Многоголосие покинутых земель

На пороге…

Вверх… вниз… вверх… вниз…

Уже некоторое время это монотонное движение продолжало сводить меня с ума. Откровенно говоря, идея отправиться в столь дальнее путешествие долго вызывала во мне лишь сомнения, и единственным, что усмирило мои душевные колебания, были грядущие перспективы, которые сулил успех миссии. Непереносимость длительных странствий передалась мне от отца. Он был скрупулезным и молчаливым человеком с угрюмым лицом, предпочитавшим домашний антураж переменчивым ландшафтам. После детства, проведённого в сварливой требовательности родительского дома, и отрочества в аскетичной изоляции монастыря, я впервые покидаю родные пределы Старшей дочери Церкви.

Путь мой лежал через большие воды юго-западных подходов к туманному Альбиону, поэтому я присоединился к морским воякам на корвет в качестве миссионера, сочетая призвание и необходимость. Свою роль, как и требовалось, я выполнял на совесть. Был благосклонен и милостиво открыл истину для этих одиозных личностей, даже несмотря на видимое безразличие моряков и их нередкие богохульные замечания. Однако постоянное качание разведывательного судна, дрожащего на волнах, и промозглая пелена небесной тверди, нависшей над нами, лишь усиливали мое недовольство и общее напряжение.

Вскоре к уже имеющимся симптомам явной морской болезни добавилось новое неопределенное чувство, похожее на предвкушение, но оно было слишком явным и противным для столь субтильного слова. Будучи очень спокойным человеком, так взволнован я был едва ли не впервые.

Слава Святой Матери, мои мучения не длились слишком долго! Уже к рассвету нового дня судно бросило якорь, держась от бугристых островов на порядочном расстоянии.

– Эй, церковная морда! Дальше своим ходом, – сипло гаркнул самый старший член команды.

Я с усилием оторвал взгляд от миражных земель и в смятении посмотрел на говорившего. До суши было слишком далеко! Кроме того, я не был полностью уверен в своём умении плавать и собрался было запротестовать, но старик опередил меня и жёлчно усмехнулся.

– Впереди мель, корабль не пройдёт. Вплавь дотащишься.

– Я ведь заплатил! Вы не доставили меня на место! Уговор был явно не такой, – несдержанно воскликнул я из-за резко нахлынувших эмоций. Моё тело потряхивало. Силясь взять себя в руки, я стал растягивать слова. – Вплавь? Я даже не могу отчётливо увидеть землю.

– Не бухти, святоша! Тут плыть-то всего четверть часа, дальше вброд пойдёшь! Неужто трусишь бантик свой измочить? – посмеивался рулевой.

Я всматривался в лица моряков и не находил в них ни сочувствия, ни понимания. Меня вновь охватила унылая обречённость.

– Я служитель Церкви, посланник самого Папы Римского – епископа Рима, преемника князя апостолов, верховного первосвященника Вселенской церкви и Великого понтифика. Во спасение своих душ вы обязаны доставить меня на остров в целости и сохранности, а по истечении девяти дней привести обратно на континент. Такова ваша роль в Божием замысле, – дрожащим от напряжения голосом продекларировал я.

Конечно, моя эмоциональная речь возымела эффект: грузные амбалы явно не ожидали подобного мужества от астеника [1 - в конце]. Команда начала перешептываться, то и дело косясь в мою сторону. Я и правда отличался от них. Костляв и бледен. Моё тело отражало мой путь отречения и покаяния. Ровно как их грязные, потные, исполосованные шрамами туши – о пути попустительства и гедонии. Без всяких сомнений, эти сирые души были давно потеряны для Небесного царства. И никакие боевые подвиги и заслуги не смогут отмыть их от всей той плесени, коей поросли они, растрачивая свои жизни среди вод, крови и невоздержанных страстей. Однако даже кретинам свойственно бояться вечных мук. В конце жизни подобные им всегда жаждут искупления.

– Можешь брать шлюпку с левого борта, – недовольно выплюнул всё тот же старик и проорал команде. – Спускай на воду вторую шлюпку!

В ответ на приказ всё судно пришло в движение. Выдохнув, я перекинул портфель с вещами через плечо и двинулся в сторону нужного борта. Заняв место в деревянной лодке, я быстро был спущен на воду слаженными действиями моряков.

– Через девять дней будь здесь. Мы не собираемся разбазаривать время попусту! – крикнули мне и оставили наблюдать за уходящим кораблём, пока я шептал «Под Твою защиту [2 - Молитва Пресвятой Богородице о защите и утешении]».

Отступить я не мог. Сие Великое деяние определённо станет моим счастливым билетом и откроет путь в саму Имперскую церковь! В портфеле был надёжно запечатан Указ – официальная причина моей поездки.

Несколько месяцев назад из Священной Империи было передано настояние Папы Римского с призывом нести Волю Божию на проклятый остров. Кандидатуры выбирались крайне тщательно. Учитывались не только чин и дисциплина, но и репутация семьи, искренность веры и преданность заветам и канонам. Так из нашего храма лишь я оказался достойным. Вместе с благословением я обрёл и право на индульгенцию. Ведь место, что было мне доверено, не одно столетие имело дурную славу гиблой и кровожадной земли даже среди бывалых морских волков. А идти в логово одержимых одному, для экзорциста было и вовсе немыслимо…

Ни сомнений, ни страха! Я под защитой Божией. И моя цель стоит того.

Плыть было намного тяжелее, чем казалось на первый взгляд. Моё не самое умелое управление и скрученные течения моря значительно замедляли ход лодки. И чем ближе я подплывал к острову, тем мутнее становилась вода, воздух – зловоннее, а дно – ближе.

Сине-зелёные водоросли с каждым футом всё сильнее затягивали поверхность затхлых вод и облепляли моё небольшое судно, пока скверна забивалась в нос и застилала глаза. Усталость – моя мучительная спутница – медленно заполняла всё моё естество. Руки начало сводить от постоянного выпутывания вёсел, что каждый раз, погружаясь в воду, терялись в лапах морской растительности.

Проблема выносливости моего неподготовленного и непривыкшего к подобным нагрузкам тела не позволяла мыслям надолго задерживаться в моей голове. Поэтому не могу сказать точно сколько времени прошло, когда я ощутил стороннее присутствие и слабые толчки снизу. Под лодкой, в воде пролегла огромная чёрная Тень, что словно прилипла к деревянным бортам и тихонько пульсировала. Я остановился и начал пристально вглядываться в Пятно – оно становилось глубже, плотнее и темнее. Различив очертания человеческой головы с крючковатыми отростками на макушке в рябой воде, я схватил одно из вёсел двумя руками, немедленно поднялся на ноги, замахнулся и со всей силы бросил его в Чернь.

Зря.

Дерево мягко вошло в заросли водорослей, а Тень начала трястись. Вместе с ней пришла в движение и лодка. Не стерпев столь сильного шатания, я упал за борт и погрузился в истинное Зло. Липкое. Чёрное. Беспросветное.

Нечто обволакивало моё изнурённое тело. Однако плотской оболочки Ему было мало. Лишив меня опоры и равновесия, погрузив меня в морские пучины, Он обездвижил моё тело. В глазах щипало, в ушах нарастал гул. Я не сразу понял, что прожорливая Тьма посягала не только на мою душу, но и на Великое. Из раскрытого портфеля, что всё это время был затянут на моём поясе, резко налетевшее течение стало уносить те немногие вещи, что были при мне. В коротких вспышках света я узрел уплывающий Указ, тонущий бутыль с освящённой водой и постные лепёшки, мел и… Библию. Последнюю загребущее Зло подхватило так лихо, что Писание удалялось стремительно и неминуемо. Мгновения, проведённые под водой казались вечностью. И всё это время я ощущал на себе прицел завистливых жаждущих глаз. Я терял сознание, силы и веру в спасение…

Слава Богородице! Течение вынесло моё изнемогшее тело на берег острова, к которому я держал путь. Обессиленный, я распластался на песке в прибрежных камышах. Открыл глаза, нащупал на шее чудом уцелевший бронзовый медальон Богородицы и, продолжая лежать на солнце, сжимая в руках жетон, молился. Происшествие отняло последние силы и физические, и ментальные.

Сладив через время с дыханием и скованностью в мышцах, я поднялся на дрожащих ногах, осмотрел сначала себя, а затем и берег. Моя чёрная сутана покрылась масляными пятнами, добравшись даже до фиолетовой столы, спрятанной во внутреннем кармане, некогда белоснежный платок, повязанный вокруг шеи, посерел, а шляпа была безвозвратно утеряна. Что касается вещей, их, так же, как и меня, вынесли волны и расположили на песке. Я медленно начал собирать вещи в сумку. Всё промокло. Еда была испорчена, а Библия пострадала больше всего: буквы расплылись, листы были порваны, а некоторые и вовсе вырваны и утеряны. Лишь Указ, будучи плотно завёрнутым в небольшую брезентовую ткань, к моему счастью, остался почти невредим.

Я оглянулся. Обрывистый берег, состоявший из глины и песчаника, был испещрён сухими спутанными корнями лиственных деревьев и резко уходил вверх, к центру острова. Землю там, над обрывом, устилал ковёр из прижимистой тёмно-зелёной травы, оранжево-красных ягод, завёрнутых в острые продолговатые листья ландышей, и тонких стеблей, что высились над лесной подложкой, выставляя одинокие шарики ягод сизого цвета. Округлые каменные валуны, осевшие в упругом дёрне, поросли мягким мхом и корчились то тут, то там, словно фигуры гордецов из небылицы, что несли наказание за свой грех.

Кроме тихого шуршания морского прибоя и оглушающего шелеста листвы слуха достигали и другие звуки, в которых угадывалось неразборчивое лепетание смешливых девичьих голосов. Им-то и предстояло стать первыми аборигенами, узревшими свет истины.

Единственный путь, что вёл к звукам, требовал углубиться в лес. Повинуясь зову, я начал карабкаться вверх по слоистому берегу, не боясь испачкаться. Мир полон грязи, она – пустяк. И уделяя внимание каждому приставшему комку, безвыгодно утрачивается время и откровение. Поэтому, без промедления – живо и стремительно – я зашагал к голосам, пока внутри сплетался клубок воодушевления и предвкушения.

Придя на место, я увидел то, что повергло меня в крайнюю степень удивления. Хоть шока я не испытал, однако такого уж точно не ожидал. На траве, на замшелых камнях, наполовину погружённых в застойную воду, в самой воде, меж округлых подгнивающих листьев болотных кувшинок, лежали и плавали существа, сохранившие лишь ошмётки человеческой внешности.

Пока верхняя часть болезненно тощих тел топорщила тонкие кости, нижняя была деформирована: ноги срослись и превратились в рыбьи хвосты, участками покрываясь чешуёй. Не было скрыто ни линии обнажённой плоти, покрытой молочной слизью. Бледные лица обрамляли длинные ниточки влажных волос, спутавшихся с водорослями и служивших тюрьмой для копошащихся водяных осликов. На большой земле их лик мог бы даже вызвать очарование среди некоторых мирян, если бы только не тёмные круги впалых глаз, вызывающие жуть и хлад. В черноте огромных бездонных зрачков, затмивших желтизну глазных яблок, тонули солнечные лучи, что пробивались сквозь тень древесных крон и играли бликами на бирюзово-серебряных чешуйках.

Их поведение говорило о любопытстве: дружно вперившись в меня глазами, они наперебой щебетали своими тонкими голосами. Некоторые из них стали медленно подползать ко мне и в попытках подтащить свою нечеловеческую часть кусками вырывали траву, вгоняя комья влажной земли под свои отросшие обломанные ногти.

Из-за болотных кувшинок, что разлагались в августовской духоте, в воздухе стоял прогорклый запах, круживший голову. А быть может её кружила дивная трель девиц? Лёгкие смешки, мурлычущий шёпот, тонкое стрекотание нараспев соединялись в единую гармонию бессловесного пения, незаметно вводя в транс.

На краю блаженного сознания мерцали истории о русалках, об их деяниях, о том, что необходимо взять розарий в руки, дабы ослабить влияния беса, либо заткнуть уши, дабы не быть околдованным и уберечь от разрушения жизнь и душу. О бесовстве грешных существ я читал во время обучения в монастыре. Книга представляла собой трёхтомное собрание, которое повествовало о проявлении Дьявола во плоти, о его признаках, способах очищения и последствиях для запятнанных душ. То, что там было написано, всегда казалось мне шуткой, байками старых чудаковатых умов. Однако ж несколько лет назад, вступив в должность экзорциста, я был вынужден принять изложенное как должное. Не думал я, что безосновательные учения смогут мне пригодиться…

Мысли о прошлом отвлекли меня, и влияние гипнотического плача ослабло. Разум прояснился. Моё пробуждение позабавило антропоморфных рыб, и они дружно рассмеялись. Я скрыл руку в глубоком кармане сутаны, сжав скрытые там чётки.

Смех этот был ничем иным, как комбинацией кряхтения и хрипов. Русалки были известны за умение создавать психоделические консонансы даже из неприятных на первый взгляд звуков, завлекая и утаскивая на дно моряков. Девы сжирали плоть, обгладывали и кромсали кости, и лакомились падшей душой. Капелланы с флота любили поговаривать, что на морское дно сам Дьявол редко заглядывает. Рядом с ними нельзя было терять бдительность.

– Йо-о-о-ом! – растянуто взвизгнуло и схватило меня за ногу существо, сумевшее подобраться ко мне ближе всех, пока я был в беспамятстве. – Скла-а-ади-и-ий!

– Не прикасайся ко мне! – я с силой отпихнул её ногой.

Детское тельце полудевушки легко отлетело в сторону и с лёгким плеском бухнуло в воду. Мои действия вызвали волну восторга. Остальные твари шумной оравой двинулись в мою сторону.

– Чо-о-о-оху-чоху-чоху-чоху! Я! Ни-и-икь! – возбуждённые крики противно врезались в уши.

– Мяне же-ето! – пронзительнее других зарыдала одна из русалок и, доверчиво протянув ко мне руки, сжимала и разжимала длинные пальцы в кулачки, как это делают маленькие дети, когда просят о чём-то.

Мальки быстро приближались, становясь всё нахальнее и шумнее. Они принялись тянуть меня за сутану, хватали мои ноги и руки и пытались переорать друг друга, дёргая меня из стороны в сторону. И когда от гама начало закладывать уши…

– МОЛЧАТЬ! – дико и строго, словно гром во время проливного дождя – очевидно, но всё же внезапно, раздался властный голос.

Вмиг всё смолкло и замерло. Замер и я в ожидании молнии.

– ЖИВО ПРЕКРАТИТЬ!

Владелицей деспотичного вопля была крупная женщина-русалка, вальяжно развалившаяся на толстом стухшем бревне в самом заболоченном углу водоёма. Баба имела тучное телосложение с обрюзгшей бугристой кожей, покрытой воспалёнными прыщами и белёсыми рытвинами. От неё ли, от дерева или от самой воды исходила заметная испарина, что клубами чадилась вокруг неё.

В месте, где утопал её ослизлый хвост, укрытые болотной ряской схоронились овечьи останки. Правый бок тулова скотины торчал над водой обглоданными костями. Остальная туша, разбухшая от долгого нахождения в воде, поразительно сохранила прежние черты и ткани палой агницы.

Увиденное отдалось слабостью в теле и заставило отшатнуться.

– Не бойся. Эти глупые детки хотят лишь поиграть, – липким голосом, терпко вяжущим слух, проговорила «Няня».

– Это не испуг, а свирепая неприязнь, – пришёл я в себя. – Я прибыл сюда дабы очистить…

– Чушь! – бесцеремонно перебила меня баба. – Они так долго ждали гостя! Заприметили тебя ещё издали. Позабавь их. Разве это сложно?

Сказав это, она замолкла в ожидании ответа. Остальные русалки, теперь же выглядевшие для меня не более чем выводком уродливой мелюзги, продолжали с простодушным интересом наблюдать за мной.

– Я прибыл сюда, дабы… – начал было я, но и в этот раз не смог закончить.

– Хр, заткнись! Не хочешь развлекать – проваливай. Здесь тебе ловить нечего, – прищурив один глаз, она махнула на меня рукой и отвернулась.

Я начал чувствовать раздражение в язвящих глубинах моей лучезарной души. Она пренебрегала мной, а эти дети потешались! Однако нет смысла чистить устье, если грязен исток. Все они в скором времени понесут наказание. Я взял себя в руки и медленно выдавил сквозь стиснутые зубы:

– Где Сивая дама?

Мои сдавленные слова вызвали всплеск ликования у русалок, и те взахлёб начали мне что-то рассказывать в ответ. Длительное пребывание в компании внушителей заставило чувствовать себя плохо: в глазах начало туманиться, а сердце биться чаще, дышать становилось труднее с каждым вздохом.

– ПРЕКРАТИТЬ балаган! Хватит дурачиться, – прикрикнула на них старшая, хлопнув по воде кулачищем, чем отпугнула малявок, и обратилась ко мне. – ТЫ! Топай… по левой тропе.

После этого «Няня» ухмыльнулась и прыснула серой пенистой слюной. Русалки успели отойти от испуга и, хохоча, принялись тыкать своими продолговатыми конечностями в указанном направлении. Затем они начали что-то мямлить на непонятном языке, ребячиться и нелепо гримасничать.

Я махнул рукой на дурных мальков. Голова начала кружиться с новой силой. И в ожидании конца приступа, я опустил взгляд под ноги, сконцентрировался на лесной подложке. Это не помогло. Земля будто дышала, не переставая двигаться ни на секунду. Моему утомлённому разуму чудились омерзительные образы и пищащие звуки. Я закрыл глаза, сжал медальон на шее и начал читать «Молитву Господню [3 - Отче наш]». Стало чуть легче. Я двинулся дальше.

[1] Астеническая конституция тела от греч. «слабый», такой человек отличается слабым ростом «в толщину» при большем росте «в длину». Наш герой высокий с хрупким костлявым телосложением, узкими плечами и слабо развитой грудной клеткой. Лицо – вытянутое с тонкой бледной кожей и длинным носом, похожим на крюк, и недоразвитой нижней челюстью.

Образ первый. Кот в ночи

Мои ноги продолжали утопать в густых влажных дернинах многолетнего трясинного сфагнума, но даже, путаясь в бурых стеблях кукушкиного льна, я продолжал идти вперёд. Когда же я наконец вошёл в сохлую грабовую рощу, начало смеркаться. Кряжистые стволы тянулись вереницей, сцепившись пухлыми ветвями и образовав изломанный петляющий коридор. В противовес облезлым деревьям низ был устлан раскидистым папоротником, линия роста которого чертила слабо различимую тропу. Над головой то тут, то там моргали белёсые жёлто-зелёные точки и раздавалось шуршание. Меня не покидало гнетущее чувство: вновь за мной наблюдают. Кожу слегка покалывало в местах, куда, должно полагать, падали призрачные взгляды. Сумерки стали сгущаться стремительнее.

– Кхик-кхик-кхик! – резко повернувшись на щёлкающий смех, я увидел того самого Смотрящего.

На ветке в некотором отдалении кто-то хихикал, свесив четырёхпалые когтистые ноги в светло-сером пуху. Приглядевшись, я угадал очертания тела, скрытого под тёмным куцым одеянием, и ушастую кошачью голову, покачивающуюся из стороны в сторону.

– Кто это? – встревоженно и громко спросил я, не готовый к столь внезапной встрече.

– Ты? Кхик-кхик… – раздалось эхом в ответ, и снова клацающее хихиканье.

– Как найти Сивую даму? – спешно спросил я.

– Тебе! Изве-е-естно… Кру-кру… Дор-рога длин-не-ее па-амяти…

От звероподобных звуков моя спина вновь и вновь покрывалась стылыми мурашками, а внутренности уплотнялись от колкого взгляда и непрекращающихся смешков.

– Грешнику не следует смеяться над вестником воли Божией, – твёрдо одёрнул я существо, однако же голос вышел немного сиплым.

Спустя пару безмолвных мгновений фигуру Смотрящего осветило рыжее внезапно зажжённое пламя свечи, помещённой в фарфоровую чайную кружку. Она была зажата в руках под стать ногам – четырёхпалых с когтями и в пуху. Свет позволил лучше разглядеть моего собеседника: одетого в бурый укороченный балдахин из сплетённых между собой широких совиных перьев, скрывающий плечи и туловище, с глубоким капюшоном, под которым темнилось лицо.

– Тцык-уф, от кого топаеш-шсь? – отрывисто профыркало существо.

– Я прибыл по Священному Указу. Иду по тропе, которую указали русалки, – я ответил.

– Русалочья тропа! Кхра-кха-кха, и знаешь кто ты-ы? – он задрыгал ногами и вновь начал смеяться.

– Священнослужитель, что был отправлен очистить дурные земли, – немного растерянно проговорил я и приосанился. – Я ответил. Твой черёд.

– Для тебя-а я буду-у Пр-роводником, – прокряхтел Смотрящий в неожиданно галантной манере.

Затем скинул капюшон и, изогнув маленькие узкие губы в ухмылке, лихорадочно вылупился на меня тёмно-карими глазами, в которых прыгали отблески свечи. Выпученные, на выкате они слезились из-за ветра, гуляющего среди грабов. Единственной видимой преградой от стихии служили толстые косматые брови, в отсутствие другой растительности сильно выделяющиеся на вытянутом лице. Будто пожирая мой образ, лишь изредка существо по диагонали опускало полупрозрачные веки. Острые черты плоского лица с крючковатым носом делали его похожим на хищную сову, а редкие волосы пучками торчали в разные стороны. Асимметричные уши находились в постоянном движении, будто ловя малейшие шорохи со стороны леса и вздохи с моей.

– Поч-чему к Да-аме? – полюбопытствовал он.

– Она… – в горле засвербело. – Кхм, она должна прекратить потворствовать вероотступничеству. Один Бог ведает, сколь давно этот остров кишит еретиками и ведовством, и она продолжает поддерживать это.

– Кхра, ес-сть в тебе пра-авда, у-уф, – устало выдохнуло существо, вновь начав шипеть и протягивать гласные, казалось, ему сложно говорить по-человечьи. – Века-ами ос-стров с-служил после-едним приста-анищ-щем для неугодных-кх… несогласных-кх… – он вновь затих, продолжая прожигать меня возбуждённым взглядом. – И вс-сё же мир вокру-уг – это лиш-шь отраже-ение наш-шего вну-утреннего кри-ик-кха…

В народе действительно ходило множество жутких легенд об острове Ведьм, укрытом белёсым маревом ропота павших душ. Давным-давно это было одно из мест ссылки обвинённых в колдовстве. Поговаривали, что, поглотив столь великое число отступников, остров вместе с возмущением, гневом и злобой также впитал их одержимость. А те немногие, кого судьба забрасывала в здешние воды, редко возвращались домой, а если и возвращались – утрачивали разум, здоровье и даже жизнь, словно плату за обратный билет из чертогов Дьявола. Зона стала закрытой и запрещённой. С того момента лишь служителям церкви дозволялось ступать на эти берега. Однако даже святые не могли спастись от последствий. Я же считаю, причиной этому было то, что в своём походе они поддались искушению и отреклись от Бога, за что, совершенно справедливо, и были наказаны.

Будучи не в силах и дальше терпеть навязчивое внимание юродивого, я медленно двинулся вперёд. Подойдя ближе к Смотрящему, я заметил, что его взгляд был расфокусирован. Он смотрел сквозь, и, сомневаюсь, что мог видеть меня хоть сколь чётко. Кажется, в его глазах я оставался размытым пятном, сливаясь с окружением. Я подошёл ещё ближе, на что он ощерился и обнажил мелкие обломанные зубы.

– Для встречи с наш-шей Да-амой ты с-слишком с-слаб! Кр-кр-о! Мой прелес-стный дух-кховный пилигр-р-рим. Спу-у-утанный… с-сдержанный… чис-стый… С правом не каятьс-ся!

Движимый желанием остановить неясные повороты его мыслей, ставящих под сомнение мою честь и благочестие, я осадил его, распалённый праведным гневом.

– Не лезь в мою душу, жалкий схизматик! [1 - в конце] Не тебе, жалкому предателю, сомневаться в моей святости! Я живу по заповедям, следуя слову Божиему и душой, и разумом, и телом, пока ты и тебе подобные влачите безвольное существование рабов своих желаний…

– Кхи-кхи-кхи… про-ошу прощ-щения, – бесшумно сотрясаясь в очередном приступе судорожного смеха, склонил голову Проводник. – Да-авненько з-сдесь не было подо-обных тебе, однако вок-кхруг кру-ужат всё те же ба-абочки и пахнет прелос-стью.

Я обвёл взглядом пространство вокруг. Оно было влажным и кишело мошкарой и комарьём. Однако ни бабочек, ни даже мотыльков поблизости не наблюдалось. Омерзительное существо явно было не в своём уме, поэтому не было никакого толка продолжать беседу.

Пока я обдумывал его состояние, существо затаилось и еле заметно шевелило когтистыми пальцами ног: поочерёдно сжимая и разжимая их.

– Скви! – неожиданно пронзительный свист вырвал меня из лап напряжённых допущений, а пронизывающий ветер бросил в жар утомлённое тело. – Иди в Лаз-зарет. Навес-сти сперва Врачева-а-ателей. Кхи-кхи, до Хра-ама иначе не добредёш-шь. Чем дольш-ше тя-анется доро-ога, тем меньш-ше яс-сности ис-схода.

– И как мне добраться до них? – спросил я, неохотно согласившись. Состояние оставляло желать лучшего: в глазах опять начало мутиться, а тело потряхивать. Было необходимо отдохнуть. Я никогда не был стойким физически и легко принимал собственную слабость. Геройство – это лишь проявление самолюбия, поэтому не могло быть мне свойственно.

– С-следуй по прото-орённой тр-р-ропе, она приведё-от к баш-шне, – послал меня Проводник затихая, поочередно закрывая вторым – более плотным белым – веком крупные глазища.

Не прощаясь, заплетающимися ногами я обошёл стороной дерево с сидящим на нём существом и торопливо зашагал по дороге, оставляя позади того, кто слепо провожал меня медленным поворотом головы, ехидно подхихикивая кашляющими звуками.

[1] Схизматик – раскольник. Схизма – раскол церкви на Католическую и Православную. Наш герой назвал Проводника схизматиком, указывая на его возможную принадлежность к Православной церкви, которая считает католические практики и проявление духовности католиков душевными (психическими), а не духовными, то есть проявлением духовной прелести. Для полного понимания смысла слов, замечаний и укоров, произнесённых образами, в конце будет размещён отдельный «Теологический схолий».

Образ второй. Врачеватели

[Далее будут частично описываться этапы создания Философского камня и следствия философии спагириков (последователей алхимика Парацельса). При желании лучше понять Лазарет и Врачевателей, прочтите «Алхимический схолий», который добавлен в конце истории]

К тому времени как я подошёл к невысокой каменной башне, по форме и устройству напоминавшей оборонительное сооружение, едкое раздражение от последней встречи успела вытеснить разгорающаяся лихорадка, что колотила и сбивала меня с ног. Дрожащими руками я нащупал металлическую прохладу ручки-стучала и постучал. Звук вышел мучительным – рокотом отразился в голове и гулом застрял в ушах. Ответа не последовало. Недолго думая, я толкнул массивную деревянную дверь и вошёл.

Небольшая площадка внутри была освещена парой горящих факелов, а над ней высилась узкая, крутая лестница, что уводила вверх и исчезала в темноте под крышей. Я стоял на голой земле – никакого настила или покрытия не было – и из этой земли торчали продырявленные крышки больших дутых горшков из меди, на две трети закопанных в сырую почву. Любопытство одолело меня, и я осторожно подошёл и приоткрыл один из них.

В медной тюрьме притих грязный маленький цыплёнок. Проснувшись от потока свежего воздуха, петушок поднял на меня свои чёрные глазки и приветливо вскочил на тонкие лапки. Его поведение позволило увидеть его заднюю часть.

– Святая Богородица! – я с силой захлопнул крышку, отскочил к двери и схватился за медальон с образом, пока в других таких же горшках от созданного мной шума закопошились схожие твари.

Я узрел нечто аномальное и извращённое. Птица со змеиным хвостом?! Химера! В горшках зрели василиски…

– Куда меня завела эта поганая птица?! – громко возмутился я, но понимая, что ночевать в лесу – абсолютно бестолковая идея, плюнул на дребезжащие от суетящейся живности крышки, собрался с силами и, опираясь руками о заскорузлые стены каменной кладки, начал медленный подъём на ощупь по тёмной лестнице. Я желал быстрее покинуть это место.

Выбравшись на верхнюю площадку, я очутился в скруглённой комнате, стены, пол и низкий потолок которой были щедро вымазаны белой глиной. Напротив меня, в стене зияли две незастеклённые бойницы. Хоть отверстия и были узкими, они пропускали достаточно лунного света, чтобы осветить центр помещения, где двое невысоких людей, стоя ко мне спинами, склонились над столом. Стол был накрыт пожелтевшей простынёй и битком забит потёртыми ретортами и мутными стеклянными колбами с разноцветными жидкостями. Невысокие люди негромко перешёптывались между собой.

Пространство вокруг можно было условно поделить на две части. Левая сторона была полна грузных створчатых сервантов, заполнивших всю полукруглую стену. В них стояли десятки закупоренных флаконов из тёмного стекла. Эта часть была холодна, строга и темна. Справа же сторона воспринималась тёплой и более заманчивой, ведь была освещена яркими искрами, вылетавшими из пузатой дровяной печи. Здесь же располагался небольшой алембик из позеленевшей бронзы – круглый подогреваемый сосуд с медной головой наверху, от которой спускались четыре трубки с медными ретортами на концах. Справа налево – против часового круга – по комнате кружили старые жирные петухи с выцветшими гребнями и потрёпанными серёжками и клевали раскиданные по полу заплесневевшие ломти хлеба.

– Кхм-кхм, это Лазарет? – я попытался обратить на себя внимание и подошёл чуть ближе, немного обходя стороной стоявших ко мне спиной людей, дабы увидеть лица. – Вы знаете, где сейчас Врачеватели?

Эти люди оказались детьми-подростками, наряженными в поношенные карнавальные костюмы. Коренастый мальчишка тучной комплекции был одет в красную мантию сказочного монарха, а на его густых соломенных волосах золотилась увесистая корона. Рядом стояла высокая худощавая девочка в белом воздушном платье с тонкой кованой диадемой на редких белёсых волосах, что в свете луны лучились чистым серебром. Её лёгкий образ с заинтересованным выражением в глазах резко контрастировал с ореолом цинизма и отрешённости её товарища и мнился от этого ещё более иллюзорным. Они продолжали вести глухой диалог и, пачкая руки, с полуулыбками на лицах копошились в бордово-красном месиве, вываленном на стол.

– Он уже здесь? – безэмоционально спросил мальчишка.

– Видимо, наш мудрый Предвестник судьбы направил больного в Лазарет, – лукаво отозвалась девочка. – Думаешь, температура подходящая? Кровь уже начала сгущаться?

– От него разит. Сама как думаешь? – произнёс мальчик, не отвлекаясь от своего занятия.

– Хм… Тянет мокрыми гадами… Может, отравлен миазмами? Думаю, он почти готов. Начнём? – с азартом предложила девочка.

– Слаб, но продолжает упорствовать. Прекрасный экземпляр, – по-прежнему равнодушно проговорил маленький монарх.

– И всё же он не наш пациент, – скуксилась девочка и воскликнула. – Как обидно!

– Тихо. Ты всегда слишком поспешна в суждениях. Будь терпеливей. Уверен, ему есть, что предложить нам, – мальчишка вынул руки из месива, неспешно вытер их о «скатерть» и повернулся ко мне в ожидании ответа.

– Сомневаюсь… Капли первозданности продолжают испарятся, стирается всё больше лоска. Если не успеем вовремя, всё рассеется, – с жалостливым вздохом она также вытерла руки, развернулась и окинула меня взглядом полным ожидания и зудящего желания.

– Кровь не водица. Красный цвет не перекрыть индиго, – мальчик посмотрел на мою чёрную голову. В его тоне впервые были заметны оттенки плутовских эмоций.

Я понял на что он намекал, и замечание этого ублюдка неприятно оцарапали старые шрамы моей лучистой души. Мне стало неприятно. Я действительно, как и любой другой член современного общества, пользовался красками, ведь был рождён с нечистыми красными волосами – признаком бесславия моих предков, которое я долго замаливал перед Господом. В юности, я сильно переживал и много хулил себя за ошибки безвольных отцов, что поддались влиянию любовниц Дьявола. Но однажды я научился, прозрел и положил конец своим терзаниям. Мы те, кем считаем себя сами, и ничьё влияние, кроме Божиего, не может определить наш путь.

– Мне нужен ночлег. Существо, похожее на птицу, отправило меня к вам, – кратко ответил я, решив не обращать внимание на все их слова, ведь силы покидали меня всё быстрее.

– Мы знаем, – отмахнулась девчонка и торопливо продолжила, кивая сама себе. – Тебе нужна помощь, а мы те, кто может её предоставить. Но разве такой опытный человек не знает, что за всё в этом мире нужно платить?

– И чего вы хотите? – устало спросил я.

– Знаешь ли, мы весьма разборчивы в таких вещах, – она подходила ближе и продолжала внимательно осматривать меня снизу вверх, в силу своего роста по отношению ко мне.

– У меня ничего нет…– напрягаясь от её всё больше загорающегося взгляда, предупредил я.

– Материального? Мы знаем, – отрезал мальчишка, придвигаясь ко мне с другой стороны.

– Если вы хотите исповедоваться, я смогу выслушать вас только утром, – я немного отступил назад.

– Такой забавный! – хохотнула девочка. – Ох, но тебе, видимо, не весело… Хм, у меня есть для тебя подходящее средство! – она хлопнула в ладоши и обратилась к мальчишке. – У нас ведь остались купоросные конфеты?

Не дожидаясь ответа, она вприпрыжку направилась в угол комнаты и откопала из груды хлама, лежавшей на неком подобии подоконника, небольшую плотно закрытую жестяную шайбочку и торжествующе потрясла ею над головой, проверяя её заполненность. Удивительно, но баночка единственная из хлама сияла блеском новизны.

– Любишь драже? – мальчик попытался придать выражению более доброжелательный вид, но получившаяся гримаса с кривой улыбкой и жёлтыми полусгнившими зубами лишь сделала его образ более отталкивающим.

В это время девчонка вернулась и, открыв банку на ходу, сунула её мне под нос. Внутри лежали мелкие прозрачные кристаллики, которые шипели, слегка дымились и испускали тонкий металлический аромат.

– Я взрослый человек. Оставьте сладости себе, дет… – договорить я не успел.

– Кто говорил о сладостях? – перебила меня девочка и, привстав на цыпочки, быстро сунула мне в рот тонкой рукой то, что было названо «конфетами».

Вещество и правда было безумно горьким и вязким, похожим на мятную мазь с охлаждающим следствием. При соприкосновении с языком оно начало растекаться и обволакивать рот, и быстро растворяться. Встревоженный, я осел на пол, теряясь в пространстве и стремительно лишаясь сознания.

***

– Думаю, весь грязный воздух вышел, пора наполнять его тело пламенным, – я был не в состоянии опознать их голоса и личности. Все звуки слились в одно несмолкаемое самобеседование. – Всё происходит слишком долго. Мы прекратили подачу веселящего пару часов назад, циркуляция воздуха замедляется.

– Операция с самого начала была лишь паллиативом. Она не исправит ситуацию. Мы отсрочим исход, но он уже обречён.

Раздался резкий и громкий, но немного далёкий звук бьющихся друг о друга железа и стекла, словно один из инструментов Врачевателей упал в сервант со склянками.

– Дадим раствор жидкого золота.

– И истратим последнее на иезуита? Он последователь Иоанна! [1 - в конце] Ты правда хочешь отдать такому наше сокровище?

– Ты забыла? Цитринитас свершится на багряной заре под утренним небом на глазах у детей аспида. И скрепится он кровью медного человека из лунной чаши. Он нам нужен. Пока. Удостоверимся, что он дойдёт до конца.

Моё тело начали ощупывать, приподнимать и переворачивать.

– Но мы же ещё даже альбедо не достигли. Этот чёртов ворон не пьёт молоко, а цедит! Да и этот пилигрим не первый и, уж точно, не последний.

Меня уронили обратно туда, где я лежал изначально. Так я подумал, ощутив недолгое падение.

– Насколько ты помнишь, процесс никогда не был прост в исполнении. Даже малейшая примесь в компоненте меняет итог, а он идеален. Наш герой… Хм. Посему утишь свою враждебность и позаботься о госте. Я так сказал. Твоё недовольство начинает раздражать.

– Я лишь продумываю вероятности. Воплощение божественного знания, которого ты хочешь лишить нас, или серая кровь священника, что не внушает веру в освобождение? Так ли он редок?

Меня продолжали поить странными отварами и крепкими настойками и периодически трогать то за ноги, то за руки, то за шею и голову. Каждый раз ненадолго приходя в сознание спиртовой вкус во рту продолжал сменяться со сладкого на солёный, с горького на кислый, а диалоги стали совершенно неразличимы… Очнулся, лишь когда солнце нагрело комнату настолько, что находиться под одеялом стало невыносимо жарко.

Я нашёл себя лежащим на полати под потолком. Печь подо мной наполняла моё ослабленное тело остаточным жаром. Самочувствие улучшилось, а ночная лихорадка оставила после себя только ощутимую слабость, из-за которой всё, что я смог сделать – повернуть голову. Я был один в комнате. Ни Врачевателей, ни мельтешащих петухов. При свете дня мне удалось разглядеть лекарский притон более детально.

Как я и предполагал, эти дети баловались алхимией. Об этом свидетельствовали не только химические реагенты, оборудование и экспериментные выродки под лестницей, но и знак «Уроборос», выбитый на двери, стенах, вытертой мебели и потрёпанных тканях. Оттиск легко сливался с поверхностью, однако стоило заметить раз, и зацикленный силуэт пресмыкающегося начинал рябить в глазах.

Сервизные шкафы у противоположной стены были покрыты толстым слоем пыли, что лениво скатывалась с полок и зависала в солнечных лучах, проникающих из голого окна. Даже в недомогании я мог чётко различить отголоски древности, эхом рикошетившие от рассыпающихся стен и наполняющие пространство вонью дряхлости. В нижней части шкафов находились дверцы с маленькими замочными скважинами. Они были закрыты наглухо и быстро привлекли моё внимание, поэтому я аккуратно спустился со своего ложа и медленно подошёл к ним.

Подёргав створки, я нашёл незапертую и распахнул её. Помимо стеклянных сосудов, там лежала целая стопка потрёпанных книг. Предсказуемые заголовки крамольной литературы, неизменно хранимой в подобных местах, не вызвали во мне удивления. Лазарет всегда был довольно популярным местом среди читателей дурных сочинений и любителей запрещённых веществ. Здесь же прятались труды Парацельса, Роджера Бэкона, монаха Теофила, даже «Немая книга» Николаса Фламеля нашла своё место в ларце чванства. Я знал эти рукописи и их содержание очень хорошо, ведь не так давно яростно охотился за каждым из томов с братьями из храма. Однако я впервые видел столь древние издания. Подумалось, если бы мне довелось узреть оригиналы рукописей, они выглядели бы именно так.

Чуть левее писаний алчных влечений я узрел мучительно знакомую обложку. Возмутительная история Шарля Пиго-Лебрена «Дитя борделя»! Подобные произведения любила почитывать моя сластолюбивая жёнушка. Эта блудливая женщина была нечиста не только телом, но и душой, и помыслами. Мерзавка долго состояла в тесной связи с «зелёной ведьмой» [2 - в конце]. Неуправляемо будоражимая вспыльчивым экстазом, она познала немало мужчин и отвергла не одну жизнь, посланную Богородицей. Своими сладкими речами она лицемерно отводила мой благочинный взгляд от своей истинной натуры. Любовь к ней всегда была моей постыдной ошибкой. Теперь же она всё продолжает цепляться за оставшиеся годы и мучить меня.

Настроение вновь испортилось.

Я с силой захлопнул дверцу. Сервант задребезжал склянками, и сверху неожиданно рухнул увесистый фолиант, чуть не попав мне в голову. Им оказалась Библия, переведённая на язык простолюдинов – оскорбление для всех носителей веры, подобных мне. Прошлое не раз доказывало, что Священное Писание не может изучаться самостоятельно. Несведущим не дано самостоятельно внять слову Божиему. Миряне часто переиначивают суть, подлаживая её под свои слабости и деяния. Их нужно постоянно направлять и обучать, как хозяин учит пса тому, что можно делать, а что нельзя. Однако эти титулованные псевдо-защитники прав человека и поборники свободного образования среди мещан не понимали сущности проблемы. И не поймут никогда. Их альтруистические идеи незаметно подводят мир к краю, а им доподле неизвестно, что лежит за обрывом. Раньше было вернее. Весьма опрометчиво было предоставлять свободный доступ к Священным книгам глупым бесхарактерным простолюдинам, ведь тем не дано понять всей глубины Великих слов без тщательного растолкования. Не прилагая и капли усилий, они хотят открыть для себя путь к спасению. Мерзость. Тело первее разума – вот парадигма их мышления. Священная Церковь, ведомая гуманистическими течениями, что порождаются и разносятся назойливыми публицистами, стала слишком снисходительна до скота.

– Это место… отравляет разум, – брезгливо прошептал я, обеспокоенный нескромной откровенностью своих мыслей. – Дьявол дурачит меня.

– О, наш дорогой гость уже очнулся и, словно крыса, роется в вещах своих благодетелей, – резкие девичьи слова развернули меня ко входу, где она стояла одна, облокотившись о дверной косяк. – Никак не найдёшься с ответом?

– Ваши «вещи» отвратны. Вы оказались на острове именно из-за них. Всё это – яд, – пробубнил я, дрожа от негодования, тревоги и смущения.

– Яд – лекарство, а лекарство – яд, и лишь доза решает что есть что, – перебил меня мальчишка и вышел из темноты коридора за дверью. – Человек несёт в себе образ Творца, и нет знаний запретных для него.

– Ваши заблуждения будут стоить вам вечных мучений! Покайтесь в своих грязных деяниях и алчных желаниях! Лишь Всевышний может даровать абсолютную свободу, о которой вы так грезите.

– А кто сказал, что свобода нужна нам? – начала девочка и направилась в сторону одного из окон. – Наши цели куда более благородны. Мы – вечные слуги Церкви, исследователи сущности материи, учёные арканумов и спасители душ, пленённых болезнями и недугами. Разве не твои идеалы обязали нас исследовать все сущности, существующие в природе и за её пределами, – она раздражённо наполнила железную чашку жидкостью из медного графина, подошла ко мне и небрежно протянула напиток.

– Вы не имеете права говорить об этом с таким высокомерием, – я отверг чашку. – Вам были даны возможности и ресурсы, но ваш заносчивый азарт и несдержанность подорвали наше доверие.

– Кто бы говорил о высокомерии? – наблюдая за нами со стороны, вставил мальчик.

– Что? – я было развернулся к нему, но меня перехватила девочка, молча всучив мне в руки всё ту же чашку.

– Живая вода, – с усмешкой поинтересовался мальчишка, вплотную подходя ко мне. – Хочешь верь, хочешь нет, но она придаст тебе сил. Тебя ведь мучает жажда?

Отрицать этого не было смысла: горло драла сухость, а желудок скручивал голод. Вода воняла ржавчиной, но я не стал бороться с жаждой и быстро осушил чашку.

– Ну, вот и ладушки. Неплохо, правда? – хлопнула в ладоши девочка, выхватил у меня из рук чашку и всучила мне мой портфель. – Пора бы и честь знать.

– Прости за её поспешность. Однако ты действительно задержался. Мы сделали свою работу. Долг вернёшь позже. А пока ступай туда, где сможешь удовлетворить свой аппетит, – вновь, словно потеряв всякий интерес к моей персоне, чёрство и равнодушно, будто и не ребёнок вовсе, мальчик отпихнул меня к выходу.

– Я не стану благодарить. Но помолюсь о милости для ваших бессовестных душ, – без лишних слов я покинул каменный дом, чувствуя, как с каждой секундой, отдаляясь от компании мелких чернокнижников, взъерошенные чувства приходят в порядок.

[1] «Последователь Иоанна». Римский папа Иоанн XXII жил в XIV веке. Считается, что именно он начал охоту на ведьм. Среди жертв гонений были и алхимики, которых стали приравнивать к еретикам после того, как те не достигли видимых результатов в получении золота, буквально потеряв всякую ценность для Церкви.

[2] «Зелёная ведьма или фея», «Безумие в бутылке» – название французской панацеи от всех болезней и психоделического вдохновителя искусных творцов XIX века, впоследствии запрещённого законом на 100 лет – абсента. Он много лет считался ядом и наркотиком и в конце века прочно ассоциировался с параноидальной шизофренией, галлюцинациями, страданиями и смертью. Современные исследования пояснили эту связь – дело в качестве ингредиентов и процентном содержании галлюциногена туйона.

Образ третий. Розарий

Я шёл дальше, ступая по тропе вперёд, прочь от Лазарета. Эта часть леса выглядела иначе. Светлая и молодая, она являла атмосферу отличную от русалочьей тропы, которую я миновал по прибытии. Невысокие осины шуршали хрупкими веточками над изумрудной муравой, а небо – единственное, что возвышалось надо мной – было ясным и безоблачным. Разомлевшая под припекающим солнцем природа сопела белой заболонью и увлажняла воздух растительными испарениями, из-за чего пространство над верхушками лесного молодняка подёрнулось клубами конденсата, при том, что низ оставался пыльным и сухим.

Всё вокруг дышало и парилось, и в скором времени мне и самому стало душно. Я ослабил ворот и закатал рукава. Через полчаса к пяткам прилипла изнуряющая жажда. Спустя ещё немного дорога начала путать и спотыкать ноги.

– Нужна вода, – еле прошевелил языком я.

Похоже лихорадка обезводила организм, измотав его сильнее, чем я предполагал. Хотелось есть. Хотелось пить. Тяжесть пути сердила меня. В таком состоянии я продолжал идти, пока тропа вела меня лесными околками и полянами в сторону тёмно-зелёной изгороди, что постепенно вырастала из земли всё выше и выше.

Когда я вплотную подошёл к живой стене, которая нависала надо мной голов на пять, стало ясно, что ограда представляла собой множество сплетённых розовых кустов с крупными махровыми чёрно-бардовыми цветами, вкраплёнными в густорастущие тёмные листья. Малая часть ветвей в самом верху иссохла до сучков и царапала небо толстыми шипами. Судя по мелким каплям воды на некоторых растениях, с момента полива прошло не так много времени.

Немного покружив в попытке попасть на территорию за кустами, я обнаружил прорубленный ход в стене и вошёл. Открывшийся моему взору коридор поведал о сущности розария – лабиринт. Около двух веков назад подобное оформление садовых территорий пользовалось немалой популярностью, особенно, среди августейших особ. Партеры и сады Узлов со временем нарастили густые высокие стены и превратились в запутанные коридоры со множеством тупиков и секретных ходов. Место для одиноких прогулок и меланхоличных размышлений о вечном стало предметом роскоши. И в этой роскоши плелись интриги, извращались судьбы и обрывались жизни. И на пышных торжествах блеска и избытка разгорячённые юные тела нередко уединялись меж зеленых стен и стонали, обуреваемые пламенем разврата. Касаемо архитектуры в садах, нередко они украшались каменными мостиками, резными фонтанами и группами мраморных скульптур, иллюстрирующих сцены из басен Эзопа, что высмеивали людские страсти и сопутствующие страдания. Всё это было мне известно.

Так, шаркая по мелкому гравию и двигаясь по мокрому следу на тропе, я заходил всё глубже и глубже, пока, наконец, не вышел на более открытую площадку. В самом центре стоял небольшой фонтан с фигурой сизого голубя на вершине, из клюва которого весёлой струёй выбивалась прозрачная вода [1 - в конце].

Не веря глазам, я немедля бросился к источнику и принялся судорожно хлебать воду, загребая её ладонями. Мои руки были не самыми чистыми, но грязь меня волновала сейчас в самой меньшей степени. Спасительная жидкость дивно охлаждала мои внутренности. И, наконец, утолив дикую жажду, я понемногу приходил в себя, но не мог остановиться и надеялся, что никто не узрел момента моей слабости.

– Видно, правду молвит мир: нужда не знает правил, – застигнутый врасплох звонким голосом, я поперхнулся и закашлялся. – Ну что ты, что ты… у каждого из нас есть своя неблаговидная утеха, – меня легко похлопали по спине.

Я развернулся, вытирая лицо и рот оголённым предплечьем руки. Позади стояла молодая девушка, одетая в тёмно-коричневый муслиновый халат, подвязанный жёлтой лентой, с большими садовыми ножницами в руках. Её голову украшал белоснежный накрахмаленный чепчик, а на плечах лежали две куцые пшеничные косы. Я узнал в девушке воспитанницу королевского Дома Сен-Луи [2 - в конце]. Благодаря моей старшей сестре, что всю жизнь училась в этом пансионате для девочек и окончила обучение за несколько лет до его закрытия, их форма была мне прекрасно знакома. Их учат добродетелям с раннего возраста, поэтому мне стало крайне любопытно, каким образом она оказалась на Проклятом острове.

– Наряд сбивает с толку? – заметив, что я разглядываю её, девушка сверкнула взглядом покрасневших глаз.

– Моя сестра носила такое же платье, – пояснил я. – Ты из Сен-Сира?

– Хм… когда-то давно я и правда пребывала там, – ностальгически растягивая слова, ответила она. – Ты пришёл найти выход?

– Я искал воду и еду и забрёл в лабиринт. Ты ухаживаешь за этими цветами? Не думаешь, что кусты слишком большие? – мы продолжали обмениваться вопросами. – Разве ты не должна подрезать лишние ветви? – облезлые ветви и проплешины на отдельных кустах создавали дыры-окна в соседние проходы и волновали меня, прошедшего несколько коридоров в лабиринте.

– Я не надзиратель, а хранитель. Моя работа заботиться, а не ограничивать, – пояснила девочка.

– И всё же ты пользуешься инструментами, – кивнул я на ножницы. – К тому же твои высокие стены давят не только на гостей лабиринта, но и на растения, что ниже, а сухие ветви портят весь вид. Сады Узлов должны быть более ухоженными и таинственными. Ты явно перестаралась с уникальностью.

– Во-первых, я обрезаю цветы, а не ветви. Из-за красоты роз входящие забывают о сущности этого места. А стены… Их высота для каждого разная, – резко возразила девушка, но, выдохнув, смягчила тон и продолжила. – И всё-таки о вкусах не спорят… Не хочешь помочь мне? Ты сказал, что голоден. Справимся с работой и пообедаем.

Я был бы задет наглостью её манеры речи, если бы не слова про скорую трапезу. Я великодушно пропустил дерзость мимо ушей. Уж очень она была похожа на мою любимую сестрицу своим светлым обликом. Ностальгия омыла сердце тёплой волной, и я даже испытал некую симпатию к этому несчастному ребёнку.

– И какая же помощь тебе требуется?

– Ничего сложного, просто работа в Садах бывает слишком изнуряющей для моего нежного тела. Руки покрылись ссадинами из-за шипов, смотри как больно! – она откинула ножницы на гравий, закатала длинные рукава отутюженного платья и обнажила белые руки, покрытые мелкими порезами: на некоторых ранах краснели тонкие капельки крови. – А ноги! Нет, ты посмотри! Они же все в синяках! – на этот раз девочка приподняла длинную юбку и обнажила щиколотки: на них багровели ушибы.

– Что ж, и где лейка? – неловко спросил я первое, что пришло в голову, оторвавшись от осмотра девичьего тела, и оглянулся в поисках инвентаря.

– Она не пригодится. Я закончила на сегодня. Но один из моих младших плох. Почва под нами богата разными элементами, и прежде мои розы были чисты и здоровы. Никто не болел. Со мной такое впервые, нужен совет того, кто разбирается в разной пакости, – встревоженно объяснила девушка.

– И это я?

– А разве нет? Ты ведь хочешь есть. Не ломайся, нам всё равно к столу в ту сторону идти, – она поманила меня рукой и повела вглубь сада, не дожидаясь моего ответа.

Шли мы довольно быстро. Из-за резких поворотов и неожиданных ходов я был лишён возможности оглядываться по сторонам и смотрел лишь на шуструю фигуру садовницы, что без умолку рассказывала о розах, их особенностях и процессе выращивания и периодически обращала в мою сторону своё румяное личико, проверяя мою внимательность. Боковым зрением я ловил лишь багряные пятна роз, то и дело пестрящие в объятьях тёмной зелени. Монотонность длинных коридоров усыпляла разум. Вскоре на грани реальности и дрёмы маячили удивительные образы и сюжеты, рисуемые историями моей спутницы.

В один момент мои глаза закрылись и, открыв их вновь, перед собой я уже никого не увидел. Сонливость как рукой сняло.

– Эй! Ты где? – крикнул я и торопливым шагом поспешил вперёд, но на первой же развилке остановился. – Эй! Ау?!

Никто не отзывался. И прежде, чем решить по какой стороне двигаться дальше, я решил осмотреться в поисках следов проводницы.

Место выглядело приятно оживлённым. Что было странно. В бордовых лепестках шипели жёлтые пчелиные шарики, которых прежде не наблюдалось. По бокам дребезжали лазурные стрекозы, зависали над дутыми кляксами влаги и направляли изящные хоботки в самый центр. Движения насекомых казались заторможенными и забавными.

– Глупые нелепые существа. Ваш мир так мал и примитивен, – я ещё немного насладился видом. Затем заметил на тропе утрамбованные островки следов от ботинок садовницы и начал следовать за ними.

Вдруг откуда-то из-за спины раздался весьма громкий младенческий плач. Я вздрогнул и обернулся. В небо поднималась белая большекрылая птица с длинными красными ногами. В остром клюве белела маленькая тушка и истошно кричала, словно ребенок.

– Смерть всегда приходит однажды, – отвернувшись от неба, я вновь увидел мою девочку, которая, не отрываясь, наблюдала за удаляющимся визжащим существом. – Не переживай. Это всего лишь маленький зайчик, – глядя мне в глаза, она улыбнулась, взяла за руку, сжала ладонь и повела дальше.

На этот раз она шла молча, а я продолжал слышать постепенно смолкающие «детские» вопли, свободной рукой перебирая чётки, пытаясь мысленно сосредоточиться на молитвах.

Наконец, пройдя через кованую арку, мы вышли к самой низкорослой части лабиринта на полянку. Девочка подвела меня к одному из молодых кустов, на листьях и лепестках которого расплылись пепельные пятна, и заговорила.

– Последние дни выдались дождливыми. Видишь? Он изменился и теперь сильно выделяется, – она присела на корточки и с нежностью провела рукой по поражённым листьям.

– Выкопай его, – посоветовал я, наконец придя в себя. Чуть наклонился к земле и принюхался. Терпкое пряное амбре дефектного цветка на фоне медового аромата здоровых алых соцветий резко впилось в нос. – Он уже воняет. Не храни такое. Он портит всю картину сейчас и заразит другие растения позже.

– Но ведь он, как и прежде, остаётся моим цветком. Я взращивала его также, как и других. Разве правильно избавляться от него, даже не попытавшись спасти? – грустно возразила она.

– Ты должна относиться одинаково ко всем в этом саду и уметь избавляться от того, что может этот сад разрушить. Только тогда ты сохранишь красоту и величие своего сада. Не избирай фаворитов, и жизнь не будет сложной, – я похлопал её по спине, выпрямился и топнул ногами, отряхивая налипшую гальку, пока садовница молча продолжала гладить больной цветок.

– Мой дядюшка говорит, – робко пробормотала девушка. – за неимением любимых, нужно любить то, что есть рядом. А у меня есть этот Сад…

– Это всего лишь растение. Оно изменчиво и недолговечно. Не стоит привязываться к столь хрупким вещам, – я поделился мудростью, но продолжая слышать редкие едва различимые отголоски уже раздражающих меня стенаний в небе, снова дотронулся до своего скрытого Розария и решил поторопить садовницу. – Ты получила совет. Не пора ли нам выдвигаться? Такими темпами мы можем опоздать на обед.

– Ох, да… хорошо, – она выпрямилась, затянула ленты и, понурив голову, зашагала прочь. – Пошли.

Я направился следом. Подавленное настроение спутницы холодило атмосферу и делало путь неприятным, поэтому я решил отвлечь её беседой.

– Твой дядя, – я сделал паузу, давая девушке время очнуться от своих мыслей. – Он тоже здесь живёт?

– Ум, да… он ждёт нас, – запнулась она и вновь замолкла.

– Так обед будет за семейным столом? – продолжил я.

– Мы не родственники! – уязвлённо воскликнула она, резко остановившись, и сердито посмотрела на меня.

– И как же вы – неродственники – оказались здесь вместе? Растление и блуд? – хоть девушка и не вызывала во мне неприязни, это не относилось к остальным обитателям острова. Я прекрасно помнил свою задачу.

– Мы очень давно знакомы. Он был моим первым учителем, – хмуро пояснила она.

– Не волнуйся так. Я не стану винить доверчивое дитя, – я подошёл ближе к садовнице и мягко погладил её по голове. – Учитель – родник поведения своего ученика. Знавал я людей, подобных твоему дяде. Один из моих близких людей был подвергнут подобному наваждению, но Бог вовремя возвратил её на путь истинный.

– Я ведь уже сказала тебе, что всё не так, – она сердито посмотрела на меня исподлобья. – Тебе следует быть осторожней. Здесь не принимают беспечность в словах.

Её лицо вытянулось и ожесточилось, ясные глаза потемнели, под ними пролегли чёрные тени, на побледневших губах проявились кровавые подтёки от сильных укусов. В одно мгновение она превратилась из юной девы в озлобленную женщину с раскрасневшимся лицом и вздутыми венами на лбу.

– Если тебя обижают мои слова, значит они правдивы. И не стоит подобным образом смотреть на священника, – я одёрнул руку от её головы и усовестил садовницу. – Я лишь помогаю тебе. Ведь никто на этой земле больше не способен спасти твою душу. Разве тебя не страшит возможность застрять в Чистилище навечно, отмаливая свои грехи? Или вовсе попасть в ад без надежды на искупление?

– Хах… спроси больного хочет ли он быть здоровым… Но я не боюсь. Ведь даже в аду буду подле дядюшки, – с каким-то упоением и сладким спокойствием выдохнула девушка. Резко отвернулась и свернула в очередной проход, как две капли похожий на прошлый, позапрошлый и все те коридоры, что были пройдены нами далее в зелёном лабиринте.

[1] Фонтан с фигурой сизого голубя – это иллюстрация басни Эзопа «Голубь, который хотел пить»: Голубь, измученный жаждой, увидел картину, изображавшую чашу с водой, и подумал, что она настоящая. Он бросился к ней с громким шумом, но неожиданно наткнулся на доску и разбился: крылья его переломались, и он упал на землю, где и стал добычею первого встречного. Так иные люди в порыве страсти берутся за дело опрометчиво и сами себя губят.

[2] В школе-интернате «Королевский Дом Сен-Луи» для молодых девушек в Сен-Сире каждый класс и возраст носил ленту определённого цвета, менявшиеся каждые два года. Жёлтый цвет предназначался для учениц возрастом около 16 лет.

Образ четвёртый. Учитель

Чуть позже мы вышли на открытую площадку. Трава на ней была гладко выстрижена, всюду виднелись тисовые кусты животных фигур, рядом с которыми торчали невысокие садовые фонарики. В противоположной стороне в солнечных лучах сверкал искусственный пруд с кувшинками, очерченный крупными гладкими камнями тёмного цвета.

В центре лужайки у края пруда стоял трельяж – просторная ажурная беседка была плотно увита зелёным плющом, из-за чего было невозможно разглядеть внутреннее убранство садового павильона. К нему вел белый декоративный мостик. На мосту, строго выдерживая умеренное расстояние, стояли узкие вазы из гранёного стекла. В каждой из них стояло по одной полураспустившейся розе. Свежесть садового петрикора – прохладного чистого последствия недавнего орошения – прекрасно сочеталась с сахарным благоуханием молодых бутонов, аромат которых был развеян по простору лужайки.

Здесь было также тихо, как в коридорах лабиринта. Лишь угловатые листья украдкой шелестели на беседке.

– Мы на месте. Аккурат к началу трапезы, – радостно сказала садовница и вприпрыжку побежала по мосту.

Я подхватил её нетерпеливость, спеша следом в сторону трельяжа, так внутрь мы зашли вместе.

В павильоне царил полумрак, в котором лучи солнца, словно прожектора, высвечивали отдельные нюансы обстановки. Центром внимания выступал круглый стол из тёмного дерева. Он стоял посредине и ломился от различных яств: большого мясного пирога со сдобными лебедями, запечённого поросёнка с наливными яблочками, отварного картофеля со свежей зеленью, подложек с сырами, орехами и медовыми сотами, корзинок с ломтями серого хлеба, вазочек с повидлом, маслом и паштетом, плошек с ягодными пирожками, десертных этажерок с фруктовыми тарталетками, шоколадными эклерами и ореховым печеньем. От такой роскоши глаза разбегались даже у меня! Стол был сервирован на пять персон, и два места уже были заняты.

В глубине застолья сидело двое. Один из них – похоже, тот самый дядя – был одет в серый клетчатый костюм-тройку, жёлтую рубашку с серыми галстуком и цилиндром на голове. Наряд был на пару размеров меньше, из-за чего плотная ткань буквально врезалась в его упитанную фигуру. Его полнота была отчетливо видна и на лоснящемся лице, маленькие чёрные глазки которого увлечённо перебегали с тарелки на тарелку в поисках очередного угощения. Второй сотрапезник выглядел вдвое младше садовницы и был похож на маленького ангелочка. И пусть даже прежде я никогда не испытывал особого умиления к детям, этот мне понравился. Мальчишка был одет в пижамные панталоны, свободную рубаху и огромный махровый халат (очевидно принадлежащий некому взрослому). Он был копией моей проводницы: пшеничные вьющиеся волосы, светлая кожа, миловидное личико и большие серые слегка покрасневшие глаза, под которыми пролегли тусклые тени утомления. Единственное его отличие от, полагаю, сестры – измождённый, болезненный вид и хилое, тощее тело.

Личные тарелки сотрапезников, стоящие перед ними, были полны до краёв. Сами сотрапезники голыми руками впихивали во рты куски и, чавкая, вели некое подобие диалога. Дядя при этом праздно посмеивался и о чём-то увлечённо разглагольствовал, пока мальчишка лишь изредка поддакивал и неловко улыбался на порой непонятные ему слова взрослого, сосредотачиваясь больше на еде.

– Ну вот. Похоже мы опоздали! – не здороваясь, садовница поспешно прыгнула за стол.

Она придвинулась к человеку в цилиндре, поцеловала его в пухлую щёку, перегнувшись через стол, потрепала жующего мальчонку по голове и заняла свободное место, с аппетитом начав и свою трапезу. Я присел с краю, на место чуть левее моей знакомой. Хоть компания и была довольно проблематичной, насыщенный букет из жареных, печёных и кисло-сладких ароматов заставил меня захлёбываться слюной, позабыв обо всём окружающем. Я отложил свой портфель на лавку, положил на тарелку кусок мясного пирога и, едва надкусив его, был бессовестно прерван!

– Кого это принесло за наш стол? – обратился ко мне мальчик в пижаме. Его недовольный тон был откровенно враждебным. Каков простак.

– Мой помощник, – ответила за меня девочка. – Он дал мне совет, и я пригласила его на обед. Этот человек очень голоден. Судите без ваших предубеждений, пожалуйста.

– Ох, конечно-конечно, мой пирожочек, ты права и справедлива как всегда. За помощь надо платить-с, – закивал головой дядя. – Однако, и приходя в гости, прежде чем сесть за общий стол, сперва следует проявить уважение к хозяевам.

– Идиот, – выплюнул мальчишка, с хмурым интересом рассматривая мой наряд.

– Я не обязан проявлять уважение к изгнанникам, – я быстро проглотил кусок пирога и развернулся к говорившему. – Не читай мне морали, ведь я не твой ученик.

– Ох, твоя правда. К сожалению-м. Но учитель – это не профессия, а призвание. Я учу не только своих. В любом случае при знакомстве необходимо представиться. Пожалуй, я и начну-с, – вновь закивал дядя и небрежными взмахами руки начал указывать на тех, кого представлял. – Наш милый Августин, прекрасная Элоиза и я Maître Libertin [1 - в конце]. Приятно познакомиться-м.

В ответ на каждое неряшливое движение ткань пиджака сильно напрягалась и издавала сдавленный треск. Казалось, одежда вот-вот разойдется по швам – настолько она была мала мэтру Либертину.

– Ах, мой милый Августин! Сгинул как Августин! Всех, не зная жалости, косит одно! – со смехом напела знаменитую песенку садовница, за что получила булочкой по лбу: мальчишке, похоже, не понравилась шутка над его именем. – Ай!

– Август, не кидайся едой, – совершенно незаинтересованно проговорил дядя больше для проформы, нежели для хуления, но получив замечание, мальчишка немного съёжился и вернулся к еде. – Итак, итак-с, кто же ты, помощник моей души – прекрасной Элоизы?

– Я… священник, – неохотно представился я, желая быстрее приступить к еде, но мои действия, очевидно, были поняты превратно.

– Молодой человек, говоря о себе, не стоит так смущаться-м, – улыбнулся Либертин.

– Я не…

– И куда же священник держит путь? – продолжил допрос мэтр, выделяя мою сущность.

– Фух, к Сивой даме, – бросил я в ответ.

– Ого, правда?! Неужто-с на острове очередная чистая кровь? – цепкий взгляд учителя загорелся любопытством.

– Он один из добровольцев, – доложила садовница своему дяде. Удивительно, когда она догадалась о моей миссии? – Передай от меня привет Лилии, когда будешь на пороге Храма.

– Очередной потерявшийся, – промямлил себе под нос Августин, продолжая разглядывать меня с хмурым лицом.

– Замолчи, Августин, – недовольно кинул Либертин и вновь обратился ко мне, заметно смягчив тон. – Послушай-м, никто не приходит на этот остров добровольно. Даже слуги Божии. Твои ноги свернули не на ту дорожку-с, дорогой друг, и произошло это явно ещё на большой земле.

– Я пришёл самостоятельно. И это был мой выбор. И я также вольно покину это место, как только завершу свою миссию, – твёрдо заявил я, чуть растягивая слова, шумно выдохнул, ища покой в скрытых чётках, и вернулся к поеданию пирога.

– Конечно-м, как и любой человек, ты свободен в своём выборе и волен делать всё, что пожелаешь, – словно болванчик, продолжал кивать мэтр Либертин. – Но как по мне, свободная воля крайне паршивое даяние в столь многогранном и грешном мире-с. Выбор – это яд. Разве не только из-за него все мы и оказались здесь? Ха-ха-ха.

– Хочешь спихнуть свою аморальность на благо, дарованное Богом? – не веря своим ушам, поразился я. Чётки не помогли. Сердце начало биться чаще, к лицу прилила кровь и в голове зашумели волны справедливого гнева.

– Спокойней. Выпей воды-м. Ты покраснел-м, – будто поджидая удачный момент, Элоиза сию же секунду придвинула ко мне бокал, наполненный мутной водой, а Либертин продолжил, зажёвывая окончания некоторых слов всё больше.

– Мне просто всегда было интересно-м, почему люди так жаждут приблизится к чему-то столь далёкому и высокому, что не могут ощутить-с ни одним своим чувством?

Дети, казалось, совершенно потеряли интерес к нашему диалогу и ушли глубоко в собственные мысли. Августин с грустью в глазах украдкой посматривал на Элоизу, пока та с упоением следила за каждым движением своего учителя. Однако его же липкое внимание было полностью обращено ко мне.

– Чтобы верить сердцем, не обязательно использовать голову. В конце концов, разум слишком легко обмануть, – предчувствуя очередной утомительный разговор с очередной скользкой личностью, я отставил тарелку.

– Как и сердце-м. Но разве ты говоришь не о слепой вере? – ожидаемо спросил дядя.

– Даже если так, это совсем не плохо. Для смертных знания – это яд, заставляющий сомневаться в высшем замысле, что не может быть постигнут через любые смертные науки, кроме веры и истинной религии.

– Слишком долгая вера в то, чего нет-с, – здесь Либертин остановился на долю секунды. – может завести в слишком тёмные закоулки собственных чувств. Даже, если тебя ведут за руку-м, никто кроме самого человека не может знать все повороты-м и всех чудовищ, что скрыты в лабиринте его души.

– То, чего нет?! – волны гнева расплескались и затопили всё тело, вызывая бурю. Я громко ударил кулаком по столу в попытке усмирить кощунственные речи отступника, который имел смелость назвать себя учителем, – Неужто ты имеешь в виду Бога?!

– Разве это не очевидно-м? – легко рассмеялся он, слегка окунувшись назад, и продолжил приторно сладким голосом. – Его либо никогда не было, либо уже нет.

– Да как ты смеешь! – вскочил на ноги с криком я, но был перебит.

– В последнее время я увлёкся философией добра и зла, – Либертин придвинулся чуть ближе к столу в попытках стать ближе ко мне. – Врачеватели выдали мне одну книгу-м, тебе она бы понравилась-с. Так вот, после прочтения я кое-что принял для себя и встал на сторону одного раскритикованного в книге философа-м, а не автора той книги. Этот философ [2 - Эпикур и его трилемма, о которой сам философ не оставил записей, но которая была представлена и раскритикована богословом Лактанцием] говорил о том, что если всемогущий, всеведущий и всеблагой Бог создал мир и навечно остался с нами-с, в нас, то наличие зла в мире выглядит крайне неестественно-м. Ведь невозможно отрицать существование Зла, которое лишь вредит всему живому. Но тогда выходит, будто Бог либо хочет, но не может его изничтожить, либо может, но не делает этого. Осознанно-с. По его желанию-м. Тогда он либо бессильный и не всемогущий. Либо сам злой и не всеблагой… Ха-ха, но есть и другие версии, – он замедлил речь и внимательно наблюдал за моим сереющим лицом. – Он слишком далёк и безразличен. Или же… его вовсе нет. Умер иль никогда не существовал… М?

– Зло – деяния Дьявола, а создают и питают его людские грехи, – от напряжения я плотно сжал кулаки. – Ваши грехи.

Элоиза и Августин отвлеклись от своих блюд и притихли, недоумённо вытаращив на меня пары своих бесцветных глаз.

– Неужели великий Бог не может-с уберечь своих глупых детей от грехов и искушений Дьявола-м? – этот дядька стал говорить ещё более развязно и необязательно, распаляя меня всё больше.

– Грехи – это испытания и уроки для людей, посланные Богом! –я стал невольно говорить громче, силясь донести правду до его наглой башки. – А страдания и отчаяния – это воздаяние за непослушание, за слабость и отступничество. Для искупления…

– Страдания и отчаяния-м – этот снова прервал меня. – это вред для тела и зло для разума. Значит, и Бог вреден-м. Значит, Он зло и не может…

– Не смей использовать мои слова, чтобы подтвердить собственные заблуждения, отребье! – моё терпение кончилось, я облокотился на стол, приближая взгляд к Либертину, и обратил всё своё убеждение и напор в слова. – Все деяния Бога благи и созидательны. Даже в разрушении Он являет изумительное великолепие и красоту невинным. А в своих софистических размышлениях ты путаешь Божие благо и проделки Дьявола.

– То, что благо для одних, горе для других-с. А мысли могут разорвать душу не хуже, чем толпа ведьму-м. Кроме того, говоря об отступниках и ведьмах, я слышал, что для их существования-м наравне с их злым умыслом и помощью Дьявола необходимо также и Божие попустительство-м.

– Это не попустительство, а испытание, – начал было я, но этот идиот начал тоже повышать свой голос, пытаясь перекричать меня.

– Убийство себе подобного – это проделка Дьявола или следствие выбора человека, который считается Божием благом?! На мирной земле виновник имеет шансы как понести наказание-с, так и избежать его!

– Рано или поздно, грешник ответит за всё сотворённое зло! Не на мирной земле, так после смерти! Перед Богом все равны, – мой взгляд случайно упал на детей, напряжённо внимавших нашей проповеди.

– Верно. И ты, и я – мы одинаковы-с, – с удовлетворением кивнул еретик, резко снизив громкость голоса, и снова откинулся на скамье, припав к стене трельяжа. – Всем одинаково безразлично-м, чем кончатся наши жизни-с. Все мы лишь существа, что рано или поздно исчезнут в небытие-м.

– Не сравнивай тебя, того, кто пал в угоду своим страстям, со мной, идущим по благой тропе. Я живу добродетельной жизнью, – неожиданно для себя, я стал убеждать Либертина в своём благочестии. Вероятно, потому, что на нас смотрели Элоиза и Августин.

Осознав странность и нелепость такого ярого проявления эмоций, я молча сел на лавку. Но успокоиться или хоть немного расслабиться мне не удавалось. Дети вернулись к жадному поглощению еды, и их чавканье и загребущие телодвижения служили топливом моему неудовольствию. Даже Элоиза в какой-то момент оставила легкость и элегантность, уподобившись брату, начав давить на мои нервы.

Но я ведь и сам был очень голоден.

– Я так и понял-с, – этот мерзкий дядька затряс своей раздражающей головой после недолгой тишины. – Не пыхти ты так, а то всё лицо растерял-м. Всегда ведь интересно общаться с тем, кто имеет противоположное мнение-м.

– Это не мнение. Это ересь, – буркнул я.

– Ересь – то же мнение, о истый адепт своего Храма. Разве католическая церковь не признаёт существование-м других мнений и даже религий? – никак не хотел отстать от меня Либертин.

– Признаёт. Однако даже если в них и присутствуют крохи истины, вся полнота истинной интерпретации этих крох и общая картина мира и спасения содержится именно в католицизме, – сердито пояснил я, пытаясь настроиться на трапезу.

– Как великодушно-м, – ухмыльнулся он.

– Хр… – но не мог снести его сумасбродство. – Мы понимаем, что человек – слабое существо и ему свойственно ошибаться. Но вот упорствовать в своих заблуждениях – деяние дьявольское. Поэтому, ты, Maître Libertin, и был изгнан на Проклятые земли к ведьмам. За собственное так называемое мнение и за то, что сгубил умы этих невинных детей.

– А ты знал, что некоторые твои современники и даже братья считают-с, что само явление «Охоты на ведьм» было и есть лишь средство для укрепления-м влияния твоей Церкви? Это ведь ваше мнение, – пропустив мимо ушей слова про детей, Либертин зацепился за ведьм и начал вовлекать меня в новую схватку. Дети же и в этот раз притихли, прислушиваясь. – Инквизиция сама провоцировала-м людей на гонение неугодных Церкви и тех, кто отличался от других-с.

– Ты был осуждён не за ведовство, а за растление. Тебе понятно? Только попробуй возразить, – он уже открыл было рот, но захлопнул после моего предупреждения. – Про цели инквизиции говорить тебе, тому кто даже не дышал в сторону охоты и ведьм, так же нелепо. Мой отец, дед и отец моего деда служили Церкви и даже были членами Святой инквизиции! Кому, как не мне, знать об истинных мотивах того промысла.

– Верно. Твоя семья-м не только была полностью осведомлена, но и сколотили на этом промысле целое состояние-м. Ещё и попутно приняв участие в уничтожении культуры прошлого-с, заменили её той, в которую верили сами. Только попробуй возразить, ха-ха, – ухмыляясь, повторил мои слова Либертин и шутливо пригрозил толстым пальцем, вызвав у детей слабые смешки.

– Это… не причина… – я смутился из-за слов учителя, ведь это действительно в жестокой форме можно было назвать фактами, отрицать которые было довольно сложно. – Это лишь следствие. И мой отец отдал всё заработанное на благо…

– Ах, бла-бла-бла сколько можно бренчать об идеалах? Ворон ворону глаз не выклюет, – надулась Элоиза и привлекла внимание своего учителя.

И пока садовница тихо рассказывала Либертину о каких-то незначительных вещах, Августин продолжал озадаченно всматривался в моё лицо. В мальчишке уже не было той первоначальной неприязни и настороженности. Между нами повисла тонкая нить неловкого молчания. Смущение укротило моё взбудораженное сердце, и я постепенно вернулся к еде. До отвала наполняя живот сытной пищей, я старался думать лишь о вкусе блюд и не о словах, что были произнесены за этим столом, и не о тех, с кем приходилось делить трапезу.

– Да не оскудеет рука дающего, – вернувшись обратно к элегантной манере, аккуратно вытерла рот салфеткой Элоиза под пристальным взглядом Либертина и с улыбкой обратилась к Августу. – Братишка, теперь можно и десерт?

– С тем вкусным чаем! – неожиданно обрадовался он и тотчас выпрыгнул из-за стола, с нетерпением ожидая сестру у выхода из беседки.

– Тогда несите особый сервиз, мои сладкие, – отдал приказ мэтр Либертин.

Только после приказа учителя Элоиза покинула стол и за руку с братом скрылась в лабиринте. Проводя время в тугой тишине в компании беспардонного еретика, который словно ожидал продолжения нашего диспута, я вновь стал нервничать. Ожидание возвращения убежавших детей было беспокойным. Я продолжал неотрывно смотреть на вход в лабиринт, даже не шевелясь лишний раз, изо всех сил делая вид, что не вижу, не слышу и не чувствую праздного энтузиазма, исходящего от плотной и душной фигуры, ожидающей со мной в этом тесном пространстве. Я ни при каких обстоятельствах не хотел вновь заговаривать с Либертином. К моему счастью, тот, кажется, понял моё настроение и не стал приставать.

Через несколько минут дети, наконец, вернулись. Элоиза волокла по земле дребезжащий сервировочный столик на колёсиках. На нём было выставлено нагромождение из небольших холщовых мешочков, вместительной воронки и чайного сервиза из белого фарфора с росписью из нежно-жёлтых лютиков по кайме. Следом Августин тащил огромное ведро горячей водой со струящимся над ним густым паром.

Встав рядом с трельяжем, они принялись шустро собирать со стола опустевшие тарелки и плошки, убирая их на нижний уровень сервировочного столика и освобождая место для чаепития. Затем так же резво расставили чайный сервиз (вновь на пять персон), выставив огромный прямоугольный чайник с глубокими вмятинами на середину стола. После Элиоза вытащила холщовые мешочки и раскрыла их перед учителем. В мешочках хранились высушенные травы, соцветия и корешки. Либертин придирчиво осмотрел содержимое некоторых из них, другие же были полностью разворочены его грязными пальцами с остатками крошек и жира. Он растирал сухие смеси в ладонях и подносил их к носу, буквально вгрызаясь носом в усилившийся аромат. Действительно, идиот. Похоже, запах его не удовлетворял полностью, – очевидно, из-за остатков еды на руках – но Либертин, кажется, не понимал этого.

Найдя самые пахучие ингредиенты, он запихнул две пригоршни в пустой чайник. Сверху поставил огромную воронку и плотно закупорил белой тканью узкое горлышко, опущенное внутрь чайника. Затем кинул в воронку три раскалённых угольных камня, взявшихся не пойми откуда, и залил туда крутой кипяток из ведра, которое подал ему Августин. Большой ложкой, оставшейся после обеда, он принялся раскалывать угли прямо внутри чайника. Совершая странные манёвры, он глянул на меня и, разумеется, заметил моё замешательство.

– Здесь в воздухе полно огня-с. Не обращай особого внимания-м, – продолжая мешать чай, пояснил Либертин, и, обратив внимание на пустующее место для пятой персоны, сказал. – Кажется сегодня мы вновь были не в полном составе, хм. Но ничего-с. Скоро мы соберёмся ещё более желанной и близкой компанией. Быть может, даже та, кого мы все так чтим и ждём, почтит нас своим присутствием-м, – он подмигнул мне, я отвернулся.

– В воде полно мха и яда, – решила смягчить напряжённую атмосферу Элоиза. – Дядя очищает её для нас.

– Кстати о ядах-с, – продолжая мешать воду и раскалывать угли, снова заговорил неприятный Либретин, – зачем тебе понадобилась Сивая дама?

Во мне вновь начало коптится раздражение. Хоть я и поел, но решил не уходить сейчас. Они могли подсказать дорогу.

– Она не исполняет свои обязанности, – медленно проговаривая слова, ответил я на вопрос. – Она отреклась от Бога и потворствует распространению постыдной скверны на Земле, что должна быть местом покаяния и очищения. Я прибыл низвергнуть заблудшую душу с пьедестала тщеславия и занять её место в Божием плане… не это…

– Как здорово! – на этот раз меня прервала Элоиза, восторженно хлопнула пушистыми ресницами и схватила за руку. – Такое сложное и ответственное задание. Ты, верно, занимаешь высокую должность в церкви?

– В служении нет высоких или низких должностей, но и я не последний человек в Храме, – несмотря на то, что слова про моё замещение Сивой дамы в плане показались мне не совсем неподходящими, утешенный интересом девочки, я повернулся к ней. – Я экзорцист. И не раз подавлял и изгонял даже самых лукавых бесов.

Тем временем мэтр Либертин убрал опустевшую воронку с чайника, кинул её под стол и разлил крепко заваренный чай по небольшим кружкам, которые придвинул к каждому из присутствующих.

– Сложные задания не всегда даются с целью выполнения-с. Порой истинной целью является как раз их неисполнение-м, – поучительным тоном вставил дядя.

– Угу, как интересно! А ты сможешь изгнать Нечистого из младшего? – Элоиза внезапно кивнула в сторону её растерявшегося брата, который, поймав взгляды всех присутствующих, беспокойно схватил чашку и принялся шумно хлебать кипяток.

– Что это с ним? – я впервые обратил достаточно внимания на странно щуплого Августина, чтобы заметить, что его внешний вид совершенно не сочетался с тем, как он вёл себя за столом ещё полчаса назад, рьяно набивая рот едой: обгладывая третью поросячью ножку, проталкивая в рот ореховое печенье вслед за ложкой паштета – своеобразный вкус.

– Прелестно-м, не правда ли? – ухмыляясь, спросил Либертин, прервав поток воспоминаний о несуразном поведении мальчишки.

– Что? – его вопрос был скорее риторический, но я не понял, что он имел в виду, произнося его столь неоднозначным тоном.

– Да он просто с ума сходит. Давно причём. Ест, как не в себя, и на следующий день снова будет набивать свой порожний желудок, будто голодал несколько лет. Может проведёшь ему сеанс изгнания? Прошу! – заканючила Элоиза.

– Экзорцизм – это не панацея, – начал было я, уводя взгляд от хлюпающего Августина, но увидев разочарованное личико Элоизы, исправился. – Я по… кхм, попробую.

– Как прекрасно! Я так тебе благодарна! – тут девочка подскочила ко мне, прислонилась к моей сухой щеке своими мягкими губами и шепнула. – Он уже надоел половину стола за раз съедать.

Она вернулась на своё место и принялась медленно смаковать травяной чай. Я же был смущён, растерян и вновь ушёл в свои мысли, прекратив уделять внимание остальным. Чуть позже, ощутив лёгкую жажду, и сам придвинул кружку с чаем.

Напиток имел сложный вкус, переливающийся растительными оттенками горьковатых кореньев и кисловатых трав с сладковатым послевкусием соцветий. Его благородный вкус вернул мой разум обратно в беседку – Элоиза и Либертин вновь непринуждённо болтали.

Не желая вступать в полемику и продолжая пить согревающий напиток, я начал разглядывать посуду, некоторая из которой осталась стоять на столе после обеда. Форма её была… парадоксально неправильная… мятая. Как я не заметил этого раньше? Тени, гуляющие по беседке, разбежались вслед за сместившимися солнечными лучами, льющимися снаружи, и открыли прежде невидимые мелочи обстановки. Но если прежде стол был полон яств и привлекателен, теперь же он был полупуст и полон объедков. Я обомлел. Не мог поверить в то, что было перед глазами, ведь мои сотрапезники не выражали ни толики волнения. Словно я был в бреду… на дне тарелок прорезались пухлые рты, расписанные тёмными красками, а ручками для стеклянных корзинок, мисок и этажерок служили раскрасневшиеся от натуги круглые пальцы.

Как я не заметил этого раньше?! Кошмар! Это был кошмар наяву! Они ели то, что ел я. Они пили то, что пил я. Они знали то, чего не знал даже я! От вида столь правдоподобных человеческих частей меня начала охватывать паника. Я опустил дрожащие глаза в свою опустевшую чашку. На дне кружки чернела надпись: «ОТРАВЛЕНО». В испуге я швырнул её в сторону и выпрыгнул из-за стола под звуки разбившегося фарфора.

– Что происходит? – словно через толщу воды слышался мягкий обеспокоенный голос садовницы.

Пытаясь выбраться на волю, я задел стол ногой, из-за чего вся посуда подпрыгнула, заплясала и частично перевернулась, что-то и вовсе упало наземь и тоже разбилось. Я же вылетел из беседки, спешно подбежал к озеру и стал омывать лицо, руки и шею прохладной водой, жалея смыть с себя то, в чём был испачкан, избавиться от того, что проникло в меня.

– Уступай дорогу дуракам и сумасшедшим, Августин, но следуй за ними. Этого же выведи к Сахарному домику, – мэтр Либертин говорил достаточно громко и чётко, заранее подавляя все протесты со стороны и мальчика, и меня, того, кто не мог поднять головы от пульсирующей в глазах и теле тревоги. – Время дневного сна, мой сладкий пирожочек, – в голосе учителя, что будто был перенаправлен в противоположную сторону, безошибочно угадывалась улыбка. Полагаю, это была фраза для Элоизы.

[1] Maître Libertin – учитель Вольнодумец / Распутник.

Алхимический схолий

Задача алхимии – постичь законы, по которым живёт тело, и научиться управлять ими через сознание. Но для этого сознание должно быть неподвижным. И если неподвижность не удаётся достичь усилием воли, её ищут в содержимом колб – в настоях, эссенциях и порошках.

Человек, умеющий контролировать своё состояние и в моменте вызывать нужные эмоции, определяется как хозяин самого себя и своей судьбы. Такое знание – арканум. И такие арканумы – бессмертные тайные учения, недоступные для непосвящённых – и изучали алхимики. Они занимались философией, естествознанием и лечили разум, душу и тело. И для лечения использовали препараты, состав которых держался в секрете. Однако наука яро отвергала подобные средства, ведь часто они бывали вредны или вовсе бесполезны (судя по академическим доказательствам).

Арканумом также могли называть и Малый мистерий и сам Философский камень.

Учёный Парацельс считал, что человек производится Богом из «вытяжки» целого мира и несёт в себе образ Творца, и не существует никакого запретного для человека знания.

Врачеватели представляют спагириков. Они последователи магико-оккультного учения Парацельса, который начал исследовать металлы с научной точки зрения и использовать их в медицине.

«Alle Dinge sind Gift, und nichts ist ohne Gift, allein die Dosis macht dass ein Ding kein Gift ist» – «Всё есть яд, и ничто не лишено ядовитости; одна лишь доза делает яд незаметным/невредным»

Цитата Парацельса, которая отражает идеи его учения.

ПЕРВИЧНЫЕ ВЕЩЕСТВА

Получение золота для алхимиков было лишь побочным продуктом, а не целью. Целью же был сам Философский Камень как абсолютная свобода и духовное освобождение, процесс достижения индивидуации, превознесения, даруемого тому, кто обладает Камнем.

Алхимики верили в ртутно-серную теорию зарождения металлов, где Сера и Ртуть в зависимости от соотношения дают семь неблагородных металлов: железо, олово, свинец, медь, ртуть, серебро и золото. Совершенный металл (золото) образуется, только если вполне чистые Сера и Ртуть взяты в наиболее благоприятных соотношениях.

Сера, содержащая Землю, характеризовала твердые, сухие части материй; содержащая Огонь, иллюстрировала всё, что обладает качеством теплоты. Она отвечала за видимые свойства веществ: цвет, блеск, протяжение; и символизировала Дух.

Ртуть, содержащая Воду, отражала в себе жидкие, сырые части материй; содержащая Воздух – самые разреженные её части и всякий газ в целом. Отвечала за сокровенные свойства, проявляющиеся лишь под влиянием внешней силы: плавкость, тягучесть, ковкость, летучесть; и символизировала Душу.

Соль в списке первоэлементов появилась позже и являлась квинтэссенцией, эфирным состоянием материй. Отвечала за небесные и астральные свойства и символизировала Тело.

ДВА ТАИНСТВА – ДВЕ ЦЕЛИ

В более простом понимании Философский Камень (лат. Lapis Philosophorum) – это препарат, способный превращать серебро и неблагородные металлы в золото. Он должен облагораживать их, а также служить универсальным лекарством для живых организмов. Камень – это воплощение самого божественного знания, заключенного в материи.

Раствор жидкого золота, Золотой напиток или Питьевое золото (лат. aurum potabile) – раствор философского камня. Парацельс был уверен, что принятый внутрь в малых дозах, он должен исцелить все болезни, омолодить старое тело и увеличить продолжительность жизни.

Белая тинктура или Малый магистерий – второе таинственное вещество, которое стремятся получить алхимики. Оно второстепенно по своим свойствам и способно превращать неблагородные металлы в серебро.

Аллегорическая цель алхимиков: очистить собственную душу от скверны. Парацельс и Генрих Кунрат прямо писали, что главная печь алхимика находится внутри человека, и без чистоты помыслов (контроля состояния) правильный сплав металлов (Философский камень – золотая душа, что наиболее близка к божественному образу) никогда не получится.

Купоросные конфеты. Диэтиловый эфир, названный таковым лишь в 1704 году Ньютоном, был открыт в промежутке с IX в. по 1275 год алхимиками. В 1540 году немецкий фармацевт Валерий Кордус синтезировал его, назвал «сладким купоросным маслом» и отметил его анестезирующие свойства. Сладкие пары эфира вызывают головокружение, сонливость и притупляют сознание. Врачеватели концентрировали прозрачную летучую жидкость в твердые ромбические драже (в действительности это невозможно).

СИМВОЛИКА

Помимо уробороса – змея, пожирающего собственный хвост – символом Философского Камня являются также два дракона, кусающие друг друга за хвосты. Один дракон – с крыльями, обладающий летучестью и олицетворяющий Ртуть – соотносился с женским началом. Второй – бескрылый, обладающий постоянством и олицетворяющий Серу – соотносился с мужским началом.

«Единство и борьба противоположностей – вот путь, который делает возможным трансмутацию (превращение) веществ»

Слова неизвестного автора

Древние алхимики верили: для достижения успеха в Великом делании при алхимических опытах должна была обязательно присутствовать женщина. Она своей энергией положительно влияла на алхимика и направляла мужчину своей способностью видеть всю картину целиком.

ВЕЛИКОЕ АЛХИМИЧЕСКОЕ ДЕЛАНИЕ

Великое Алхимическое делание – процесс получения Философского камня; достижение просветлённого сознания, слияние духа и материи (действо также называют алхимической свадьбой).

Большое значение в своей работе спагирики также придавали астрологии, Луне и её положению в различных знаках зодиака. Это отражается и в этапах Великого делания, некоторые из которых являются прямым символом определённой лунной фазы. Этапы также характеризуются цветовыми изменениями компонентов.

Этапы Великого алхимического делания:

1. НИГРЕДО (лат. Nigredo – «чернота») – полное растворение Философской ртути и коагуляция (свертывание) Философской серы с образованием сетчатой структуры (застудневание) или выпадение хлопьевидного осадка.

Аллегорией нигредо в алхимической символике обычно являлся «ворон, пьющий молоко жизни, словно младенец, которому предстоит духовное взросление» или смерть.

2. АЛЬБЕДО (лат. Albedo – «белизна») – из получившейся светящейся жидкости выпаривали шлаки, получая Малый магистерий.

Во время стадии альбедо душа «питается молоком» и духовно взрослеет. Альбедо символизирует возрождение, очищение и освобождение от внутренних оков. Именно здесь появляются бледные (лунные) зачатки сознания.

3. ЦИТРИНИТАС (лат. Citrinitas – «желтизна») – превращение серебра в золото, «пожелтение лунного сознания, в ярком свете которого умирает дуалистический ум, отделяющий Я от Бытия» (Найджел Хамильтон).

До XV века именно этот этап рассматривался как алхимическая свадьба Солнца (материи) и Луны (духа) – мужского и женского начал. Символика этой стадии – сеятель в поле, рассвет.

4. РУБЕДО (лат. Rubedo – «краснота») заключается в достижении завершённого просветлённого сознания, слияния духа и материи, рождении ребиса – гермафродита (в результате сращения мужского (Серы) и женского (Ртути) начал в процессе их алхимической свадьбы) – получение Философского Камня.

Символом заключительной стадии является сам ребис и четвёртая лунная фаза (убывающая луна – получение конечного результата, служение и жатва).

На последнем этапе к работе необходимо относиться особенно внимательно, сосредоточенно и осторожно, так как всё может закончиться взрывом (крахом, смертью).

РЕЦЕПТ ФИЛОСОФСКОГО КАМНЯ

Процедура получения и значение отдельных компонентов изменено.

Достоверные факты применяются в недостоверном ключе

Врачеватели, как алхимики, желают получить Философский камень и достичь духовного просветления. Они стремятся к освобождению от бремени земной беспорядочности. Для этого им необходимо растворить собственные души и соединить их в нечто более ценное, нежели собственные «Я».

Подготовка к алхимической свадьбе занимает более полугода.

Сперва выводятся василиски (в Книге пророка Исаии Кирилл Александрийский обозначает василиска как детёныша аспида) по методу монаха Теофиля, описанному в труде «Различные ремёсла»: сперва старые петухи (лет 12-15) откармливаются белым хлебом, затем под влиянием лишнего жира в теле они начинают меняться, спариваться и откладывать яйца, для высиживания которых используются жабы.

На седьмой день у вылупившихся цыплят вырастает змеиный хвост. Они с легкостью могут зарыться в землю и скрыться, поэтому их сразу же помещают в большие круглые медные горшки, которые закрываются дырявыми крышками. Эти горшки зарываются в землю. Шесть месяцев цыплята питаются землёй, ссыпающейся из дыр в крышках, и растут.

За десять дней до праздника (восьмой день восьмого месяца *** года – 3 лунная фаза (первая четверть луны) символизирует первые испытания, взывающие к предельной внимательности – «семена пускают корни») брачующиеся «поят молодого ворона молоком», насыщенным неблагородными металлами, три раза днём и три раза ночью. Через шесть дней в полнолуние (полнолуние (5 фаза луны) символизирует благословение, благодарность, цветение плодов), когда собранная в теле ворона энергия достигает своего пика, ворон лишается головы. Происходит первая тесная связь Серы и Ртути – зачатие ребиса.