Мир тесен.

Глава 1 Рассвет. Предательство.

Весенний город просыпался. Пронзая разреженный утренний воздух, с сиреной промчалась скорая помощь. По улицам сновали одинокие такси. Навстречу друг другу, посигналив фарами, проехали поливальные машины-бочки. Почти полупустые трамваи, слегка покачиваясь, скользили по влажным рельсам, набирая скорость в новом дне.

Лучи утреннего солнца ещё не заглянули в окна трёхэтажного здания, выкрашенного в розовый цвет. Оно стояло в старом квартале, на перекрёстке трёх дорог. Возле приёмного отделения уже тормозила скорая: двое врачей помогали выйти молодой женщине. Свет в этом здании гаснет на ночь не во всех окнах. Утро здесь начинается с того момента, когда после водных процедур новоявленные мамочки, усевшись на кровати, с нетерпением ждут, когда им привезут на кормление деток. А пока по коридору, стуча колёсами о швы напольной плитки, медсёстры на тележках, похожих на конвейер, развозят проголодавшихся младенцев от одной палаты к другой. Мамочки в палатах с волнением прислушиваются к детским голосам, и каждой кажется, что громче всех плачет именно её дитя.

За эту ночь палата №9 пополнилась тремя роженицами. Врач-акушер Виктория Михайловна, принимавшая ночью младенцев, перед тем как уйти с дежурства домой, решила заглянуть к ним, чтобы узнать, как они себя чувствуют и нет ли жалоб. Поздравив их ещё раз, она сказала, что будет вести эту палату сама до самой выписки.

Выйдя из палаты, Виктория направилась в ординаторскую. Проходящие мимо сослуживцы здоровались и поздравляли её: кто с окончанием «урожайной» смены, кто — с днём рождения. Она приостановилась у зеркала в коридоре, поправила выбившуюся из-под шапочки рыжеватую прядь. Приблизив лицо, внимательно посмотрела, не появились ли мимические морщинки возле глаз, но, кроме легкой усталости после бессонной ночи, в её голубых глазах ничего не заметила.

«Надо бы выкроить время и сходить к косметологу», — уверенно сказала она себе, чтобы не забыть.

Да, ей уже двадцать восемь. А через два дня — годовщина свадьбы, их с Юрой. Но об этом на работе никто не знает. Пусть это останется её маленькой тайной. С довольной улыбкой она шла по коридору, отвечая на приветствия кивком и принимая поздравления.

В ординаторской девчонки — медсёстры и акушерки — уже накрывали на стол, разливали по кружкам чай и кофе. Посреди стола стоял торт с надписью «Поздравляем!». Плотный рабочий график выбивает из колеи: приёмы на участке в поликлинике, дежурства в роддоме... Но эту работу она не променяет ни на какую другую, сколько бы денег ни предлагали.

— Где будешь отмечать? — спросили сослуживцы.

— В ресторане, когда мне дома готовить, — ответила она. — Вчера еле-еле дозвонилась, чтобы заказать столик, там какой-то банкет, будет, думаю, весело. А я только своих пригласила. В тесном кругу, без всякой помпезности. Двадцать восемь — не круглая дата.

А до похода в ресторан надо купить всё необходимое для домашнего ужина. Годовщины свадьбы они с Юрой отмечают вдвоём, так решили с первых дней совместной жизни. Через два дня исполнится ровно четыре года, как они поженились.

С Юрой они были одногодки. Он — тёмно-русый, кареглазый, спортивного телосложения, к тому времени уже самостоятельный, работал на заводе после окончания химико-фармацевтического института. Они дружили с первого класса, как только учительница Елизавета Филипповна посадила за одну парту черноволосого смуглого мальчугана с мягким, покладистым характером и кудрявую рыжую голубоглазую девочку — настойчивую, всегда добивающуюся своего. Они были как плюс и минус.

Отец Виктории, Михаил Петрович, часто говорил, обращаясь к ней: «Не завидую тому, кому ты достанешься, рыжая бестия».

На что мама, Татьяна Валентиновна, всегда возражала: «Зачем ты так, отец? Разве плохо быть упорным и настойчивым человеком?»

Переходя из класса в класс, они уже сами просились за одну парту. В старших классах любимым предметом стала химия. Они наперегонки решали задачи, вместе ездили на олимпиады, мечтали поступить на химико-фармацевтическое отделение, чтобы стать учёными и изобрести лекарство от неизлечимой болезни.

Но в тот незабываемый день, с красочной лентой через плечо и надписью «Выпускник 1991 года», после шумного бала, когда они, взявшись за руки, шли по безлюдной улице встречать рассвет, случилось то, что изменило выбор Виктории.

Навстречу им бежал взволнованный, испуганный мужчина. Он нервно и быстро говорил, показывая на стоявшую на обочине старенькую «копейку»:

— Мы ехали с дачи, а у жены начались схватки! Вроде бы не время ей ещё... Видно, я её растряс на этом драндулете!

Он с силой ударил ногой по колесу москвичонка. В это время женщина в салоне истошно закричала. Им всем стало не по себе.

Что предпринять, сообразил Юра. Быстро раздав задания Виктории и мужчине, он побежал в сторону города, чтобы вызвать скорую.

— У вас вода есть? — спросила Виктория у мужчины.

— Нет, а зачем?

Виктория показала, что надо бы руки помыть.

— Самогонка есть, — сказал он, доставая бутылку из багажника.

Он начал дрожащими руками лить жидкость ей на руки, затем сделал глоток из горлышка, сморщился, передёрнулся всем телом и виновато сказал:

— Видите ли, я кровь не выношу, мне плохо становится при её виде...

— Причём тут кровь? — бросила Виктория, словно уже не раз бывала в таких ситуациях, и направилась к роженице.

Мужчина трясся. Он курил сигарету, то нервно её мял, то закуривал другую. То сидел возле машины, обхватив голову руками, когда у жены начинались схватки, то быстрым шагом наматывал круги вокруг «копейки». Если бы его тогда спросили, что именно сказал ему делать Юра, он всё равно бы не вспомнил.

Роды у женщины были не первые. В перерывах между схватками она подсказывала Виктории, что делать, а та с волнением помогала ей, всячески подбадривая и неся всякую чушь. Будто им в школе на ОБЖ преподавали, как оказывать помощь в таких ситуациях, будто ей приходилось при этом присутствовать! И женщина от этого как будто успокоилась. Она стала расспрашивать Вику на отвлечённые темы: как они тут оказались, про учёбу, и вообще сказала, что с таким жизненным опытом Виктории нужно смело поступать в мединститут.

Скорая приехала, когда женщина уже родила. Ребёнок — девочка — лежал рядом с матерью.

— Спасибо тебе, — сказала женщина, держа Викторию за руку. — Я назову её в твою честь.

Она нежно глядела на дочь.

— Виктория — это победа. Она справилась, родилась, можно сказать, в экстремальной ситуации.

Им помогли перебраться в скорую. Счастливый папаша, довольно улыбаясь, благодарил Юру и Викторию, что не оставили его одного. Пожал руку Юрию, подошёл к своей машине, стукнул в сердцах по колесу, снова вернулся, поблагодарил своих спасителей, сел за руль. Скорая, замигав маячками и включив сирену, быстро помчалась в город. А за ней медленно разгоняясь, уехала «копейка».

Виктория и Юра шли, взявшись за руки, туда, где над горизонтом всходило солнце.

— Как здорово, что мы были свидетелями рождения ещё одной жизни... — тихо сказал Юра.

— А сейчас рождается ещё один день, — улыбнулась Виктория.

— А там впереди... рождается наша новая жизнь.

Эмоции переполняли их молодые сердца. Рассмеявшись, они почти бегом пустились навстречу солнцу.

Как же быстро пролетело время! Ведь это было только вчера. Правда, мама говорит: «С хорошим мужем и год,— одним днём покажутся». Мы любим друг друга, мы счастливы. И неправда, когда говорят, что кто в мае родился, тот всю жизнь мается. Сегодня солнечный, по-весеннему тёплый день, и у нас вся жизнь ещё впереди.

Выйдя из роддома после смены, Виктория вздохнула полной грудью, вдохнув свежий утренний воздух, и не торопясь направилась в сторону рынка. В утренние часы народу там было почти никого, и Виктория, быстро купив всё необходимое, пришла домой.

Открывая ключом дверь, она услышала, как надрывается телефон. Освободив руки от сумок и разуваясь на ходу, она подбежала к аппарату. Звонил Юра. Она должна быть дома уже час назад, если бы не поход на рынок — он уже весь телефон оборвал. Юра поздравил её и спросил, как его подарок.

— Я ещё не видела его, я только что вошла, — сказала Виктория.

Она рассказала, что столик в ресторане заказала на семь часов и гостей пригласила.

На столе стояла ваза с букетом алых роз, а рядом лежал маленький свёрток. Виктория медленно развернула его: в нём она увидела продолговатый футляр, но открывать не стала, а положила обратно на стол.

При таком графике работы, какой был у Виктории — приёмы на участке в поликлинике, дежурства в роддоме, — порядка в квартире не наблюдалось. Переодевшись в домашнюю одежду, она стала убираться. Получалось слаженно: всю одежду, что висела на спинках стульев и лежала на кресле, она отсортировала — чистое убрала в шкаф, а грязное унесла в ванную. Включила стиральную машинку, протёрла везде пыль, прошла пылесосом. Временами звонил телефон, она подходила и принимала поздравления. То родители, то подруга... В конце каждой беседы она говорила, что ждёт их сегодня в семь в ресторане.

Когда Юрий вернулся с работы, Виктория уже почти собралась. Голубой костюм так шёл ей к лицу, что её голубые глаза в его отражении становились просто бездонными. Юра открыл футляр, достал золотую цепочку с кулончиком в виде знака зодиака и надел ей на шею.

— Красиво, — сухо сказал он, отходя в сторону.

— И это всё? — спросила Виктория. — Ты меня даже не поцеловал.

— Прости, я что-то за эти дни устал. Много работы, заработался, одним словом.

Они вышли из дома, у подъезда их уже ждало такси. К ресторану они подъехали почти одновременно с родителями Виктории. Мама, Татьяна Валентиновна — красивая женщина пышных форм, год как вышедшая на пенсию, большая рукодельница. Папа, Михаил Петрович, пятидесяти пяти лет, работал прорабом на стройке.

Юра остался в вестибюле дожидаться остальных гостей, Виктория же прошла с родителями к столу. Их мирную беседу оживили подошедшие гости: близкая подруга с мужем и друг Юры с женой. Все стали активно преподносить подарки и поздравлять виновницу торжества. За столом все оживились, стали по очереди произносить тосты в честь Виктории под знакомую мелодию, а в глубине зала, возле маленькой сцены, танцевали посетители ресторана.

За весь вечер Юра ни разу не пригласил Викторию на танец. Она танцевала с Виктором, мужем подруги Ольги, то с другом Юры Олегом, её даже приглашали посторонние посетители — сегодня ведь её день. Юра сослался на усталость, быстро захмелел, отговаривался, что мол не только у него язык заплетается, но и ноги боится не устоять и завалиться посреди зала.

В половине одиннадцатого, распрощавшись с гостями, они пришли домой. Виктория стала высказывать своё недовольство по поводу его поведения, но он, ничего не отвечая, ушёл в ванную. Когда она, переодевшись, зашла в спальню, Юра уже спал.

Утром на работу он ушёл по-английски, она ещё спала. И вообще, она решила понежить себя, выспаться наконец-то: на работу в поликлинику только с обеда, до шести вечера, а затем дежурство в роддоме. Она повернулась на другой бок, закрылась с головой под одеялом, как в детстве, и через минуту уже было слышно её тихое сопение.

Когда после поликлиники она пришла в роддом, её там уже ждали новости. Две мамочки из девятой палаты просили, чтобы их перевели в другую палату, или же чтобы молодую мамочку убрали от них. Виктория Михайловна сразу же направилась к своим подопечным.

Выяснилось, что молодая девятнадцатилетняя мамочка не кормит своего ребёнка. Она положит его на подушку, постукивает ладошкой тише, тише — на этом её кормление и заканчивается. Ребёнок голодный плачет, и детки мамочек, которые кормят своих малышей, тоже начинают солидарно с ним плакать. Детей уносят, мамочки переживают — так и молоко может пропасть.

Виктория Михайловна попросила остальных выйти, чтобы поговорить с молодой мамой. Светловолосая симпатичная студентка начала с того, что ребёнка она брать не будет, он ей не нужен. Она учится, живёт в общежитии. Родители об этом ничего не знают и вообще ничего не узнают. Так получилось, в её планы это не входило, просто срок был уже большой, чтобы делать аборт.

Виктория Михайловна переубеждать её не стала, а сказала, что на завтра пригласит психиатра.

— Он с вами побеседует на эту тему, может, он вас убедит в неправильности вашего поступка. А твоя обязанность: если грудью не хочешь кормить, сцеживай молоко. Ребёнка надо кормить, и пока ты здесь находишься, это твоя прямая обязанность, — требовательно сказала ей Виктория Михайловна и вышла из палаты.

В ординаторской она возмущённо рассказывала коллегам об инциденте, при этом звонила психиатру, вызывая его на беседу с мамочкой.

— Это первый случай в моей практике.

— Но запомни, Виктория Михайловна, — сказала ей помощница, акушерка с десятилетним стажем Ирина Валерьевна, — это не последний случай. За мою практику таких «кукушек» было много. Лучше пусть здесь оставляют, чем топят этих несчастных деток или душат и в мусорные контейнеры бросают.

От таких слов у Виктории Михайловны по спине пробежал холодок. Она как раз сидела за столом и смотрела медицинские карточки этой несчастной мамочки и её ребёнка. Мальчик родился весом 3200, рост 51, здоровенький.

— Ты знаешь, — продолжала Ирина Валерьевна, — во время войны тоже рожали, но никто не оставлял детей в роддомах. Говорили: если судьба умереть с голоду иль с холоду, то вместе. Моя мама во время войны работала в столовой при кирпичном заводе. Так она кастрюли прежде чем мыть споласкивала, хоть какой-нибудь жирок с боков кастрюль в баночку сольёт, очистки от картошки домой приносила, суп из этого варила брату. У неё просили брата одна пожилая чета — в дети мол возьмём, а то умрёт с голоду. Так мама говорила: «Если придётся умереть, то вместе». А что сейчас? Эх, эх, мир рушится. Ладно, я в предродовую палату пошла, — сказала она, надевая медицинскую маску.

Виктория Михайловна вышла за ней следом. Уже проходя мимо детской палаты, она вдруг приостановилась, поправила медицинскую маску на лице и вошла. Деток привезли после кормления, они почти все спали. Она стала читать фамилии на подвешенных к кроваткам планшетах, прочла вслух:

— Птичкина Светлана Ивановна.

В кроватке не спал ребёнок, он кряхтел, что-то ему не нравилось — видно, мокрый.

— Ничего, скоро медсестра поменяет пелёнку, — сказала Виктория Михайловна, повернув его на другой бочок.

— Надо же, Птичкина... — сказала она вслух и вышла из палаты.

Навстречу бежала медсестра:

— Вас в родовую палату срочно зовут!

— Вот так всегда: срочно, срочно, — сказала она медсестре. — Но, как говорится, родить нельзя погодить.

И они скрылись за дверью родовой палаты. Здесь находится святая святых, так им постоянно говорит главврач роддома, профессор Корбут Анатолий Анатольевич. Он же преподавал в мединституте акушерство и гинекологию, где училась Виктория.

— Там никогда не должно быть посторонних зевак, неопытных акушеров и не знающих на пять свою работу врачей и анестезиологов. Любая ошибка, несвоевременно принятое решение может грозить здоровьем или же жизнью матери или ребёнка, — говорил он.

Этому принципу всегда придерживалась Виктория Михайловна. А к такому движению, чтобы во время родов присутствовал отец, Виктория относилась отрицательно и всегда отказывала тем, кто в её дежурства желал поприсутствовать при рождении своего чада.

— Есть таинство зачатия ребёнка, поэтому и рождение его также должно быть таинством.

И на всякие уговоры о присутствии отца ребёнка она была против, всегда говорила:

— Я вам не мешала зачать ребёнка, так и вы мне не мешайте помочь ему родиться здоровым на этот свет. У каждого в этом процессе своя миссия.

В это время за дверями родовой палаты закричал ребёнок. Он всё громче и громче своим голосом доказывал: «Вот я пришёл в этот мир, слышите меня, и вы ещё услышите обо мне!»

По коридору медленно прохаживались две будущие мамочки. Услышав крик новорождённого, погладив живот, обратилась одна к другой:

— Скорей бы...

— Не бойся, навсегда там не задержатся, — ответила ей та.

Домой с дежурства Виктория, как всегда, зашла на рынок. Она ходила вдоль прилавков, приценивалась, кое-что покупала. Остановилась возле винного отдела, купила сухого вина.

Когда пришла домой, ей показалось, как-то всё не так: непонятный беспорядок — это когда куда-то собираешься и отбираешь, что взять собой. На кухне немытая посуда стояла в раковине. В сковородке нетронутая, засохшая, подгорелая яичница, на неубранном столе... Что-то Юра совсем заленился, даже не хочет за собой убрать. Надо ему сделать выговор.

Поставила на плиту вариться яйца для салата, включила медленную мелодию и стала прибирать квартиру. Достала с шифоньера скатерть, стала накрывать стол. По бокам вазы с цветами она поставила подсвечники. По квартире лилась тихая мелодия, а на кухне хлопотала хозяйка. Стол должен быть не хуже, чем в ресторане.

Позвонил телефон — родители поздравили с годовщиной свадьбы. Виктория решила позвонить Юрию на работу, но трубку никто не взял. Наверное, занят. К шести часам стол был накрыт на две персоны. Виктория надела платье, привела себя в порядок, покрутилась перед зеркалом — осталась собой довольна.

Включив телевизор, она села на диван, поджав под себя ноги, взяла в руки большого мягкого медведя, которого подарил Юра на их первую годовщину. Он тогда ей сказал: «Эта игрушка мягкая и тёплая, как мои руки, и когда меня не будет рядом, пусть он согревает тебя».

Она вспоминала их свадьбу. Было очень весело, было много молодёжи. Виктория закончила институт с красным дипломом, ей сразу же предложили работу в роддоме. И как молодому специалисту вручили ключи от ведомственной квартиры. Виктория свернулась калачиком, обняла игрушку, и под нахлынувшие воспоминания она уснула.

Проснулась она от позывного телевизора, что все программы закончились. Посмотрела на часы — был первый час ночи. Что-то случилось? Почему нет Юры? Она подошла к окну: из остановившегося у дома такси вышел Юра, посмотрел на окна и медленно вошёл в подъезд.

— А ты почему не спишь? — войдя в квартиру, спросил он.

Он был, пьян подойдя к касику двери облокотился на него..

— И что тут за праздник? — с ухмылкой спросил он, посмотрев на накрытый стол.

Виктория сидела на диване, обхватив руками игрушку. Она встала с него и подошла к нему стойкий запах вина ударил Виктории в нос. Ну это уже слишком сказала она себе.

— Я думала, ты знаешь, или ты делаешь вид, что у тебя провал памяти, — сказала она. И вообще, она перешла на повышенный тон: — Почему ты так себя ведёшь? Почему ты в доме после себя оставляешь бардак? Я ведь позавчера, только убралась, а ты как специально всё раскидал, посуды целая раковина.

Она стала говорить о его недостойном поведении в ресторане на её дне рождения. Он же ей в ответ стал говорить, что ему надоела такая жизнь, что он устал готовить себе завтраки, одному есть холодный ужин возле телевизора.

— Я полюбил женщину. Она старше меня на пять лет, ну и что? Зато там горячие котлеты и пахнет всегда пирожками.

Виктория подошла к столу, взяла в руки букет роз и стала хлестать Юру по лицу. Бутоны разлетались в разные стороны, а она повторяла одно только слово:

— Предатель! Предатель!

Он хотел было схватить её руки, но она резко оттолкнула его и требовательно закричала:

— Вон из дома! Вон из моей жизни!

Разгорячённая, она ушла на кухню, закрыв за собой дверь.

Юрий собрал в сумку необходимые вещи, подошёл к двери кухни и сказал:

— Вещи я не все забрал, на днях заеду и заберу.

И вышел из квартиры.

— Вот подлец! — Виктория подошла к столу, открыла вино, налила в бокал и залпом выпила его. Слёз не было, была только злость. — Подлец! Возврата не будет! Предателей я в жизнь свою не пускаю.

Она сидела за столом, ела салат из салатницы и запивала вином.

Глава 2 Новая жизнь.

На работу Виктория стала приходить раньше своего времени, а уходить с работы позже. Это касалось и поликлиники, и роддома. В очередном дежурстве были очень сложные роды. Ребёнок находился в ножном прилежании, видно перевернулся во время схваток у матери в утробе .Пришлось вызвать главного врача. Была угроза жизни и матери и ребёнка. Хорошо когда рядом есть врачи от Бога, такие как ,Анатолий Анатольевич рядом с ним Виктория чувствовала себя уверенней ,зная что он подскажет в трудной ситуации ,даст совет и поможет. Всё закончилось как всегда благополучно и для матери и для ребёнка.

После дежурства она вошла в ординаторскую. За столом сидела врач-психиатр Наталья Петровна — женщина тридцати пяти лет, выше среднего роста, с короткой стрижкой, можно сказать под канадку, только на макушке волосы длиннее. Она что-то писала в карточку.

— Поговорила я с вашей Птичкиной, — обратилась она к Виктории Михайловне. — Вот её заявление-отказ. Навязывать ребёнка такой мамаше не стоит — выйдет отсюда и, не дай бог, что-нибудь сделает с ним. Ей ещё лет десять надо созревать до материнского инстинкта, если ещё созреет.

Вот у меня случай был, продолжала она, в роддоме областном. Уговаривала такую же кукушку, уговаривала, а она ребёнка в туалете в аэропорту оставила, а сама села на самолёт и поминай как звали. Мне выговор за этот случай влепили ,что мол не смогла убедить ее. А как этих кукушек убедить, если они девять месяцев думают, как от ребёнкаизбавиться. Я бы вообще издала закон — таким мамочкам с отказными заявлениями, писать заявление, на запрещение рожать, одним словом — стерилизовать. Животных же стерилизуют, чтобы было меньше бездомных собак, кошек. Вот тогда бы не пришлось строить по всей стране детские дома-кормушки. А почему я говорю кормушки? Потому что деньги уходят в никуда,а какие деньги отпускаются на детские дома — и где они, эти деньги? В этих домах убогость. Приходишь туда с комиссией — кругом показуха, начальство всё бегает, суетится, столы накрывает. Тьфу ты! Я уж не говорю о глубинках — там вообще такое чувство, будто попал в 18 век, все удобства на улице. Неизвестно куда и кому утекают ручейками бюджетные деньги страны. Заметьте, это наши налоги. Лучше бы побольше строили детские сады, школы. Чтобы в группах было не больше десяти человек, а не по тридцать, и также в школах. Ведь это развитие детей, образование. Надо, чтобы воспитатель или учитель посадив их вокруг себя, могвидеть глаза каждого ребенка

— Что-то вы, Наталья Петровна, разошлись, — сказала Виктория Михайловна. — Вам бы в Думу наводить порядок в стране.

— А вот избирайте меня, и я наведу, — твёрдо и уверенно сказала она. — Ведь я сама из детдомовских. Маленькими были, не понимали всё происходящее в этих стенах. Я вот почему так подстригаюсь — да потому что всё время нас стригли налысо, а сейчас чуть только отрастут, уже мешают. Привычка.

Она налила себе кофе и продолжила разговор:

— Бывало, перед приходом комиссии нас воспитатели отправят к кастелянше получать ковры, новые покрывала, полотенца чистые. Как только после застолья комиссия за дверь — нас снова отправляют к кастелянше, только уже сдавать всё полученное.

— А сейчас участвуете в комиссиях? — спросила её Виктория Михайловна.

— Да то же самое творится. Только я за стол там никогда не сажусь, противно. Ухожу, ссылаясь на нехватку времени. Одна я ничего не смогу сделать с этой системой, все дела делают верха. Рыба гниёт с головы. Надо менять законы, тогда и вся система сменится сама по себе. А спрашивать, как менять законы, как лучше поступить, надо тех, кто вышел из стен детских домов. Их надо ставить руководить такими учреждениями. Только им ведома та жизнь.

— Да что-то я задержалась у вас, — сказала Наталья Петровна, посмотрев на часы. — Спасибо за кофе, девочки.

И попрощавшись, вышла.

Виктория Михайловна готовила к выписке документы на мамочек с детьми. В девятой палате мамочки собирали свои вещи, когда вошла Виктория Михайловна.

— Так как выписка у нас после обеда, вам даю ваши документы, а на детей вам на руки отдаст медсестра вместе с вашими детками. А вы, Птичкина, можете получать свои вещи.

И та, взяв пакет с сумкой, сказав «до свидания» без тени смущения и стыда на лице, быстро вышла.

Виктория Михайловна ещё раз поздравила мамочек, дав им наставления, они же в ответ поблагодарили её.

Она шла по коридору второго этажа. На улице счастливый папаша кричал:

— Оля! Оля! Спа-си-ба за доч-ку!

Виктория подошла к окну. Мужчина, видно, докричался, счастливый, что-то мимикой показывал, пытаясь объяснить. Мимо него быстро прошла Птичкина. Она шла быстро, светлые, как лён, волосы её развивались на ветру. Казалось, что она убегает, боясь, что кто-то её догонит или окликнет.

Виктория долго смотрела в след удаляющемуся силуэту. Пора собираться домой.

Она шла по коридору, на ходу одевая медицинскую маску, вошла потихоньку в детскую палату. Подошла к кроватке ребёнка, чья мать только что почти что бегом ушла из роддома без него. Мальчик не спал, он кряхтел, ворочался, как бы хотел вылезти из пелёнок, догнать ту, которая оставила его одного. Кряхтя, извиваясь, ручонку он всё-таки ко рту вытащил. Личико у него было чистенькое, а над правой бровью маленькая мушка-родинка.

— И какой упорный, — сказала Виктория.

Она хотела поправить пелёнку, но ребёнок сморщился, вот-вот заплачет.

— Не буду, не буду, — сказала она, погладила его по маленькой ручонке, а тот обхватил её палец ручкой.

— Ты знаешь, — сказала она, — а я тебя понимаю. Меня так же предали, как и тебя. Но ты не плачь, это удел слабых, а мы с тобой, видишь какие, сильные.

Она попыталась освободить палец, но он крепко держался за него, будто боялся потерять то, что только приобрёл. Она больше не вырывала палец, и ребёнок, успокоившись, заснул.

С работы Виктория шла медленно, размышляя, как будет жить дальше. Менять надо всё и сразу. Она раньше не замечала, как прогуливаются мамочки с детьми, сейчас она шла и обращала внимание на всех, кто шёл с детьми, на их лица, на их поведение.

Возле магазина «Детский мир» толпился народ. Папочки с колясками ждали на улице мамочек. Народ, как муравьи, то входили в магазин, то выходили из него. Виктория вошла в магазин, стала от отдела к отделу ходить, присматриваться, прицениваться то к игрушкам. Но вот у грудничкового отдела она задержалась. Стала выбирать распашонки, пелёнки, подгузники, соски — в общем, весь набор для грудничка.

Домой она не шла — она летела как на крыльях. Сегодня она решила сделать генеральную уборку дома. Мытьё окон, полов, стирка белья — ей сейчас это доставляло удовольствие. Ей казалось, нет, это так и есть, что она может горы свернуть.

«Вечером съезжу к родителям. Они очень переживают и надеются, что Юра перебесится и придёт, вернётся. Но они не знают, что я его не прощу».

Купив в магазине небольшой тортик, она пришла к родителям. Татьяна Валентиновна и Михаил Петрович смотрели новости по телевизору. Мама Виктории отложила в сторону вязание, вышла встречать дочь. Они вместе прошли на кухню. Виктория включила чайник, разрезала торт, приготовила тарелки с кружками.

— У тебя сегодня хорошее настроение, — сказала она Виктории. — Что, Юра вернулся?

— Нет, мама, он не вернулся, да и он мне больше не нужен.

— Ну как же, Вика, разве так можно? У вас же любовь.

— Мама, любви не было, нам просто показалось. Мы с ним были знакомы со школьной скамьи, и детскую привязанность мы приняли за любовь.

— Так бывает... Ну не знаю, не знаю. А может, у тебя кто-то появился?

— Вот с этого, мама, надо было начинать. Ну ладно, там нас папа заждался, пойдём пить чай, — сказала Виктория. — Не переживайте, мама, у меня всё отлично.

Решив усыновить ребёнка, Виктория столкнулась с нашей бюрократической системой. Надо собрать столько справок! Теперь она поняла, почему в нашей стране очень мало берут детей в семьи. Пока одна справка готовится, у другой выходит срок. И так всё по кругу. Но она решила не сдаваться.

Вот только соберёт все необходимые документы. Все свободные от работы часы она ездила то в опекунский, то в загс, то в отдел кадров, то в управление ЖКХ — ведь надо успеть, пока Юрий не подал на развод, так как ей сказали, что детей разрешают усыновлять лишь в полные семьи.

Собрав почти все документы, понадобилась справка о заработной плате отца усыновителя. Виктория решила обратиться к жене Олега, друга Юрия, — она работала в отделе кадров на заводе. Посмотрев в записную книжку, она набрала её номер:

— Наташа, здравствуй! У меня к тебе небольшая просьба, — сказала Виктория. — Я тут надумала брать кредит, сказали, нужны справки о заработной плате моей и мужа. Выручай, подруга, только не говори Юре.

— Ладно, не скажу. А вы что, поругались, а то Юрка молчит? А кредит на что берёшь?

— Да шубу хочу взять, пока цены не поднялись. Как в поговорке говорится: готовь сани летом, а телегу зимой.

— Так у тебя же есть шуба?

— Да ещё одна не будет лишней.

— Ну ты даёшь. Как возьму справку, позвоню.

— Спасибо, Наташенька!

Наконец-то все справки, выписки собраны. Осталось самое главное — переехать в другой город. А где жить? Завтра иду к главному врачу роддома. Квартира у меня ведомственная, может, он мне что-нибудь посоветует.

После приёма в поликлинике Виктория спешила в роддом на приём к главврачу. Перед тем как идти на приём, она поднялась на второй этаж в детскую палату. Она на цыпочках подошла к кроватке — ребёнок не спал.

— Ну здравствуй, малыш! — Она погладила его по щёчке, и тот, открыв рот, как птенец, стал крутить головой, как будто искал момента, чтобы поймать титьку.

— Потерпи ещё немножко, — сказала она. — Скоро мы будем вместе, и тогда мы преодолеем все невзгоды всем назло. Ещё чуть-чуть потерпи.

Она постучала в кабинет и, заглянув, спросила:

— Можно?

— Заходите, Виктория Михайловна, присаживайтесь, — сказал главврач.

Он был седовласый, немного полноватый мужчина около шестидесяти лет, роста выше среднего. Полнота придавала ему солидность. Врач он, как говорят, был от Бога. В любых сложных ситуациях — в родовой палате или же в операционной — одно его присутствие вселяло надежду: плохого ничего не будет. Он же и пригласил Викторию работать в роддом.

— С чем пришла, Виктория Михайловна?

— Я решила взять в дети ребёнка, одним словом — усыновить.

Он посмотрел на неё из-под очков:

— А я тут при чём?

— Но он находится здесь, в роддоме. Это я его принимала.

— Ты меня удивляешь, Виктория Михайловна. Ты всех собралась усыновлять, которых будут здесь оставлять?

— Он ввёл её в смущение.

— Ну, я вообще-то не против. Я уже решила окончательно и уже все документы собрала.

— Ты вот всё «я», говоришь, да «я». А муж то где?

— На работе.

— Я спрашиваю, он-то согласен?

— Да, конечно. Мы после усыновления хотим отсюда уехать.

— Ну час от часу не легче! Ты что, Иванова, ребёнка усыновляешь, а меня бросаешь?

Когда он начинал нервничать, он переходил сразу на фамилию.

— Я учил тебя... надежды на тебя возлагал, думал, смену себе приготовил. А ты?

— Ну, Анатолий Анатольевич...

— Ладно, ладно, — смягчился он.

— Я бы хотела переводом в другой город. Здесь квартиру сдам, а там чтобы тоже была квартира.

— Ты опять, Иванова, якаешь! Вы мужикам совсем голоса не даёте подать. Вот расскажу твоему мужу, как ты себя ведёшь. В какой город-то собрались?

— В тот, где предоставят квартиру.

— Ну тебя-то с твоим дипломом в любой роддом примут. Я тут созвонюсь с приятелем, он работает в хорошем рабочем городке с населением тридцать тысяч. Пойдёт?

— Спасибо Вам, Анатолий Анатольевич!

— Ладно, иди работай. Расстроила ты меня. Теперь надо здесь тебе замену искать. У меня сейчас парень заканчивает факультет, буду ему предлагать. Хоть не один буду в этом бабьем царстве. Приманка есть — квартира. Задала ты мне, Иванова, задачку, — сказал он вслед Виктории.

Надо подготовить родителей, хотя когда будет на руках перевод, всё решится без нервов. Пока будет проверка всех документов, ребёнок будет находиться в роддоме — я его буду каждый день видеть. Мне же надо потихоньку собирать вещи, заказывать контейнер. Работы навалилось. Это даже лучше — некогда себя жалеть.

Главный врач сдержал слово. Получив на руки перевод в другой город, Виктория, оформив все документы и купив торт, пришла к родителям. Они сидели на кухне, пили чай. Виктория достала направление-приглашение, чтобы показать родителям:

— Поздравьте меня, дорогие, я вхожу в самостоятельную жизнь.

— Ну как же ты там будешь одна? — запричитала Татьяна Валентиновна.

— Мама, меня приглашают как хорошего ведущего специалиста. От такого шанса только дураки отказываются. Да и я не одна.

— Кто он? Он там живёт или вы вместе едете?

— Мама, у тебя очень много вопросов сразу. Пока переварите то, что я уезжаю на днях. А остальное увидите в день отъезда.

Потом они пили чай и обсуждали политику, чтобы поддержать любимую тему отца.

Контейнер был отправлен на неделю раньше, чем были куплены билеты на поезд. После того как она накрыла стол в поликлинике, Виктория пришла в роддом сдать ключи главврачу и отметить, так говорится, свой отъезд с коллегами тортиком и вином.

— На этой неделе получаю документы и забираю Антошку из детского дома, — радостно объявила она.

Одни отговаривали делать такой поступок, другие же хвалили. Сколько людей — столько и мнений. Ирина Валерьевна сказала:

— Правильно, Виктория Михайловна, что вы решили с мужем сделать ещё одну жизнь счастливой. Господь сказал: «Делай детей счастливыми, и я дарую тебе здоровья». Я хочу пожелать тебе здоровья, ведь твои золотые руки уже многих осчастливили и ещё сколько осчастливят.

— Спасибо, Ирина Валерьевна! Я вам тоже хочу сказать: мне с вами очень хорошо работалось. Мы ещё не раз увидимся, я буду приезжать в отпуск, ведь у меня здесь остаются родители.

В день отъезда, отправление поезда в 15:00, на два часа Виктория заказала такси. Забрав сумку, она ушла, сказав родителям:

— Буду через час, ждите.

В роддоме её ждали коллеги. Они преподнесли ей подарок — детскую коляску. Да и ребёнок был уже собран в красивом голубом конвертике. Они поздравляли её по очереди, преподносили подарки: кто свёртки, кто игрушки. Пришлось заказывать такси.

Таксист, сложив, убрал коляску в багажник. Виктория помахала рукой глядящим в окна коллегам, осторожно села на заднее сиденье машины, бережно прижимая к себе Антошку.

Такси остановилось возле дома родителей. Водитель помог Виктории расправить коляску, положив в неё ребёнка. Она взяла в руки сумку, которая не закрывалась от принятых подарков сослуживцев. Она гордо катила коляску к подъезду.

На скамейке возле подъезда сидели две соседки её родителей. Виктория поздоровалась. Те переглянулись, но ответили на приветствие только с опозданием. Они молча наблюдали за ней, как будто лишились дара речи. Ведь Викторию они знали с детства... Как это они просмотрели такое событие? Есть теперь о чём поговорить.

Она взяла на руки ребёнка, закатила по пандусу коляску с сумкой, поставила коляску в колясочном отделении, поднялась на третий этаж. Позвонила в дверь.

Дверь открыла мама. Переступив порог, Виктория сказала:

— Вот мы и дома.

— Ой, что это! Вика, чей это? — спросила её мать.

— Это наш, мама, Антошка, мой сын.

Татьяна Валентиновна запричитала:

— Да как же это, да что ж это...

На причитания вышел Михаил Петрович:

— Ты что, мать, так мужика встречаешь?

Он взял у Виктории малыша и понёс в комнату. Положив его на свою кровать, стал его разворачивать:

— Ну здравствуй, внучек. Говоришь, Антошкой тебя зовут? Хорошо.

Татьяна Валентиновна, закрыв рукой рот, покачивала головой.

Виктория на кухне готовила детское питание, она простерилизовала бутылочки, налила в них детское питание.

— Нам нужно покупаться перед дорогой, — сказала Виктория, вошла в ванную, включила воду.

А пока вода наливалась, решила погладить пелёнки. Хорошо, что придумали подгузники — оденем в дорогу.

Раздев Антошку, она завернула его в тонкую пелёнку и понесла его в ванную. За всем, что делала Виктория, молча наблюдала Татьяна Валентиновна.

— Ты это давно его взяла?

— Нет, сегодня.

— А со стороны смотреть, то как будто с самого его рождения.

— А это так и есть. Я, мама, его принимала у студентки, которая его бросила. Мы с ним давно знакомы, как только он появился на свет так же Антошка. Вот мы какие чистые стали.

Ловко завернув его в полотенце, она понесла его в комнату.

— Сейчас мы кушать будем.

Аккуратно протерев, смазав все складочки, она одевала на него распашонку, приговаривая:

— Вот мы какие чистенькие, вот какие мы умнички.

Михаил Петрович, читая газету, изредка посматривал из-под очков на Викторию. Одев и завернув в пелёнку, она стала кормить Антошку. Тот видно проголодался, что высосал всё до нормы. Виктория положила его на кровать, и он, покряхтев, покрутив головой, будто кого-то искал взглядом, уснул.

— Спокойный парень, — сказал Михаил Петрович.

— Да у него сейчас одна задача есть — и спать.

Виктория хлопотала на кухне, собирала в дорогу, полоскала пелёнки в ванной. Татьяна Валентиновна смотрела на маленький кулёчек, лежащий на кровати, и мотала головой.

— Ничего, мать, всё нормально. Ты же знаешь её, она никогда не жаловалась, всё в себе. Так быстро сгорают люди. Главное, она не одна. Так всё быстрей забудется. А встретится, если ей, человек полюбит и с ребёнком возьмёт.

Когда подъехало такси, вся семья уже была в сборе. Михаил Петрович вынес чемодан с сумкой, следом вышла Виктория с ребёнком и Татьяной Валентиновной. Водитель помогал укладывать чемодан с коляской в багаж.

— Всё влезло, — сказал Михаил Петрович. — Ну, с богом.

Такси отъехало от дома.

Прошло три месяца, как ушёл Юра от Виктории. Он понимал, что погорячился. Его вторую избранницу, брюнетку в меру упитанную, или, правильней сказать, что всё при ней (такие аппетитные женщины многим мужчинам нравятся), звали Люсей. Она была старше его, работала в магазине продавцом в овощном отделе. Командный голос её стал порядком надоедать Юре. Лучше пойти упасть в ноги Виктории, чем на тебе будут отрабатывать собачьи команды: стоять, бегом. С ней не о чем было поговорить, кроме ресторанов и кафе, её никуда больше нельзя было вытащить.

И за эти два месяца он понял, что это не его жизнь. Праздность надоела, застолья надоели — хочется отдохнуть, посидеть в тишине.

Он шёл с работы, ноги несли его к дому Виктории. Поднялся на пятый этаж, можно сказать, даже забежал, позвонил. Дверь никто не открыл — значит, нет её дома. Он достал ключ, вставил в замок, но ключ не поворачивался.

«Поменяла замок», — подумал он.

Может, в гости ушла к родителям? Не раздумывая, он пошёл к ним. Это даже хорошо, что она именно у них — они её уговорят, так как они очень хорошо к нему относились. «Ну, так получилось. Ну, с кем не бывает по молодости».

Он также легко поднялся к ним и позвонил. Дверь открыла мама Виктории.

— Здравствуйте, Татьяна Валентиновна. А Виктория у вас? — не дождавшись приветствия, спросил он.

— Нет. Они уехали — в другой город. Как устроятся, напишут. Вот ждём, — сказала она. — Нам тоже интересно, как они там.

— Ну тогда извините, — сказал он, не стал даже заходить и быстро сбежал по лестнице.

Резко открыв дверь, он выбежал из подъезда, вздохнул полной грудью воздух и нервно сказал:

— Уехали... Вот и верь женщинам в их любовь до гроба. Уехали!

С размаху руки он выбросил ключ.

— Вот и всё. Прощение просить не у кого. Мы квиты.

Главный врач Анатолий Анатольевич побеспокоился, предупредил своего приятеля о приезде молодой семьи. Викторию с ребёнком встретила пожилая чета возраста ближе к шестидесяти — Симеон Яковлевич и Таисья Петровна. Они, представившись, спросили:

— А муж-то ваш где?

— Да он позже приедет, как все дела по работе решит, — сказала Виктория.

Когда усаживались в такси, они предложили пожить у них, пока они не устроятся:

— Мы и за ребёнком, когда надо, присмотрим, — лепетала Таисья Петровна. — Живём мы одни, я не работаю, на пенсии.

Она всё говорила и говорила, какой у них хороший город: чистый, много зелени, а это лёгкие города.

— Вам понравится у нас, вот увидите. Много детских площадок, будет где с ребёнком проводить время.

Они и правда жили в тихом уютном квартале. Шесть домов, как по линеечке, стояли прямоугольной формы — большие двухэтажные сталинки по два подъезда в каждом доме, а внутри маленький парк с вековыми раскидистыми деревьями и детской площадкой.

Выйдя из машины, Виктория огляделась и сказала:

— Красиво!

— Вот видите, я же говорила, — радостно сказала Таисья Петровна. — Я знала, что вам понравится.

Трёхкомнатная квартира на первом этаже была большая, с высоким потолком, и поэтому она казалась огромной. Викторию впечатлила кухня — там находилось всё, что можно и нужно для хорошей хозяйки. Она не скрыла своего восхищения и сказала об этом хозяйке:

— У вас очень уютно, Таисья Петровна, и по всему видно, вы хорошая хозяйка.

— Да что вы, Виктория — можно я вас буду так называть, просто? Я сейчас не работаю, у меня есть время заняться домом.

— Моя мама всегда говорит: какая кухня, такая и хозяйка, — сказала Виктория. — Вы просто молодец, всё со вкусом обустроено.

Виктории с ребёнком отвели комнату, окна которой выходили на солнечную сторону.

Пока Виктория устраивалась на работу в роддом, обустраивала свою двухкомнатную квартиру, с Антошкой нянчилась Таисья Петровна. Симеон Яковлевич работал главным врачом городской больницы, но вечерами находил время, чтобы погулять с Антошкой.

На новоселье Виктория пригласила со своей новой работы помощницу-акушерку Катерину, двадцати пяти лет, и медсестру Любу, двадцати трёх лет. Почётными гостями, конечно же, были Таисья Петровна и Симеон Яковлевич.

Вот так началась её с Антошкой жизнь на новом месте. Работу в роддоме она не совмещала — ей как можно больше хотелось находиться с сынишкой, а растить ей его помогали Таисья Петровна и Симеон Яковлевич.

Так пролетело лето в обустройстве, прошла осень, зима, весна — в работе.

Временами приезжали родители в гости. В это время Виктория расслаблялась, и когда они уезжали, ей приходилось трудновато, так как бабушка с дедушкой баловали внука чрезмерным своим вниманием. Виктория с сынишкой тоже каждый год приезжала в гости в отпуск к родителям.

Вот и три годика исполнилось Антошке — они в гостях у бабушки и дедушки. Он стал интересный, любознательный мальчик. На дворе тёплый май. Антошка с мамой идут гулять. Он набирает с собой игрушки: машинку, ведёрки с совочком, ружьё.

— Ты куда собираешься, на охоту? Я твои игрушки таскать не буду. Возьми что-нибудь одно, — сказала ему Виктория.

И он выбрал машину-самосвал, в неё положил совочек:

— Я сегодня работать буду, песок грузить.

— Бабушка! Бабушка, пойдём с нами гулять, я там буду работать!

— Молодец, Антоша, труженик ты наш, — сказала Татьяна Валентиновна, помогая ему одевать курточку.

— Пойдём, Антоша, погуляем, а бабушка и дедушка отдохнут, — открывая дверь, сказала Виктория.

В небольшом парке по асфальтированным дорожкам гуляли мамочки с колясками, бабушки и дедушки с внуками. Виктория присела на скамейку, достала из сумочки медицинский журнал, время от времени поглядывая на Антошку, как он вместе с детьми играет в песочнице.

Возле песочницы стояла девочка лет пяти и ела эскимо. Оно таяло, бежало по руке, она облизывала то эскимо, то руку и смотрела, как дети играют. Антошка загружал машину песком и всё время поглядывал на неё.

По аллее парка тихо шёл Юра с авоськой, в которой были бутылочки с детским питанием. Вид у него был уставший, можно сказать, измученный, с темными тенями под глазами. Одежда как бы висела на нем, чувствовалась неухоженность, запущенность мол не до себя. В тот миг, когда Виктория оторвалась от журнала, чтобы посмотреть на сына, Юра увидел знакомое лицо. Он даже обрадовался — ведь он не видел её с тех пор, как она переехала в другой город. Он смотрел на ту самую Вику которую предал четыре года назад. Та, о которой он думал каждую ночь засыпая рядом с Люсей. Та ,чью лицо видел в каждом сне.

— Вика! — голос дрогнул. — Здравствуй! Сколько лет, сколько зим!

— Здравствуй, — ответила она сухо.

— Как ты живёшь?

— Всё у меня хорошо и замечательно, — ответила она. — А ты?

— У меня тоже всё хорошо. Дочка родилась, уже четыре месяца.

— Поздравляю, — сказала Виктория.

— Спасибо! Вот с домовой кухни иду, — показал он на бутылочки. — У жены молоко пропало.

«Встретились,- подумала Виктория опустив глаза в журнал , а поговорить даже не о чем», — подумала Виктория. Она поняла одно, ей нечего сказать ему , потому что он стал совсем чужим.

— Мама! Мама! — подбежал к ней Антошка. — Я тоже мороженого хочу.

— Твой!

— Ну давай знакомиться? — протянул ему руку Юра. — Меня зовут Юрий Васильевич, а тебя как?

— Иванов Антон Юрьевич! — гордо сказал он.

Юра с недоумением посмотрел на Викторию:

— Объясни мне, Вика, что это значит? — громко, с возмущением спросил он.

— А ничего, — ответила она.

— Ну он же сказал...

— Мы же с тобой...

— Я же любил тебя! — он стал пытаться что-то объяснить.

— Не волнуйся, он же ребёнок. Мой ребёнок. Но если так произошло и так поступил ты со мной, значит, не было любви.

— Антошка, — позвала она сына, — пойдём домой, нас там бабушка с дедушкой заждались.

Она взяла сына за руку, а тот тащил за собой на верёвочке машинку и всё время оглядывался на дядю, сидящего на скамейке с опущенной головой, который почему-то кричал на маму.

Юра долго сидел ещё на скамейке и всё вспоминал и думал о том, что что-то не так всё у него получилось в жизни. Он шёл к остановке, а когда подошёл к ней, понял, что оставил детское питание на скамейке, и вернулся.

Со своей Люсей они жили неважно: он то уходил от неё, то снова возвращался. Была она женщиной скандальной, невыдержанной. Последний раз, когда она его просила вернуться после их ссоры, он сказал, что его ничто с ней не связывает, детей нет и обязательств тоже. Она всячески уговаривала его, чтобы он пусть только вернётся, и детей она нарожает ему кучу, если он того хочет.

Она выполнила обещание и родила дочь. Но только ребёнок был нужен ей для того, чтобы его держать возле себя. Мать она, можно сказать, была никакая. Все ночи бессонные, пелёнки, распашонки почувствовал на себе Юра. И грудью она не стала кормить ребёнка из-за своей прихоти.

— Я не хочу, чтобы меня распёрло как корову, — говорила она. — Ты хотел, чтобы я родила тебе, вот и довольствуйся.

Юра любил дочь, радовался её первому зубу, первому слову, которое она произнесла, а это было слово «Папа!». Брал больничный, когда она болела. Он всё испытал на себе: и краснухи, и ветрянки, и синяки, и ссадины.

Он ушёл от жены, когда дочь перешла в пятый класс. Его терпению пришёл конец, да и дочь уже не маленькая, она видела их ссоры, которые случались всё чаще и чаще. Поговорив и объяснив всю ситуацию дочери, что так больше продолжаться не может, это единственный выход для их общего спокойствия.

Ушёл от жены, но не от дочери. Они часто встречались, он всячески ей помогал и материально, и советом. Брал её с собой в отпуск и вообще он был хорошим отцом. По крайней мере, так говорила ему его Юльча — так ласково он называл свою дочь.

С матерью у неё отношения были, можно так сказать, не очень. Люся с ревностью относилась к её отношениям с отцом. Она часто с раздражением говорила ей:

— Живёшь со мной, а как что — так папа, папа. Ну и иди к нему.

В этих случаях Юля жалела её, ей жалко было её. Когда ушёл отец, мать стала часто со своими подругами ходить по ресторанам и кафе. Иногда и с работы приходила навеселе. Всё-таки Юра сдерживал её в этом плане, видно, она его и не отпускала от себя, чтобы не скатиться по наклонной.

Когда пришла пора поступать в институт, Юля уехала в другой город, как бы давая матери понять, что она может устраивать свою личную жизнь.

Но с Люсей, с её неуживчивым, вспыльчивым характером, мужчины не задерживались.

Глава 3 Ожидание надеждой.

Виктория когда Антон пошёл в школу, устроилась в поликлинику гинекологом, вела участок по совместительству. И за работой в роддоме и поликлинике полетели дни, месяцы, годы.

Пока рос Антошка, всё пришлось испытать Виктории: и бессонные ночи у кроватки, когда он болел, и когда сломал руку в третьем классе, катаясь на коньках. Растила она его в строгости, но он шельмец такой, хитрый: сзади подойдёт, обнимет, прижмётся и давай ей говорить, какая она замечательная мама и что лучше её на свете нет. Одним словом, ласковый подлиза. Ну как тут не растаешь? И злость сразу куда-то уходит, и она забывает, за что это она его ругала.

Он вырос, стал высокий, статный парень со светлыми, как лён, волосами. Когда ему исполнилось двадцать лет, она подарила ему мотоцикл — мечту его жизни. Он тогда перешёл на третий курс института.

Вот он уже на последнем курсе, и она стала замечать, что он, уезжая на мотоцикле, стал всегда брать два шлема. Виктория не стала ему устраивать допрос: куда? И с кем? И торопить события. Она считала, что парень уже взрослый и матери неуместно вмешиваться в его личную жизнь. Если всё будет у него серьёзно, он обязательно познакомит её со своей избранницей. Но все равно какое-то беспокойства о сыне было. Как всегда говорила ей мама: малые дети спать не дают ,а большие сам не уснешь.

За окном падал снег. В углу стояла ёлка. Виктория украшала её шарами, гирляндами. А по телевизору, как всегда, шёл фильм «С лёгким паром!», где Ипполит прыгал с Лукашиным, выясняя, с кем должна остаться героиня фильма Надя.

Она хозяйничала на кухне, когда позвонил телефон. Звонил Антон, предупредил, что придёт не один и что на стол можно ставить три столовых прибора.

Стол к одиннадцати часам был накрыт. В дверь позвонили, и Виктория пошла открывать.

Антон, как и обещал, пришёл не один.

— Знакомься, мама, — сказал он, — это Юля.

— Очень приятно, — ответила Виктория, внимательно рассматривая кареглазую брюнетку с вьющимися до плеч волосами. — Симпатичная, — заметила она.

— Ну что же, мойте руки, сейчас будем провожать старый Новый год.

Она пригласила на кухню Юлю, чтобы та помогла ей — не столько помочь, сколько отвлечённо разузнать: кто она, где учится, ну и вообще, как все матери, узнать больше, чем может рассказать сын.

Она училась в том же институте, который заканчивал Антон. Что у родителей она одна и приехала из другого города. На первое время достаточно, подумала она, а то как-то всё это будет выглядеть допросом, а не любознательностью.

Потом они встречали Новый год, ходили смотреть фейерверк, катались с горки, как в детстве, на кусках линолеума. Молодёжь ушла к друзьям, а Виктория пришла домой. Сначала долго смотрела в окно на город, на окна дома напротив: где-то пели песни, звучала музыка, где-то танцевали.

Она взяла в руки игрушку-мишку, свой талисман, потрясла, побила его по морде, а потом, прижав к себе, прилегла на диван и под фильм «Старые песни о главном» уснула.

После праздников начались будни для Виктории с плотным графиком работы в поликлинике и в роддоме. Антон заканчивал институт, дружил со своей девушкой. Все свободные от учёбы дни они ездили на пикники, турбазы. Отдыхали, как и вся молодёжь.

В один из майских дней Антон был дома, когда позвонили в квартиру. На пороге стояла женщина:

— Иванов Антон Юрьевич? — спросила она.

— Да.

— Вам повестка. Завтра прибыть в военкомат. Распишитесь о получении.

— Матери говорить не буду, — сказал он вслух. — Завтра съезжу, узнаю, когда и что.

Возле военкомата было десятка три-четыре народу: были и родители, и новобранцы. Полковник, высокий, лет сорока, попросил всех пройти в актовый зал на собеседование, ответить на вопросы, если есть такие, дать напутствие.

Он говорил о патриотизме, о возмужании, о силе воли, о том, как необходимо молодым парням служить в армии. Его же спрашивали: по выбору ли можно служить в войсках, о дедовщине, о бытовых условиях. Вопросы в основном задавали родители.

На прощание он сказал:

— Я сейчас говорю лично в уши каждому призывнику, чтобы вам легко служилось, без всяких проблем. Запомните: служба — это армия, армия — это приказ. Приказы не обсуждаются, а выполняются. Не будьте тормозами, а именно: «не понял», «не буду», «не хочу» — оставьте дома. А такие слова, как «так точно», «есть», «слушаюсь», должны как минимум год быть у вас на устах. И тогда время службы пролетит незаметно. Я вам даю гарантию: вы потом будете с гордостью вспоминать службу в рядах Российской армии. Вам даётся три дня уладить ваши дела на гражданке, а затем прибыть на призывной пункт с необходимым списком вещей — всё это написано в памятке призывника. До свидания! — сказал он. — Встретимся через три дня.

Антон был под впечатлением. А что, если пойти в армию? Год — это не три, как мой дед на флоте трубил. Будет что детям рассказывать.

Пока он сидел в зале, где майор рассказывал о службе в доблестной армии, ему два раза звонила Юля.

— Почему ты не берёшь трубку? — спросила она. — После того что у нас произошло, мы как-то меньше стали видеться.

— А скоро ещё реже будем видеться, — ответил Антон.

— Почему, Антон? Ты что, разлюбил меня?

— Не говори глупости, Юльча. Ты у меня одна единственная, и другой никогда у меня не будет.

И он закричал в трубку:

— Я люблю тебя!

:

— Вот дурачок, — отвела от уха трубку Юля, чтобы не оглохнуть. — Я на выходные уезжаю к родителям, может, задержусь. По приезду мне надо будет тебе что-то рассказать.

— Говори сейчас, — сказал Антон.

— Нет, это не телефонный разговор, — ответила она.

— И мне тебе надо что-то сказать, — сказал Антон. — Пока, целую.

— Пока! Пока!

Он мчался на мотоцикле, проезжая мимо парикмахерской, остановил свой «мустанг». В парикмахерской, заняв очередь, позвонил матери:

— Мама, здравствуй! У меня новость для тебя.

— Что ещё за новость? — спросила Виктория.

— Вечером увидишь. До вечера!

Сел в парикмахерское кресло.

— Как будем подстригаться? — спросил парикмахер.

— Под ноль, — ответил Антон.

Парикмахер раскрыл от удивления глаза:

— Клиент всегда прав, — сказал он, снимая машинкой по центру головы белокурые волосы, которые падали к ногам Антона.

А в это время на этой же улице, через три дома, в обменном пункте вооружённый грабитель, угрожая пистолетом, ограбил кассира, который успел-таки нажать кнопку вызова.

Из подъехавшей милицейской машины выскочил майор милиции Гуров Сергей Юрьевич. Он бежал за грабителем и кричал:

— Стой! Стой, сволочь! Стрелять буду!

Он стрелял вверх, зеваки разбегались в стороны.

Стрижка закончилась. Антон подошёл к зеркалу, которое висело на выходе из парикмахерской, погладил себя по голове:

— Ну ты даёшь, чувак, — сказал он отображению в зеркале.

Одел шлем и направился к выходу. Тут он увидел, как милиционер, стреляя в воздух, бежал за человеком в маске, который тоже стал стрелять, но уже в милиционера.

Вдруг правая рука плетью повисла у майора Гурова.

— Сволочь ранил, — сказал он, прижав руку к плечу. Онемело, и он почувствовал, как горячая кровь потекла по плечу.

Бандиту терять было нечего, и он прицелился ещё, чтобы выстрелить. Антон вскочил на мотоцикл, резко развернулся с визгом колёс и помчался со всей скоростью, чтобы сбить грабителя с ног. Тот уже успел выстрелить, и одна из пуль, которая на смерть бы свалила милиционера, попала в Антона.

Со всей скоростью мотоцикл врезался в бандита. Тот навзничь упал без чувств. Когда остановился мотоцикл, то это была уже груда железа. А тело Антона, переворачиваясь несколько раз по инерции, пролетело метров десять.

К нему подошёл майор:

— Парень, как ты, слышь, сынок?

Но поняв, что ему уже не помочь, снял фуражку. Народ обступил их. Подъехала милиция, за ней скорая помощь.

Гуров стоял на коленях перед Антоном. Из его кармана торчал листок. Он вытащил его — это была повестка с памяткой призывника.

— Качуровский, — подозвал он младшего лейтенанта. — Наведи справки об этом парне и доложишь мне.

— Когда?

— Сейчас! Привезёшь мне в больницу. К родителям поеду я.

— Так вы же...

— Исполнять!

— Есть!

Милицейская машина увезла преступника, надев ему на руки наручники. А потом и скорая увезла Антона с майором Гуровым. Пуля прошла на вылет, но он потерял много крови. После перевязки ему поставили капельницу, так как он отказался ложиться в больницу. Он лежал на кушетке. Рядом на стуле сидел младший лейтенант и рассказывал ему автобиографию Антона.

— Ты на машине? — спросил Гуров младшего лейтенанта.

— Да, — ответил тот.

— Сейчас меня отвезёшь к его матери.

Когда они приехали к ней, там уже были друзья-одногруппники, Антонина Петровна с Семёном Яковлевичем. Виктория сидела на диване. Разве можно утешить мать с потерей сына?

Гуров поздоровался, представился, подойдя к Виктории, выразил соболезнование:

— Простите меня, эта пуля предназначалась мне. Ваш сын своей грудью прикрыл меня. На такой поступок даже в горячих точках не каждый решится.

Он встал на одно колено, взял левой рукой её руку и поцеловал.

Он подошёл к Семёну Яковлевичу и Таисье Петровне — он подумал, что это её родители — сказал им, чтобы они ничего не предпринимали, их отдел всё берёт на себя.

В день похорон майор Гуров одевал парадный мундир с орденами. Он не однажды бывал в горячих точках. По квартире в догонялки бегали две девочки лет десяти, как две капли воды похожие друг на друга.

Жена Гурова, белокурая Светлана, в девичестве Птичкина, помогала ему одеваться:

— Ну ты же ранен, Серёжа. Может, тебе не надо туда идти, — говорила она ему.

— Как тебе не стыдно, Светлана! Он закрыл меня от пули, которая предназначалась мне. Я бы здесь сейчас не стоял. Этот парень мне в сыновья годится. Мать потеряла единственного сына. А ты такое говоришь. Ты представь, что твои дети остались без отца.

Она посмотрела на своих беззаботно играющих детей, ей стало жутко:

— Прости, Серёжа. Прости.

— Вообще тебе бы тоже надо сходить, поблагодарить эту женщину за то, каким она воспитала своего сына, и за то, что я здесь и с тобой. А она сейчас одна.

Светлана оделась и поехала с мужем.

Провожать в последний путь Антона пришёл, наверное, весь институт. Его провожали как героя. Слово сказал майор из военкомата, ректор института. На кладбище сказал прощальное слово майор Гуров.

Виктория была как во сне, в забытье. Она сидела вся в чёрном, на голове была шляпа с вуалью, которая закрывала её лицо.

Когда же она стала прощаться и подняла вуаль, жена Гурова, узнав Викторию Михайловну, покачнулась. Ноги её ослабли, она стала падать, но стоящие рядом люди подхватили её.

Они ехали домой. Гуров попросил у неё прощения — он не думал, что это так впечатлит её. Дома она осторожно расспросила у мужа, где она живёт и где работает.

Когда Гуров сделал ей предложение, выйти за него замуж, она для проверки спросила его: а если бы у неё был ребёнок, он бы сделал ей предложение? Он ей сказал: когда любят, то нет значения, есть у тебя ребёнок или нет.

Вот тогда она разузнала всё о мальчике, которого она оставила в роддоме, которого усыновила врач из этого роддома. А тут мужа по работе отправили в этот город, и надо же такому случиться.

Она решила обязательно сходить к ней, попросить прощения, объяснить, почему она так поступила. Покаяться.

Виктория почти сутками пропадала на работе — то на одной, то на другой. Одна она не хотела оставаться, а на людях отвлекалась, забывалась.

Было сорок дней. Она вела приём в поликлинике. В кабинете она была с медсестрой, та заполняла карточки, когда вошла жена Гурова Птичкина.

— Здравствуйте, — сказала она. — Вы меня узнаёте?

Не трудно было узнать в этой симпатичной белокурой, со вкусом одетой женщине ту самую студентку Птичкину.

Виктория не ответила на приветствие:

— Зачем вы пришли? — с раздражением в голосе спросила Виктория.

— Я бы хотела вам сказать... я хотела его забрать, я искала, я узнавала, — быстро и нервно говорила она.

Медсестра с недоумением смотрела то на Викторию, то на вошедшую в кабинет женщину.

— Кого забрать? — уже повысив голос, начала говорить Виктория. — Кто ты такая? Кто сидел возле него, когда он болел, когда ему было плохо, когда он ломал руку? — уже чуть не крича, говорила она. — Это мой сын, мой Антошка!

В это время медсестра, которая никогда не видела такой Викторию Михайловну, выскочила из кабинета.

— Да я хотела попросить прощения, покаяться, — начала говорить Гурова.

— Здесь вам не церковь, поликлиника, а я не священник, чтобы вам грехи отпускать. Я не отдам его никому, даже память о нём, — громко сказала она.

Гурова выскочила из кабинета, но не ушла, а стояла за дверью.

Виктория сидела за столом, руки её были вытянуты вдоль стола, на них лежала её голова.

Гурова тихо зашла, как бы боясь, что её могут ударить:

— Ну что ещё? — тихо спросила Виктория.

— Я бы хотела вас поблагодарить.

Она подошла к столу, взяла Викторины обе руки и поцеловала.

Гурова тихо вышла, а Виктория продолжала сидеть. Ей хотелось кричать от беспомощности о том, что уже ничего не поправить, не вернуть.

Медсестра осторожно, несколько раз с опаской заглядывала в кабинет. Когда она очередной раз заглянула, Виктория спросила:

— Валюша, сколько время? Приём закончился?

— Да, — ответила та, осторожно входя в кабинет.

— Только там девушка просится к вам на приём, она не с вашего участка. Пригласить?

— Да, пусть войдёт.

В кабинет вошла Юля — та самая девушка, с которой дружил Антон.

— Виктория Михайловна, помогите мне! Уже никто не берётся делать аборт, а мне нельзя! У меня родители, у меня мама — она меня убьёт, — нервно говорила она.

— Раздевайся, — сказала ей Виктория. — Ложись на кресло.

Ну что же ты, девочка, срок большой, конечно, никто не возьмёт на себя такую ответственность. Если только сделать так — вызвать роды. Если согласна, давай заполнять карточку, — сказала Виктория.

Она мыла возле раковины руки, как почувствовала, будто сын Антон подошёл сзади и обнял её. Она вся съёжилась, схватившись руками за край раковины, втянув голову в плечи , холодок пробежал по спине.

Юля уже оделась и сидела на краешке стула. Виктория начала заполнять карточку: Ананьева Юлия Юрьевна, двадцать лет, живёт в общежитии, прописана там же. Студентка.

— Юля, кто отец ребёнка? — спросила Виктория.

— Антон, — выдержав паузу, сказала она.

— А он об этом знал?

— Нет. Я ему хотела сказать... а он... а он... — заплакала Юля.

— Ну ладно, ну ладно, — налив из графина воды, Виктория подала его Юле. — Выпей, тебе нельзя сейчас расстраиваться. Юля, этот ребёнок — мой внук или же внучка, поэтому мы не пойдём на этот грех.

— Но я живу в общежитии...

— Переедешь ко мне. Вдвоём будет веселее. Я во всём тебе помогу. Родителям можешь не говорить, будешь наблюдаться у меня. Я освобожу тебя от бремени, возьму на воспитание ребёнка, а ты после окончания института уедешь куда-нибудь в другой город, устроишь там свою жизнь, как говорится, с чистого листа. Ну что, договорились? — спросила её Виктория.

А та кивнула в ответ головой.

Виктория убирала все вещи Антона в коробки, складывала аккуратно свитера, которые ему вязала её мама, носки. Каждую вещь она гладила рукой.

На столе стояла в рамочке фотография. На ней была она с Юрой, а посередине Антон. Она вспомнила, как в первом классе его стали дразнить, что он безотцовщина. Он сходил в фотоателье с их единственной, где она была вместе с Юрой, фотографией. Там Антон сам сфотографировался и попросил, чтобы ему сделали фотомонтаж. Так появилась их совместное семейное фото.

Она завернула её в газету и тоже убрала.

Они стали жить вдвоём. Юля часто стряпала, проявляла свои кулинарные способности. Вечерами они гуляли по городу, так сказать, дышали свежим воздухом. Да и Виктория заставляла Юлю больше двигаться, а то та в последнее время стала больше находиться в горизонтальном положении и что-нибудь, но жевала.

— Смотри, раскормишь мне внука, — шутила Виктория. — Я его потом не прокормлю.

УЗИ показало, что будет мальчик. Чем ближе подходило время к родам, тем больше стала переживать Виктория. Юля же вообще ни о чём не думала, была спокойна на удивление Виктории. Когда её не было дома, она просила Юлю никуда не ходить без неё.

В тот день она была на дежурстве, когда скорая привезла из магазина роженицу. Она спустилась в приёмную и увидела на кушетке Юлю.

— Что случилось? Почему ты мне не позвонила? — она, проверяя пульс, держала Юлину руку.

— Всё, деточка, будет хорошо.

Врачи скорой говорили о пациентке Виктории. Всё было не так просто: пониженное давление, воды уже отошли — это угроза ребёнку и матери. Спасать надо было кого-то одного.

Операция длилась четыре часа. После операции в реанимации возле кровати сидит Виктория Михайловна и держит руку Юли.

— Юличка, девочка моя, ты прости меня, что я подвергла тебя такому испытанию. Ты только не сдавайся, слышишь меня? Не сдавайся.

К Виктории Михайловне подошёл врач-реаниматолог и сказал:

— Кризис миновал, идите отдыхать. Опасность позади.

После реанимации Юлю привезли в палату. Там ещё две мамочки лежали. К двенадцати часам мамочкам привезли кормить деток. Юля смотрела, как они внимательно рассматривают своих детей, разговаривают с ними, говорят, на кого похожи.

К Юле пришла Виктория Михайловна, принесла ей фруктов.

— Ну как ты? — спросила она у Юли.

— Спасибо. Всё хорошо, Виктория Михайловна.

— Ну поправляйся. Завтра принесу тебе пояс бандажный, и тогда уже начнёшь вставать. Сегодня нельзя, сегодня лежи, набирайся сил.

Юля написала родителям письма. Были они содержанием почти что одного, только одно она написала отцу, а другое — матери.

«Здравствуй, папа. Прости, что долго не писала тебе. Но я хочу поздравить тебя. Ты стал дедушкой. Я тебе раньше говорила, что у меня есть парень, которого я люблю. Я его люблю до сих пор, но его уже нет в живых. Он погиб, помогая обезвредить преступника. Посмертно его наградили медалью "За отвагу". Всё это время я жила с его мамой. Она очень хорошая, добрая женщина. Ты не переживай, папа, я обязательно закончу институт. Приезжай посмотреть на внука. Папа, ты хороший дипломат. Поговори с мамой, пусть она простит свою непослушную дочь. До свидания! Приезжай! Ждём! Твоя дочь Юльча».

Получив письмо от дочери, Юра сразу понял, почему она не приезжала полгода, ссылалась на хвосты, которые надо сдавать. А тут вон какой «хвост» образовался. Значит, я стал дедом. Ну, это неплохо. Так надо на работе обмыть это дело. Зайти к Люсе, поздравить её с рождением внука.

После работы он зашёл в овощной магазин. За прилавком стояла Люся.

— Здравствуй, бабушка, — с сарказмом сказал он.

— Какая я тебе бабушка? — зло ответила она. — Я тебя всего на пять лет старше.

— Мне Юльча письмо прислала, — сказал он. — Сына родила.

— Ну и что? Мне тоже прислала. Нашла чем гордиться. Родила от героя. Бросил, поди, какой-нибудь козёл. Знаем, сколько их на свете растёт от безымянных героев. Оставила бы его в роддоме — кому она теперь будет нужна со спиногрызом?

— Зачем ты так говоришь? Она же твоя дочь.

— А я и говорю, что будет теперь куковать одна с ребёнком. Она вся в тебя, однолюбка. Ты сколько со мной жил, а в постели всё Викой называл.

— Хватит тебе, что ты разошлась? Люди же кругом. Ты поедешь к дочери? — требовательно спросил он.

— Что я там забыла?

— Ну, с тобой понятно, — сказал он и пошёл к выходу.

Но в след ему продолжала доноситься ругань:

— Что понятно, что понятно? — громко говорила ему в след Люся. — Ты мне жизнь сломал! Козёл! Да пошёл ты...

Слышала её брань в это время кто-нибудь или нет — не имело для неё никакого значения. Главное, чтобы последнее слово осталось за ней.

Прийдя на дежурства Виктория Михайловна, вошла в палату, она принесла Юле пояс, помогла ей одеть его.

— А почему мне не приносят ребёнка? — спросила она.

— Я думаю, что тебе не надо. Потом будет сложнее.

— Скажите, Виктория Михайловна, чтобы его принесли мне, — сказала она. — Я ведь его даже не видела.

В это время мамочки кормили своих детей.

— Я сама принесу, — сказала Виктория.

Она вошла в палату с ребёнком, положила его рядом с Юлей, сама же присела на стул.

Юля внимательно рассматривала ребёнка, пальчиком провела по носику.

— Смотрите, Виктория Михайловна, — с восхищением сказала Юля. — У него носик как у Антона. И такая же родинка над правой бровью.

Мальчик крутил головой с открытым ртом, как птенец, искал титьку. Юля вытащила грудь и дала ему в рот, тот жадно стал сосать её.

— Этого не надо делать, — сказала она Юле. — Ты же... — хотела продолжить она.

Но Юля, перебив её, сказала:

— Нет, мама! Мы будем вместе растить его. А там жизнь покажет. У Виктории глаза налились слезами ,проглотив комок подкативший к горлу она поперхнувшись ,сказала. Ну ладненько, мои хорошие ,мне надо идти работать.

На перроне железнодорожного вокзала стоял Юра. На плече у него была спортивная сумка, а в руках — игрушка, большой мишка. Такой же, как когда-то он подарил своей Викуси.

Он ожидал прибытия поезда и курил. Диспетчер объявила о прибытии поезда со стоянкой пять минут.

Он шёл по перрону, смотрел на номера вагонов. Поезд остановился. Юра ещё закурил, и когда проводница стала говорить, что посадка закончена, он вскочил на подножку вагона, чтобы уехать туда, где его ждут.