Миллионер

Глава 1

— Сегодня всё скину, договорились, — ответил усталый Максимыч и скинул вызов на смартфоне.

Эти грёбаные коммунальные счётчики каждый месяц выпивали у него по дню жизни. Сфоткай, в личный кабинет зайди, сюда внеси… А вносить надо, иначе насчитают по норме, и квартплата будет выше. И так он концы с концами сводит в своём бюджете.

Сегодня Максимыч запланировал хозяйственную покупку. Он решил зайти в магазин за шампунем. Вчера выжал последние капли и для помывки головы пришлось добавить хозяйственного мыла. Воло́с в его шестьдесят осталось уже немного, но мылить голову мылом ему однозначно не нравилось — только шампунь.

Пока он провозился с личными кабинетами в интернете, потом отвлёкся, как обычно, на чтение новостей в телефоне, оглянулся и ахнул: до закрытия осталось пятнадцать минут. Быстро накинул куртку, ботинки и ускорился в ближайшую «Пятёрку». И что вы думаете? Перед самым носом Максимыча закрыли дверь. Ну что ты будешь делать?

Он сильно замедлил ход и по пути домой на автомате полистал новостную ленту: одну, вторую. А что ещё делать? Политические новости сами себя не пролистают. Надо отвлекаться от повседневной суеты, от двух ипотек. Ладно, хоть у сына всё нормально — растит деду двух внучат: Тимоху и Тоньку. Ипотеку Максимыч взял всю на себя: почти четверть зарплаты. Он твёрдо решил, что сам ужмётся, а Пашка пусть семью свою поднимает. Жалко, что этот жест родителя он поймёт не скоро, но Максимыч и не ждал словесной благодарности. Что он — девочка что ли? Ларочка, покойная, Христом богом просила мужа, чтобы сыну помогал с жильём. Кое-как эту ипотеку оформил, так за свою ещё два года осталось платить.

Он закрыл глаза: Ларочка стояла как живая, в домашнем слишком молодёжном халатике, перебирала квитанции и недовольно смотрела в лицо Максимычу. Господи, Ларочка, как же мне тебя не хватает. Он всегда мысленно к ней обращался и, внимательно следя за реакцией образа Ларочки, поступал по жизни. Бред, скажете вы? Да не больше, чем любая современная херня, льющаяся тошнотворным потоком из всех каналов: от новостных до обзорных.

А завещание? А как же, завещание тоже уж написал! Всё — на Пашку. Ходил тайком к нотариусу после похорон Ларочки. Один лист, одна подпись — всё имущество.

После Ларочки, он вспомнил Толяныча, с которым дружил с детства. И дружили, и ругались, и общались, и не общались. Как же мне и тебя не хватает, Толяныч! Как же мне, мать твою, тебя не хватает. Хожу вот по говённым магазинам за говёнными шампунями посреди ночи. А сегодня даже не успел — гадский потрох, тебя в душу…

Когда надо было перекрутиться с квартирой для Пашки, ох как деньги нужны были, и он был уверен, что Толяныч ему поможет. На время, без процентов, но Толяныч уклончиво отвечал, как будто и хотел помочь, но что-то непреодолимое ему мешало. Максимыч думал, что женуля его любимая заблокировала эту помощь другу, но так это или не так - уже не узнает никто.

Толяныча хватил инсульт, и теперь он, как овощ, ездит по своему большому дому на электрокресле, которым управлял ИИ помощник. Максимыч захаживает к ним домой, На 23-е, на 8-е. Иринке приносил её любимое вино, могли чаю попить, поболтать: Толяныч тоже с ними. Но за эти годы Максимыч для себя принял, что это просто телесная оболочка и от Толяныча осталось лишь внешнее сходство. Затуманенный взгляд, отсутствие речи и, вообще, ноль хоть какой то обратной связи.

Толяныч, ты же здоровый, мать твою, жлобяра и превратиться в овощ, которому ещё и слюни нужно подтирать. Очень жаль мне тебя, дружище. Всё, что Максимыч видел в остатках разума друга, — так это какую-то застывшую гримасу недосказанности. Как будто, человек решил сказать что-то важное, возможно, самое главное в жизни, набрал в лёгкие воздуха, поднял брови и… Стоп. Пауза. Что же, ты молчишь Толяныч?

Пока Максимыч размышлял, путь его завершился перед самым его подъездом. Он коснулся магнитным ключом замка, зашёл и поднялся к себе на третий этаж. Мысль о невыполненной миссии — принести шампунь — не давала ему покоя. Наверняка же где-то заначка осталась.

Не смотря на позднее время, он перерыл весь шкаф в ванной — ничего. Перебрал верхние отделы прихожки и принялся за кладовку. С нижнего яруса он вытащил абсолютно всё: банки, инструменты, коробки из-под обуви, кухонный сервиз…

Он закрыл глаза, и образ Ларочки тут как тут: сидит спокойная за столом, держит фужер с игристым напитком и весело попивает. Было бы что-нибудь, и я тоже лупанул бы. Вискарика рюмаху - хлоп… и хорошо, но надо искать дальше!

И, о Боже, он нашёл коробку подарочного дежурного наборчика, который раньше дарили мужикам на двадцать третье, а может, даже передаривали. Наборы были простенькие и ни к чему не обязывали: шампунь, гель. Может быть, ещё и носки были в коробке. Максимыч всегда старался такие подарки своим мужикам и мальчишкам дарить. Безделушка, но ведь — внимание. Чуть времени провести с хорошим другом, обняться и побежать дальше по своим делам. Но эти дела становились сильно легче в этот день, так как целый день грела мысль, что товарищу вот нанёс такой символический визит дружбы и признания.

Максимыч держал перед собой коробку. Она была плотно запечатана. Он чуть потряс, и по звуку понял, что там громыхают банки с шампунем. Он отодвинул коробку на вытянутую руку и рассмотрел без очков этикетку: она была стилизована под известный вискарь, который с ребятами иногда пили, — когда всем можно было пить. А это уже было давно. У Максимыча давление шарашит уже лет десять, и постоянные таблетки категорически не хотели дружить с любым горячительным напитком. Ну привет, пародия на вискарь.

Завтра он свои «три» волосинки помоет шампунем. Надеюсь он там не высох? Сколько уже лежит — лет пять, а то и семь, небось!

Он подцепил упаковку ногтем и она быстро освободила от себя коробку. Открывшись, на руку ему выпал гель, а следом за ним — шампунь. Максимыч, удивился: ну как это работает? Вот он вбил себе в голову, что сильно ему сегодня нужен шампунь! И на тебе — целый набор. Пусть из прошлого, но тогда, когда надо!

Достав две пластиковые бутылочки, он обнаружил, что в коробке явно ещё что-то осталось. Он повертел её — и из неё выпал плотный пакет. Носки? Максимыч разорвал скотч, размотал пакет, открыл…

Сунул в него руку, а там оказалась толстенная прохладная котлета рыжих банкнот, тех самых востребованных и плотно перевязанных резинкой.

Максимыч не поверил своим глазам. Он судорожно убрал резинку и начал считать банкноты. Они были новенькие, номера шумно шли друг за другом. Он налистал уже больше сотни, и тут руки перестали слушаться.

Ему стало не по себе. Шум в ушах поднялся такой, что сквозь свист можно было представить работу любого ракетного двигателя из фантастического фильма. Срочно таблетку под язык! Он пошарил по карманам — пусто. Деньги деньгами, но гипертонический криз нужно купировать в течение минуты, иначе только в больничке откачают. Он медленно встал и спокойным шагом пошёл на кухню. Привычным движением отворил дверцу шкафчика, нащупал приготовленную паллетку таблеток, выдавил две и сунул под язык.

Во рту зашипело.

Он закрыл глаза и сглотнул лекарство пару раз. Задержал дыхание. И волна криза начала отходить. Реактивные моторы звездолётов почти заглохли, и Максимыч стал различать привычный городской шум с улицы. Внутренним взглядом поискал по привычке Ларочку, но её не было…

Он вернулся к деньгам. Так, ещё раз! Он пересчитал кучками по десять. Двадцать кучек. Умножаем на пять. Получаем: мил-ли-он. Откуда? Что это вообще такое?

Максимыч опять перестал соображать. Он глубоко задышал, сел на пол. Не может этого быть. Он вытер слюну изо рта, подсознательно повернул голову и осторожно оглянулся, как будто был посреди открытого поля. Но он был дома: и за спиной, и во всей его квартире не было ни-ко-го.

Приняв реальность происходящего, он повертел коробку от набора для душа и начал вспоминать. Ну точно, не с прошлого года. Так как на двадцать третье он был в больнице, а с подарками в тот раз было не шипко.

Два года назад? Возможно. Он встречался тогда с двумя одноклассниками: Седым и Пушкиным. Они дожили до его возраста скорее вопреки, а не благодаря. Как же они плохо выглядели, это уму непостижимо. Алконавты коммунальной системы. Максимыч точно им брал похожие наборы. Банально, но такова его традиция. А вот эти два дурно пахнущих товарища в подарок принесли два пузыря по ноль семь, которые потом сами же и усосали, заедая шпротами и холодным шашлыком.

Три года назад: уже не помнит. Четыре? Пять? Шесть? В то время на ногах был Толяныч. У них тогда выстрелил резко бизнес по стеклотаре. Ирина, жена Толяныча, тогда не вылазила из турпоездок. Но всю прибыль Толяныч вкладывал в свой первый бизнес — радиотовары. Он ими бредил: рации, приёмники, радары, следилки, глушилки. Ирина была не в восторге от этой идеи, но успешные вливания от бутылок не могли не радовать.

А вот Максимычу тогда было худо. Надо было перекрутиться с новой ипотекой, и ему тогда как раз кстати не хватало ровно миллиона. Кредит в банке не одобрили, а вот спросить у друзей он не решился. Пространно намекал Толянычу, мол, мульта не хватает - горю́, займи. А Толяныч тогда при Ирине своей отвечал, что жена такие суммы никому не одобрит, даже ему самому. Да и не было у них денег свободных — всё было в оборотке. Максимыч знал, что так оно и было.

Праздник праздником - а подарками тогда точно обменивались. Похоже, с того раза этот набор.

А на следующий день после встречи, Толяныча фиганул инсульт — после того как накрыли сразу же два его бизнеса. Стеклотарный не прошёл комиссию губерскую, а на радиотовары пришло предписание из спецслужб о признании его товаров шпионскими. Что-то в Толяныче дало осечку, и он, по словам Ирины, просто обмяк и упал, ударившись неудачно головой, что повлекло нарушение одной из зон мозга. После того падения на землю Толяныч превратился в самый натуральный овощ: только дышал, моргал и смотрел.

Ирина оказалась у разбитого корыта. Все их счета заблокировали. На бизнесы наложили штрафы. Наехали совладельцы-алтайцы.

Максимыч тогда им отдал всю наличность, что была, — тысяч триста. Деньги были нужны на срочную реабилитацию.

А тут и сын его, Пашка, буквально оказался на улице. Из съёмной квартиры их выгнали: старший сын что-то там набедокурил. Максимыч их приютил в своей однушке без промедления. Как однушка — она была хороша, в доме стилизованном под космический корабль, но для четверых — очень мала. Начал опять атаковать кредитного менеджера, слал бесконечные расписки, и в итоге он продал свой старый добрый «Паджерик», почти за лям. Максимыч плакал, когда подписывал договор купли-продажи на тачку. Он не представлял себя пешеходом. Всю жизнь был за рулём.

Всё взвесив, он безоговорочно решился помочь Пашке. Мульт решил вопрос: взнос приняли и кредит одобрили. Живут уже почти пять лет — счастливая семья. И деда не забывают. Нет-нет, да и нагрянут к нему на неделе всем молодым семейством. А Максимыч что нибудь им готовил — вкусного и простого — из своего кулинарного прошлого. Внуки были довольны, а Пашка старался раз в два месяца брать на себя платежи по квартире. Ох, Пашка — добрая ты душа, а я пропащий, свожу концы с концами. Но виду Максимыч не подавал и никому не жаловался на свои невзгоды. Пенсию считал, подработки не забрасывал.

Но тут этот загадочный мульт. Им же можно закрыть ипотеку сыну, ещё что-то останется. Но Максимыч так и не понял, чья же это коробка и как она к нему попала?

Неужели Толяныч так решил, минуя жену, помочь другу? Тогда, почему же не сказал? Коробку можно было случайно потерять, выбросить. Возможно, Толяныч планировал позвонить на следующий день — ведь как раз он и был двадцать третьим числом, а встречались они двадцать второго. Но Толяныча прострелил недуг и правда глубоко спряталась в овощном организме друга.

А у них-то сейчас ситуация плачевная. Ирина всё отдаёт на реабилитацию и уже тоже стала клиентом социальных магазинов. Тачки свои продали, дом загородный пока остался, но Ирина уже подумывает его продавать. Врачи дают надежду на этот год — впрочем как и в прошлом, и в позапрошлом так же говорили. Прогресса у парализованного Толяныча не было.

Пока Максимыч обо всём этом размышлял, он сложил все деньги обратно в пакет и всё убрал назад в коробку. Надо это всё «развидеть», и разбираться уже завтра, кому помогать: Пашке, Толянычу с Ириной или себе, в конце концов. Ещё и на поджопник с колёсами какой-нить хватит — по делам ездить.

Максимыч положил набор перед кроватью, разделся, лёг и в темноте разглядывал коробку, вернее, её очертания. На фоне закрытых глаз мелькнула танцующая прозрачная Ларочка и скрылась. На этом процессе его сморило, и он провалился в сон.

Вес его мыслей был невероятно тяжёл. Они не могли не то что оторваться от земли — их даже сдвинуть нельзя было. Максимыч в полудрёме увидел, что он домкратом подымает запечатанный поддон своих тяжёлых мыслей, подкатывает под них рохлю и грузит в свой «паджерик». В машине за рулём сидит Толяныч и крутит радио, как всегда, ища рабочие частоты дальнобойщиков. Ирина протирает лобовое окно, а Ларочка ей подаёт ведро. Пашка с детьми стоит на обочине и помогает одевать рюкзаки своим детям. Они все готовятся в долгий путь. В долгую дорогу. Вместе. Жизни наших семей плотно пересеклись.

— Сейчас, мои дорогие, мне нужно догрузить свой груз. Подождите!

Максимыч подвёл рохлю к очередному тяжёлому мысленному сгустку. И никак не может подцепить его — он опять падал на землю. Максимыч опять берётся за домкрат, и так происходит много раз. Во сне бывает, что лёгкие предметы могут обрести бесконечную массу. Рука или нога может быть неподъёмной во сне.

— Бать, ну мы тогда поехали. Мы не можем столько груза взять — машина не выдержит! — Пашка уже сидел в салоне вместе с матерью и Ириной.

Максимыч с удвоенной силой пытался подцепить мысли, но всё тщетно. И тут он, обессиленный, упал на землю, и всё у него в теле отключилось. Ничем не мог пошевелить. И запахло какими-то вялыми баклажанами. Голова повернулась под тяжестью в сторону машины, которая уже быстро удалялась от Максимыча.

Он хотел что-то им крикнуть, сказать, открыв рот. Но он был парализован. Мысли исчезли напрочь. Что же он хотел сказать? Не помнит. Не сказал им. Не крикнул.

Недосказанность…

Утром Максимыч проснулся без будильника, сам. Какая-то мысль крутилась в области затылка — может быть даже здравая. Он её не стал трогать: возьмёт, когда понадобится.

Он встал со стариковской бодростью, быстро оделся, взял набор для ванны и вышел из дома. По дороге он зашёл в алкомаркет и купил там обычной минералки. На ходу запил утренние таблетки, ни на кого не обращая внимания.

Подойдя к подъезду хорошо знакомого здания, Максимыч нажал на домофоне номер «162». Через пару гудков ответила Ирина.

— Это я! Открой, пожалуйста.

Не расслышав, что там она спросонья ответила, он протиснулся в тяжёлую дверь и двинулся к лифту.

На лестничной площадке Ирина ждала с открытой дверью и впустила Максимыча. Он её обнял, как обычно, по дружески.

— Где Толяныч?

— Мы с ним гуляли.

Максимыч разулся и пошёл на балкон, шурша в руках пакетом с коробкой. Войдя на балкон, он увидел Толяныча в кресле. Сегодня Максимыч выкинул из головы, что он — овощ и ничего не понимает.

Максимыч сел перед ним на пол, обхватил колени руками и посмотрел на друга.

— Толяныч, старик! Поздравляю тебя с двадцать третьим! Извини, что в этот раз подарок передариваю, — и поправил свою хлипкую немытую шевелюру.

Максимыч стал разворачивать пакет, вытаскивая коробку. Он держал её перед собой и крутил в воздухе. Содержимое со стуком перекатывалось внутри. В балконный проём зашла Ирина, закрыла рукой лицо, но слёзы предательски закапали на ладонь. Максимыч продолжил:

— Старик, ты пережил страшнейший удар в своей жизни. Но в то же время ты нашёлся, как спасти мою жизнь. Тайком от жены передал мне самым странным образом главное подтверждение нашей дружбы — спасение и поддержку. Теперь я понял, что ты недосказал — ох, как я понял! Ир, прости его, пожалуйста. Меня простите… — Максимыч, вытирая влажные глаза во время рассказа, разворачивал пакет, вытащил пачку денег и протянул их Ирине.

— Да я знаю.

— Как? — Максимыч обомлел.

— Это мы вдвоём решили тебе помочь, и идея была моя. Но сказать хотели на следующий день, нагрянув к тебе в гости. Но как ты помнишь, не судьба тогда была…

Максимыч стал растирать рукой лицо. Господи, ребята, а я и не знал что думать. Друзья мне решили помочь в жизни. Помочь сыну…

— Я была уверена, так хотела бы покойная Ларочка… — Ирина немного просветлела лицом.

Максимыч закрыл глаза, представил лицо своей жены. Она улыбалась, как никогда.

— Но вам эти деньги важнее сейчас. Раз уж я не нашёл их когда мне надо, то, значит так тому и быть. Ничего — перекрутился, завязался, выкрутился. Ребята, Я только вчера с Пашкой встречался, с ними более-менее понятно — будут жить-ходить. Давай, зови своих докторов, теперь будем Толяныча на ноги ставить.

Максимыч смахнул слёзы, подполз к креслу Толяныча. Никакой он не овощ. Это Мой Толяныч. Чуть устал, хроманул, приболел. Ты поправишься, брат.

Максимыч аккуратно обнял Толяныча, положив голову ему на грудь. За спиной ревела навзрыд Ирина. И вдруг она замолчала.

И Максимыч почувствовал, как его по спине в ответ не сильно похлопывает рукой Толяныч.

Легонько так похлопал и прижал. Ожила овощебаза!

Максимыч шёл чуть ли не вприпрыжку по улице. Но он никуда не торопился. Он на сегодня сделал всё: никуда не опоздал, везде всё успел. Иногда, жмурясь от солнца, он ловил образ Ларочки, весело куда-то убегающей — то вправо, то влево. А Максимыч поворачивал по тротуарам вслед за ней. И его чистая шевелюра развивалась то вправо, то влево. Кто миллионер? Я миллионер? Да я больше, чем миллионер!