась отругать его или, ещё хуже, подать жалобу. Валерио видел, как глаза, эти прекрасные тёмные глаза, наполнились слезами бессилия. И тогда он понял: даже в анонимности карнавала пропасть между ней и простыми людьми непроходима.

Она не искала греха. Всё, чего ей так сильно хотелось, так это увидеть хотя бы краем глаза красоту. Ту самую, которую у неё отняли. Вместе с тем она искала свободы. Как птица, которую много лет держали взаперти.

В его груди до боли сжалось сердце. Он не выслеживал грешницу. Он преследовал жертву. Ту, что предал, казалось бы, единственный родной человек, который при священнике клялся в любви, заботе и верности. И теперь всё то, чем занимался сам Валерио превращалось в отвратительное и грязное предательство, прощения которому не находилось.

Когда она метнулась в заброшенное палаццо, Валерио последовал за ней, чувствуя себя палачом, ведущим приговоренную на эшафот. Тишина внутри оглушала. Она стояла у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Её плечи чуть вздрагивали. Валерио видел отражение её замаскированного лица в темном стекле. Он не мог видеть эмоций из-за маски на лице, но боль, крепко сжимающая сердце, чувствовалась в каждом её вздохе.

И тогда им овладела не жалость, граничащая со стыдом. Валерио стыдился себя. Стыдился своей слабости. Слабости за то, что он — служитель Бога — стал орудием в руках циничного человека, которому были чужды чувства других людей, как и их жизни.

«Господи, — прошептал он самому себе, подняв глаза к облупившемуся потолку палаццо, — прости меня за то, что я сейчас делаю. Я не шпионю. Я исповедую. Я спасаю. Нет, я безбожно лгу. Я спасаю брата. Господи, я так запутался…»

Его предложение «снять маску» было не любопытством. Это была отчаянная попытка доказать себе, что он ещё не полностью пал. Что он может совершить один маленький акт неповиновения тирану. Обменять одну тайну на другую. Снять с неё маску рабыни, даже если на нём самом останется маска лжеца.

Когда бархат с шелестом отступил и он увидел её лицо: не развращенное и не надменное, а изможденное, бледное, с синяками под глазами от бессонных ночей и смотрящее на него с немым вопросом, — его сердце не зашлось от страсти. Оно упало в пропасть стыда.

«Благодарю вас, синьора. Этого мне достаточно».

Валерио бежал. Бежал от её внезапной обнаженности, предоставленной с такой отвагой и смелостью, на которую он сам никогда бы не решился. От того слепого доверия, которым она его наградила. От собственного падения, такого близкого и скорого, что ему удалось ощутить себя на краю пропасти, куда, возможно, Валерио нужно было свалиться. Он бежал, чтобы его не вырвало прямо в птичий клюв.

Войдя в исповедальню, он молился. Но даже молитва, ставшая привычкой, не могла сойти с губ. Слова застревали в горле, пока голова была забита образами. Её разбитым выражением лица, когда он взглянул на открытое лицо с невероятной фарфоровой кожей. Её чистыми глазами, полными тоски, отчаяния и слёз. Он ощущал нежный запах белых лилий, исходящий от графини, и не мог не желать почувствовать его снова. Он ждал. Ждал, что она придёт.

— Отец, я ищу человека, которого никогда не видела, — прозвучал за решеткой её голос, узнаваемый до боли.

Валерио заставил себя оставаться на месте, сидя по одну сторону решётки, в душной тьме исповедальни. Его охватила паника. Он не мог вот так просто, из-за собственной прихоти, нарушить таинство исповеди. Даже если понимал, что она узнала его. Нет, Валерио не был эгоистом. Он не мог говорить с ней здесь. Это святое место, и каждый её вопрос, сопровождаемый его ответом, стали бы кощунством. Он не мог быть и грешником, и исповедником одновременно.

— Помолитесь о нём, дитя моё, — пробормотал Валерио наконец, но она уже не слышала его.

Графиня вышла, оставив после себя тот же самый цветочный запах, который, казалось, прилип и к нему. Валерио сидел, сжимая в руке крест. Он с самого утра мучился от ожидания. Но что же теперь? Она была прямо перед ним, в зоне его досягаемости, но у него не хватало духу схватить её. Он понимал: нужно было сделать выбор. Стоило ли ему остаться в безопасности за решёткой и ожидать следующего прихожанина, спрятавшись за саном? Или, может быть, ему следовало выйти и наконец сознаться во всём? Снова вопросы, ответы на которые впервые не были известны.

Валерио вышел из исповедальни. Его сутана вдруг показалась ему тесной и чужой, хотя до этого времени она была слишком велика и скрывала большую часть того, что молодой дворянин в его возрасте старался бы всячески продемонстрировать юным дамам. Он увидел её краем глаза и не спешил смотреть напрямую.

Она стояла к нему спиной. Одинокая маленькая фигура в практически пустом храме. Валерио подошёл ближе. Он видел тот самый момент, когда графиня, обернувшись, вновь узнала его. Ему хотелось не видеть того, как красиво заискрились её глаза. Не хотел и слышать того, как её губы, маленькие и тонкие, прошептали “Отец”, будто это было чем-то сокровенным и тайным. Теперь она видела его точно так же, как он видел её. Без маски, без клюва. На его лице остались лишь усталость и неподдельная скорбь.

— Синьора, — прошептал он после того, как она произнесла тот же вопрос, что задала ему и там, в исповедальне, будто напоминая: мы не закончили. — Граф нанял меня. Он хотел доказательств вашей греховности. Но то, что я увидел… Вы далеко не легкомысленная женщина. Я увидел в вас лишь пленённую душу. Я не мог оклеветать вас.

Он стоял перед ней открытый и честный. И впервые за годы его молитва не была просьбой. Она была переполненной благодарностью за шанс снова стать тем, кем он должен был быть. Не шпионом, не грешником в птичьей маске. А пастырем. Тем, кто помогал угнетённым душам найти наконец дорогу к светлому будущему. И теперь, смотря на неё, Валерио понимал: он поможет ей пробиться к свету.