Мертвые Внутри

1. «Последняя вечеринка»

Неоновая вывеска над входом пульсировала в такт музыке, которую здесь, внутри, наверное, считали крутой. Снаружи она доносилась глухим, вязким ритмом, от которого, казалось, вибрировал промерзший асфальт под ногами. Денис стоял в очереди, сунув руки в карманы куртки, и чувствовал, как замерзают пальцы, сжимающие ключи от квартиры.

Он смотрел, как девушки в очереди громко смеются, поправляя волосы, и вздрагивал каждый раз, когда их визгливый смех прорывался сквозь общий гул. «Зачем я вообще согласился?» - думал парень, глядя, как его старый друг, Николай, уже машет ему от входа, о чем-то споря с вышибалой. «Приходи, все наши будут, встряхнешься!» - отозвались в голове слова Коли, сказанные пару часов назад по телефону. Когда в последний раз ему хотелось «встряхнуться»? Месяц назад? Год? Казалось, в какой-то другой жизни.

- Дэн! - друг подскочил, хлопнул по плечу с такой силой, что Денис качнулся вперед. - Ну ты че как не родной? Проходи, там уже все пьют!

Николай был возбужден, пахло от него перегаром и каким-то терпким одеколоном. Он схватил Дениса за рукав и потащил внутрь. Денис переступил порог, и его накрыло волной удушающего, спертого воздуха, замешанного на запахах пота, сладких духов и дешевой выпивки. Музыка врезалась в уши не просто звуком, а физической болью.

Коля тут же растворился в толпе, крикнув напоследок: «Я щас, пиво возьми!» Денис остался один. Он взял банку пива, холодную, мгновенно запотевшую в тепле ладони, и отошел к стене, к спасительному полумраку. Прислонился спиной к прохладному стеклу зеркальной отделки и начал наблюдать.

Он чувствовал себя профессором антропологии, случайно попавшим на ритуальный праздник дикого первобытного племени. Вот группа самцов в ярких рубашках исполняет брачный танец вокруг самок. Вот самки, сбившись в стайку, оценивают добычу, высматривая в толпе хищно подведенными глазами жертву. Вот вождь-диджей задает ритм, заставляя всех синхронно дергать конечностями.

Денис понимал все эти ритуалы. Он сам когда-то был частью этого. Но сейчас смотрел на них с легкой брезгливостью и смертельной, промораживающей душу скукой. Липкий пол скрипел под подошвами кроссовок. Чужие громкие голоса сливались в неразборчивое эхо.

- Эй, красавчик, чего стоишь тут один? - К нему подплыла девушка в блестящем топе. Она кричала, пытаясь преодолеть шум музыки, но губы ее двигались будто в замедленной съемке. - Пошли танцевать!

Денис выдавил из себя улыбку, отрицательно покачал головой и показал на банку, мол, «я тут с пивом». Девушка пожала плечами с выражением «ну и дурак» и уплыла обратно в людское море. Он снова остался один у своей колонны, чувствуя себя музейным экспонатом.

Вскоре вернулся Николай. Не один, а с целой свитой таких же раскрасневшихся, потных спутников.

- Дэн, слушай! - заорал он, пихая Дениса локтем в бок. - Представляешь, Петров с третьего этажа своей жене…

Дальше Денис слушал обрывки. Кто-то кого-то на ком-то поймал. Кто-то подписался на новый сериал. Кто-то вложил деньги в крипту и теперь «на коне». Говорили они быстро, громко, перебивая друг друга. Денису казалось, что они разговаривают на мертвом, давно забытом языке. Он попытался вставить слово о недавнем концерте, на который он ходил, но его голос просто потонул, растворился в общем шуме, как капля в море. Его никто не услышал.

Внезапно один из компании, лысоватый парень с мокрым лбом, рассказал анекдот. Денис не расслышал сюжета, но все вокруг - и Коля, и незнакомые девушки, и тот самый парень с криптой - грохнули хохотом. Они смеялись искренне, запрокидывая головы, хлопая друг друга по спинам.

Денис понял, что его лицо застыло безучастно. Он смотрел на них и не чувствовал ничего, кроме легкого любопытства зоолога. Он не просто не понял шутки. Он забыл, как это - смеяться вот так, по-настоящему. Ему стало зябко. В этом душном, прокуренном аду ему стало физически холодно.

Николай, наконец, заметил его отсутствующий взгляд.

- Дэн! - он подошел ближе, положил тяжелую руку на плечо. - Ты чего такой кислый? Расслабься! Выпей еще! Вон, смотри, какие девочки! - Он кивнул в сторону танцпола.

Денис посмотрел на друга. На его мокрые волосы, прилипшие ко лбу, на его счастливую, пьяную улыбку, на его живые, блестящие глаза. Они стояли в полуметре друг от друга, но между ними была стеклянная стена. Толстая, звуконепроницаемая стена аквариума. Денис был по одну сторону, наблюдая за чужой, бурной жизнью. Колян - по другую, даже не подозревая, что за ним наблюдают.

- Колян, - Денис наклонился к самому уху друга, чтобы тот услышал. - Я, наверное, пойду. Что-то мне нехорошо.

Коля отшатнулся, посмотрел на него с искренним разочарованием и досадой. Махнул рукой.

- Вечно ты со своим настроением! Давай, дуй!

Это было даже не обидно. Это было закономерно.

Денис, не прощаясь больше ни с кем, просто пошел к выходу. Он лавировал между танцующими телами, прошел мимо бара, где разлитое на пол пиво противно чавкнуло под ногами, и толкнул тяжелую дверь.

Улица встретила его оглушительной тишиной и прохладой. Это была не просто тишина, это был удар по голове. Музыка в клубе била по ушам, но ее отсутствие сейчас било по сознанию. Холодный воздух обжег горло и легкие, вырывая остатки спертой духоты. В ушах звенело.

Он прошел несколько шагов от входа, остановился, глубоко вздохнул. Ночное небо над городом было чистым, звездным. Тишина звенела, переливаясь этим светом. Она была плотной, живой и невероятно родной.

Проходя мимо мусорного бака, Денис поднял к глазам недопитую, все еще холодную банку пива. Постоял секунду, глядя на нее, а потом аккуратно, почти бережно, поставил ее сверху на груду пакетов, чтобы тот, кто будет рыться в помойке, мог легко ее найти. Этот маленький жест - единственное теплое, человеческое действие за весь вечер.

Он пошел к метро. В ушах все еще стоял звон, но это был уже не звон боли, а звон свободы. Он не вернулся в тот мир, который когда-то считал своим. Он просто зашел в гости, постоял в углу и ушел. Навсегда. Тишина вокруг была не пустотой. Она была его единственным настоящим, верным другом, который всегда ждал его за порогом этой шумной, чужой жизни.

2. «Спектакль окончен»

Утренний офис встречал Илью привычной симфонией: настойчивое шипение кофемашины, сбивчивый стук пальцев по клавиатуре, гул кондиционера, завывающего где-то в вентиляции. Пахло пережженным зерном и пластиком. Илья прошел через оупен-спейс офис, лавируя между столами, и на его лице уже сияла улыбка. Идеальная, выверенная улыбка, которую он годами оттачивал перед зеркалом в прихожей.

Сел за свой стол. На уголке, рядом с монитором, уже стояла табличка: «Лучший сотрудник месяца». Начищенная до блеска, благородный беж, с золотым тиснением букв. Илья погладил ее пальцем, проверяя, не оставляет ли она следов, словно это была не награда, а бутафория.

На плазме, висящей на стене, обновлялись графики продаж. Его фамилия была на первом месте с огромным отрывом от остальных. Он посмотрел на цифры и не почувствовал ничего. Ни гордости, ни удовлетворения. Просто констатация факта: все идет по плану.

“И вот я снова на главной роли”, - подумал он, прихлебывая обжигающий кофе. - “Сегодня финал сезона”.

Ровно в 10:15 начальник отдела, полноватый мужчина с вечно потным лбом, хлопнул в ладоши, привлекая внимание.

- Коллеги, прошу внимания! Есть важное объявление!

Офис затих. Все головы повернулись в сторону импровизированной сцены - перегородки у стола начальника. Илья почувствовал, как десятки взглядов уперлись ему в спину. Он мысленно переключил тумблер - игра началась.

- Наш Илья - просто машина продаж! - пафосно провозгласил начальник. - По итогам квартала он перевыполнил план на восемьдесят шесть процентов! Премия и звание лучшего сотрудника, безусловно, заслужены! Прошу любить и жаловать!

Кто-то зааплодировал. Илья встал, изобразил на лице легкое, трогательное смущение. Опустил глаза, словно ему действительно было неловко. Плечи чуть ссутулил - так, чтобы выглядеть скромным героем.

Начальник подошел, крепко пожал руку, вручил пухлый конверт и огромную дурацкую статуэтку - стеклянная пирамида с выгравированной надписью «Лучший сотрудник месяца». Вспышка камеры выжгла на сетчатке цветные пятна.

- Улыбнитесь, Илья! - крикнула девушка из отдела маркетинга с телефоном наперевес. - Это пойдет в офисную стенгазету.

Он улыбнулся. Шире. Еще шире. Чтобы все видели: этот человек счастлив.

После обеда в переговорной накрыли стол. Шампанское, конфеты, нарезка сыра и колбасы, купленная в супермаркете по соседству. Хлопнула пробка, ударившись в подвесной потолок. Кто-то взвизгнул от неожиданности, все рассмеялись. Илья взял пластиковый стаканчик с шампанским, и пузырьки защекотали небо, но вкуса напитка он не почувствовал.

Коллеги подходили один за другим. Говорили слова, которые он слышал как сквозь вату.

- Молодец! - хлопал по плечу логист, от которого пахло потом и дешевым парфюмом.

- Солидная премия! - подмигнула бухгалтерша с накладными ресницами.

- Да, как ты это делаешь? - спросил вечно ноющий менеджер из соседнего отдела.

Илья механически кивал, отвечал заученными фразами: «Спасибо, стараюсь», «Работайте с возражениями», «Главное - системный подход». Его губы двигались сами собой, как у хорошо запрограммированного робота. Внутри же была абсолютная, звенящая пустота.

Он заметил, как в дверях переговорной мнется стажер. Молодой парень, лет двадцати, с горящими глазами и еще не утраченной верой в то, что работа в офисе - это круто. Стажер смотрел на Илью с обожанием, как смотрят на рок-звезду.

Наконец он решился, подошел, робко протянул руку.

- Илья, я тоже хочу быть таким, как вы! - выпалил он на одном дыхании. - Это же так круто - быть лучшим!

Илья посмотрел на него. Увидел себя восемь лет назад. Такого же наивного, полного надежд, готового свернуть горы. Ему захотелось схватить парня за грудки, тряхнуть и заорать в это восторженное лицо: «Беги, дурак! Беги, пока не поздно! Пока еще можешь бежать!»

Но вместо этого он улыбнулся своей фирменной улыбкой и сказал спокойным, менторским тоном:

- Работай. Все получится. Главное - верить в себя.

Стажер просиял и качаясь ушел счастливый.

Вечером Илья вернулся в пустую квартиру. Поставил дурацкую стеклянную пирамиду на журнальный столик. Конверт с премией бросил рядом. Статуэтка тускло блестела в свете одинокой настольной лампы.

Он прошел в ванную. Включил яркий, беспощадный свет, от которого не спрятаться. Посмотрел в зеркало.

Из зеркала на него смотрел незнакомец. Человек с идеальной, сияющей улыбкой. Широкая, открытая, дружелюбная улыбка, обнажающая ровные зубы. Точь-в-точь как на корпоративной фотографии.

Илья перестал улыбаться. Он приказал лицу расслабиться. Но улыбка осталась.

Он попытался стереть ее рукой. Провел ладонью по щеке, по губам. Ткнул пальцами в уголки рта, пытаясь опустить их вниз. Кожа натягивалась, морщилась, но стоило убрать руку - улыбка возвращалась. Словно ее выжгли каленым железом.

Он тер щеки, тер подбородок, тер губы. Бесполезно. Улыбка не просто приклеилась - она стала его лицом. И под ней ничего не было. Пустота. Выжженная, стерильная пустота. Театр, в котором умер актер.

Илья отвернулся от зеркала, выключил свет. Остался стоять в темноте. В ушах гудела офисная лампочка дневного света, напоминая о себе тонким, противным звуком.

Спектакль окончен. Зрители разошлись. Аплодисменты стихли. На сцене осталась только кукла с приклеенной к лицу улыбкой и вокруг никого.

3. «Дело всей жизни»

За окном была ночь. В комнате Антона ночь длилась уже три года - плотные шторы не пропускали даже мысль о солнечном свете. Провода змеились по полу, как спутанные нервные окончания. Стены обклеены стикерами с обрывками кода, диаграммами, набросками персонажей. На столе - кладбище чашек с засохшими остатками кофе, некоторые с плесенью, какие-то просто сложены в стопку-башенку.

Кулер в системном блоке гудел, как турбина старого самолета. Антон сидел перед монитором, в наушниках, снятых с головы и висящих на шее, чтобы слышать реальность, так надолго покинувшую него. Глаза красные, веки дергаются. Руки дрожали, когда он вносил последние правки.

Десять лет. Десять долгих лет он корпел над игрой. Тысячи строк, выстраданных бессонными ночами. Каждая строчка - решение проблемы, каждая функция - победа над очередным багом, который сводил с ума и заставлял рыдать в подушку. Он помнил тот день, когда начал. Двадцать пять лет, полный надежд, уверенный, что через пару лет его игра покорит мир, а он станет новым гением инди-геймдева.

Десять лет. Три тысячи шестьсот сорок дней, если быть точным. И тысяча сто два дня с того момента, как Аня, жена, не выдержала и подала на развод, забрав с собой дочь.

Антон нажал «Сохранить». Потом - «Собрать проект».

На экране поползла зеленая полоса компиляции. Медленно, мучительно медленно, будто издеваясь. Проценты сменяли друг друга: 12, 27, 43, 58... Он смотрел на нее, не моргая, и в груди стучало что-то тяжелое, горячее.

Он сделал в своей жизни все, чтобы увидеть эту зеленую полоску.

74, 85, 93, 99...

100%. Компиляция завершена. Ошибок нет.

Антон выдохнул. Сам не заметил, что не дышал последние две минуты. Он запустил финальный билд. Игра открылась. Главное меню, его собственная музыка, нарисованные вручную спрайты, сотни часов работы художников, которых он нанимал за копейки и которые уходили, потому что он не мог платить вовремя. Все это жило теперь на экране.

Закрыл игру. Открыл браузер. Зашел на платформу. Страница его игры, которую он заполнял неделями, придираясь к каждой запятой в описании. Картинки, трейлер, системные требования. Все готово. Осталось нажать одну кнопку. Курсор замер на мгновение. Опубликовать.

Сердце пропустило удар. Десять лет жизни сводились вот к этому моменту. Сейчас он нажмет, и мир узнает. Мир увидит. Мир полюбит.

Он нажал.

Система подумала секунду и выдала сухое: «Игра доступна пользователям».

Антон откинулся на спинку стула. Посидел так минуту. Потом встал, прошелся по комнате, разминая затекшие ноги. Подошел к окну, отодвинул штору. За окном была черная пустота и редкие огни соседнего дома.

Он вернулся к компьютеру, сел, уставился на экран. Он ждал. Представлял, как сейчас посыпятся уведомления: кто-то купил, кто-то добавил в вишлист, кто-то оставил отзыв. Первый отзыв, самый важный. «Шедевр», «Наконец-то», «Ждал десять лет».

Прошло пять минут. Десять. Полчаса.

Уведомлений не было. Ноль.

Антон обновил страницу статистики. Продажи: 0. Отзывы: 0. Просмотры страницы: 1 - его собственный.

Он зашел в поиск, вбил название игры. Нашел. Она висела в каталоге, где-то на сто пятидесятой странице, затерянная среди тысяч таких же инди-проектов, которые кто-то делал с такой же надеждой и любовью. Никто не знал, что она существует. Никому не было дела.

Зазвонил телефон. Мама.

- Антоша, привет! Ты ел? - голос в трубке был бодрым и заботливым. - Я тебе котлет нажарила, приезжай, заберешь.

- Ел, мам, - ответил он механически. - Все хорошо.

- Ты там свою игру закончил? - спросила мама. - Мы с папой так гордимся тобой! Когда можно будет поиграть?

- Скоро, мам. Спасибо.

Он повесил трубку. Посмотрел на экран. Статистика не изменилась.

Час. Два. Три. День.

Антон сидел и тупо обновлял страницу. Иногда заходил на форумы, искал упоминания игры. Пусто. Иногда лез в соцсети, писал посты со ссылкой. Никто не лайкал, не репостил. Тишина была такой плотной, что, казалось, ее можно было потрогать.

Остывший чай стоял на столе. Отхлебнул - горький, противный вкус. Уведомления на почте: скидка на авиабилеты, подтверждение подписки на рассылку мебельного магазина, спам с предложением увеличить пенис. Ни одного письма от игровых изданий, от блогеров, от фанатов.

Новый день вполз в комнату сквозь щели в шторах. Солнечный свет пробился, нарисовал полосу на полу, заставил пылинки танцевать в воздухе.

Антон сидел в кресле и смотрел на монитор. Статистика не изменилась. Ни одной продажи. Ни одного отзыва. Игра просто висела в пустоте, как дохлая муха в паутине, которую паук давно бросил.

Он встал. Ноги были ватными. Прошел по комнате, перешагивая через провода, мимо столика с чашками, мимо стопки старых дисков, мимо доски с персонажами, которых сам придумал десять лет назад. Подошел к середине комнаты и лег на пол.

Пыльный, холодный ламинат приятно холодил спину. Он вытянул руки вдоль тела, уставился в потолок. Белый, с трещиной в углу, с кровавым разводом от убитого несколько лет назад комара. Пылинки танцевали в солнечном луче. Красиво.

И тут он понял самую страшную вещь. Он не расстроен. Не зол. Не разочарован. Ему не больно. Ему не обидно. Ему просто... все равно.

Десять лет жизни. Мечта, надежда, смысл. Все это сжалось в точку и исчезло. Он ждал, что игра наполнит его жизнь чем-то важным. Что в день релиза случится чудо, и он почувствует себя живым, нужным, настоящим. Но чуда не случилось. Случилась тишина.

И в этой тишине он обнаружил, что внутри - такая же тишина. Пустота. Ни злости, ни горя, ни радости, ни облегчения. Только усталость. Бесконечная, въевшаяся в кости усталость и равнодушие.

Он лежал на полу и смотрел в потолок. Солнечный луч медленно полз по стене. Пылинки танцевали. За окном шумел город, которому не было до него дела. На столе монитор отбрасывал тусклые блики.

Антон закрыл глаза. Он лежал так до самого вечера. А когда стемнело, встал, дошел до кровати и провалился в сон без сновидений.

На следующий день он не включил компьютер. И через неделю тоже. А через месяц, проходя мимо, случайно задел стол, от чего экран загорелся, и на рабочем столе он увидел страницу с игрой. Посмотрел на нее равнодушно, как на чужую вещь, которую забыли забрать. И пошел пить чай.

Игра висела на сто пятидесятой странице. Иногда, раз в полгода, кто-то случайно натыкался на нее, покупал за сто рублей, играл пятнадцать минут и забывал. Антон об этом не знал. Ему было все равно.

4. «Финальный босс»

Огромная арена гудела, словно растревоженный пчелиный улей. Десять тысяч зрителей, сотня камер, громыхающие аудиосистемы, долбящие в барабанные перепонки. Толпа слилась в одно живое, дышащее пятно, которое колыхалось в такт лазерным вспышкам и ритмам заглавной темы Лиги Героев 2. На гигантских экранах, висящих под куполом, мелькала знакомая картинка - финальная карта чемпионата мира. Призовой фонд - сорок два миллиона долларов.

Костя, он же SpamKill, сидел в звукоизолированной кабинке на освещенной софитами сцене и не слышал ничего, кроме голосов тиммейтов в наушниках. Мерный гул кулеров мощного игрового ПК, обычно успокаивающий, сейчас казался ревом турбины реактивного самолета, уходящего в штопор. Пот выступил на лбу колючей испариной, хотя кондиционер в кабинке надрываясь гнал ледяной воздух. Мышка скользила в ладони, новоря ускользнуть из пальцев. Пришлось вытереть руку о заготовленное полотенце.

- Давай, давай, они продавили мид! - голос саппорта Алексея ворвался в уши, резкий, срывающийся.

Стук колотящегося сердца отдавался где-то в висках, застилая глаза красной пеленой. На таймере - тридцать секунд. Последняя минута игры. Вся жизнь, все восемь лет бессонных ночей, бесконечных тренировок, онемевших от напряжения пальцев и ссор с родителями - все свелось к этим тридцати секундам.

Костя видел брешь. Незначительная ошибка вражеского лида, всего лишь легкая диспозиция, открывающая мимолетное окно. Мгновение, которое никто, кроме него, не заметил.

- Захожу! - рявкнул он в гарнитуру.

Пальцы сами исполнили знакомую до автоматизма комбинацию. Последовательность клавиш и движений, заученная до дрожи в мышцах. Сейчас или никогда. Все ради этого. Нюк. Контроль. Ультимейт.

Давление ударило по вискам, отключив восприятие реальности на мгновение. Тишина. Время застыло. А затем медленно, словно покадрово начало свой бег. Первый противник. Второй. Третий. Еще один. Тим вайп. На таймере - ноль.

Вся арена погрузилась в режущую слух тишину. Живая толпа замерла. Главный экран моргнул и высветил логотип команды Константина с огромной, сияющей золотом и пламенем надписью: “Победа!”

В наушниках абсолютная тишина. Секунда. Две. А потом сквозь шумоподавление прорвался звук, от которого заложило уши. Стадион взорвался. Десять тысяч глоток орали так, что, казалось, вот-вот лопнут стекла кабинки.

Костя сдернул наушники, традиционно бросив их над головами своих товарищей. Победно вскинул руки, откинувшись в игровом кресле, и отъезжая назад от своего места. Тиммейты налетели на него, обнимали, хлопали по спине, что-то кричали, но он их не слышал. Он сидел и ждал.

Ждал эйфории.

Она не приходила.

Сердце все еще бешено колотилось, дыхание сбивалось, но внутри было пугающе пусто. Как будто только что закончился долгий, изматывающий марафон, и он стоишь на финише, а бежать больше некуда, и непонятно, куда девать руки и ноги.

Его вытолкали на сцену. Свет ударил в глаза, слепя, заставляя щуриться. Тысячи людей скандировали его ник: «SpamKill! SpamKill!» Ему, как лучшему игроку не только своей команды, но и всего мероприятия, вручили кубок. Огромный, золотой, тяжелый, как пудовая гиря. Костя поднял его над головой, и новая волна восторженного рева болельщиков накрыла арену. Фотографы защелкали камерами, вспышки замелькали, как праздничный салют.

Пустота.

- Костя, улыбнись! Сюда, SpamKill! Еще раз!

Он улыбнулся. Механически, как улыбается уставший клоун в конце представления.

Потом была пресс-конференция. Глупые, бесконечные вопросы.

- Константин, что ты чувствуешь?

- SpamKill, это была твоя лучшая игра?

- Костя, как тебе удалось сохранить хладнокровие?

Он смотрел в камеры и говорил заученные слова. Те самые, которые говорят все чемпионы. Про счастье, про награду за труд, про команду и тренера.

- Это невероятное чувство, - сказал он в объектив, и голос прозвучал ровно, убедительно. - Мы шли к этому четыре года. И мы сделали это.

Ночью в гостиничном номере было тихо. Лишь гудел кондиционер, натужно выгоняя тепло, и где-то далеко внизу шумел ночной Сеул. Костя сидел на кровати в одних трусах, за его спиной безмятежно раскинулось обнаженное тело одной из фанаток, перед ним на журнальном столике стоял открытый ноутбук. Константин бросил взгляд на экран. Кубок сиял словно алмаз в свете софитов в его руках - фото дня. Он отсвечивал золотом, как... как надгробная плита.

Костя тряхнул головой, отгоняя странную мысль, свернул браузер и навел курсор на иконку игры. Той самой. «Лиги Героев 2», в которую несколько часов назад выиграл чемпионат мира, принесший ему почти три с половиной миллиона вечнозеленых. Палец дрогнул, память отозвалась знакомой мелодией, от которой всегда мурашки бежали по коже. Раньше бежали.

Сейчас он сидел и смотрел на ярлык. Логотип, арты героев, в качестве обоев рабочего стола, счетчик побед, обновляемый виджетом. Перед глазами пронеслись образы. Главное меню. Яркая, знакомая, родная картинка.

Он смотрел на иконку игры и понимал: не хочется. Вообще. Никогда. Впервые в жизни ему не хотелось запускать любимую игру. Рука не тянулась к мышке. Пальцы безвольно лежали на коленке.

Костя закрыл ноутбук. Подошел к окну, раздвинул шторы и бросил взгляд на ночной город. Сеул сверкал миллионами огней, небоскребы подпирали темное небо, рекламные экраны мигали, переливаясь, зазывая, обещая счастье.

Он только что выиграл все. Все, о чем можно мечтать в девятнадцать лет. Деньги, слава, кубок, уважение. Он на вершине. Выше некуда.

Костя обернулся. Бросил взгляд на обнаженную девушку в постели. Смешное корейское имя, похожее на правило из начальных классов - Жи-ши, Чу-щу, что-то такое.

На все еще включенном телевизоре в гостиной началась повторная трансляция церемонии награждения. Снова кубок - сиял и давил своим величием. Как надгробная плита. На могиле его прошлой жизни. Той жизни, где была цель, где был смысл. Где каждое утро просыпался с мыслью: «Надо тренироваться, надо стать лучшим, надо выиграть». Где поражение было горем, а победа - праздником.

А что теперь ? Праздник кончился, так и не успев наступить.

Костя лег на кровать, заложил руки за голову, уставился в белый потолок, на котором играли блики от уличных огней. Он чувствовал себя персонажем видеоигры, который только что завалил финального босса, спас принцессу и… все, дальше сценарием ничего не предусмотрено. И вот, теперь он сидит на трупе поверженного злодея, не зная, что делать дальше.

На грудь парня легла тонкая женская рука. Костя никак не отреагировал. Зачем? Гейм овер наступил, а кнопки рестарта не предусмотрено.

Он закрыл глаза. Достижение разблокировано: «Абсолютная пустота».

5. «Утренний ритуал»

Глаза открылись сами.

Без будильника, без толчка, без внешней причины - просто веки сами собой разомкнулись, и в них ударил серый свет, нашедший лазейку сквозь неплотно задернутые шторы квартиры. Она лежала на спине, глядя в потолок, и первая мысль, которая пришла в голову, была короткой, словно разряд электрошока: “Опять”.

Не «доброе утро», не «который час», не «что мне снилось». Просто «опять». Это значило: снова проснулась. И это снова придется пережить.

Скомканное одеяло зажато между ног, когда она ворочалась. Неподвижное тело озябло за ночь. Во рту - сухость, легкая горечь и привкус холодного кофе. Она провела языком по небу. Мерзко. За стеной у соседей шумела вода, гремела посуда, кто-то переговаривался. Там началось утро. Здесь только тишина.

Она лежала и смотрела в потолок. Белая поверхность с едва заметной трещиной. Квартира нуждалась в ремонте, за который никто и никогда не примется. Она прощупала эту трещину взглядом, как и сотни раз прежде. За последние месяцы она изучила ее лучше, чем собственное лицо.

Нужно было найти причину встать. Она перебирала в голове варианты. Работа? Ничего срочного. Встречи? Нет. Звонки? Нет. Магазин? Хлеб закончился еще вчера, но можно просто не есть.

Причин не было. Встать - значит признать, что день начался. А она еще не решила, хочет ли она этого.

Она полежала еще пять минут. Десять. Полчаса. Или больше. Время текло вязко, как патока. Серый свет за окном становился все ярче с каждой минутой, но в ее комнате все равно было сумрачно. Шторы делали свое дело - защищали от мира, от солнца, от необходимости что-то делать.

Она заставила себя сесть. Физическое усилие, сравнимое с поднятием штанги. Мышцы живота напряглись, спина оторвалась от матраса, голова качнулась вперед. Подвиг. Она села, свесила ноги с кровати и коснулась ими пола. Холод линолеума обжег ступни.

Она пошевелила пальцами ног, чувствуя, как стынет кожа. Посидела так несколько минут, глядя в одну точку на стене. Обои чуть отошли от угла. Надо бы приклеить. Она думала об этом каждый день уже месяца три. Может четыре.

Встала. Ноги ватные, не слушаются. Первый шаг - как будто учишься ходить заново. Второй - так же. Босиком по холодному полу, мимо стула, на котором свалена гора одежды, мимо стопки книг, купленных год назад, но так ни разу и не открытых. Проходя мимо зеркала в коридоре, она отвернулась. Не хотела видеть ту, что будет смотреть на нее из отражения. Не хотела знать, как выглядит человек, который только что победил гравитацию, но еще не победил желание лечь обратно.

В ванной было сыро и пахло вчерашним днем. Она включила тусклый желтый свет - лампочка давно требовала замены, зажужжала и подмигивала. Выдавила пасту на растрепанную щетину щетки. Щетку тоже надо заменить. Когда-нибудь. Движения были механическими, медленными, рваными. Она смотрела на свои руки, на щетку, на белую пену, текущую по губам, и все это казалось нереальным, словно все еще во сне. Будто она смотрит старое кино про саму себя. Кино, где актриса забыла текст и просто двигается по инерции.

Она сплюнула пену в раковину, набрала воды в ладони, ополоснула лицо. Вода холодная и жесткая, как наждачка. Подняла голову и случайно посмотрела в зеркало. Оттуда на нее смотрела чуждая незнакомка. Бледная, с темными кругами под глазами, тусклыми волосами, собранными в небрежный хвост. Глаза пустые, как у рыбы на прилавке. Она отвела взгляд. Не хотела знакомиться.

Вытерлась полотенцем, которое пахло застоявшейся сыростью, и пошла на кухню. Там было светлее, шторы тоньше. За окном уже совсем рассвело, и серый цвет сменился бледно-голубым.

Она включила чайник. Тот зашумел. Встала напротив него и смотрела, как пузырьки медленно начинают подниматься со дна, как вода начинает дрожать, как пар скапливается под крышкой и вырывается из носика. Смотрела завороженно, не отрываясь. Это было единственное движение в маленькой квартире. Единственное, что происходило. Все остальное погрузилось в стазис.

Чайник наконец закипел. Щелкнул выключатель. Наступила тишина. Она продолжала стоять и смотреть на него. Забыла, зачем включила. Минута. Две. Она стояла, тупо глядя на запотевшие стеклянные стенки, и пыталась вспомнить, что делать дальше. Потом вспомнила. Кофе. Она хотела кофе. Или не хотела, и это было лишь привычкой.

Налила кипяток в кружку. Грязную, со вчерашним налетом, но ей было все равно. Насыпала растворимый кофе - ложка, еще ложка. Размешивая, села за стол. Стул противно скрипнул.

За окном люди спешили на работу. Кто-то бежал к автобусу, кто-то тащил ребенка за руку в садик, кто-то просто шел, глядя в телефон и не замечая ничего вокруг. Жизнь кипела там, за стеклом. Здесь, внутри, в ее угрюмом мирке, была только она и кружка с дымящимся кофе.

Она поднесла кружку к губам, сделала глоток. Кофе обжег горло, провалился внутрь горячей волной. Отдал прогорклой горечью. Это было первое настоящее ощущение за сегодня. Первое доказательство того, что она еще жива. Что тело еще реагирует, что нервы еще работают, что боль еще возможна.

Она сидела, грела руки о кружку, смотрела на суетливых людей, спешащих по своим делам. Достала пачку сигарет, лежащую тут же на подоконнике, неспеша прикурила. Затянулась - дым обжег легкие, закружил голову. Кофе, сигарета, утро.

Она сделала это. Встала. Ожила. Победила. Впереди был целый день. Пустой, длинный, серый день, который нужно будет как-то прожить. Чем-то его заполнить. Но она не знала чем. Работа на пару часов, потом еда, телевизор, ночь, снова утро. Круговорот пустоты в природе.

Но это будет потом. А сейчас есть кофе, сигарета и пять минут передышки перед следующим боем. Она сделала еще один глоток. Еще одну затяжку. Посмотрела на засохшую корку хлеба, оставшуюся на столе с позавчера. Потом снова в окно. Люди бежали. Автобус уехал. Кто-то опоздал.

Сегодняшний подвиг был совершен. Завтра придется совершать его снова. И снова. И снова. До самого конца.

6. «Продуктовый»

Ручка двери была холодной, липкой, отталкивающей - металл, к которому прикасалось слишком много чужих рук. Лена постояла секунду, просто держа руку на металле, просто касаясь пальцами этой общей, ничьей поверхности. Потом надавила.

Шум улицы ворвался в подъезд, как вода в трюм тонущего корабля. Машины, голоса, музыка из табачного киоска, чей-то смех, визг тормозов. Солнце ударило по глазам, к которым она отвыкла за неделю, проведенную в полумраке библиотечного хранилища. Она зажмурилась на мгновение, привыкая.

Пятница вечер. Самое время для нормальных людей закупаться вкусняшками к сериалам и пиву. Лена поправила на плече лямку своей сумки поудобнее и пошла к супермаркету на углу. Интересно, они знают, что по пятницам в супермаркетах творится сущий ад? Наверное, знают. И, вероятно, для них это веселый ад. С музыкой и чипсами.

Она шла и чувствовала себя космонавтом на чужой, чуждой планете, агрессивной и недружелюбной. Воздух был пригоден для дыхания, но отравлен чужими эмоциями. Они висели в воздухе невидимым смогом. Ожидания выходных, планы на вечер, пятница. Шлем не нужен. Дышать можно. Противно, но можно.

Автоматические двери супермаркета разъехались перед ней с тихим шипением, словно предупреждая о входе на опасную территорию, выпуская кондиционированный холод, замешанный на запахе свежей выпечки, хлорки и чего-то сладкого, приторно ненатурального. Музыка из колонок ударила по ушам. Бодрый попсовый мотив, от которого Лену обычно тошнило. Здесь, в этом аду ярких упаковок и чужих желаний, тошнило вдвойне.

Лена взяла корзинку у входа. Пластиковая ручка казалась ледяной и чужеродной, как будто сотни инопланетных существ оставили на ней холод своих конечностей. Она повесила корзинку на локоть и осторожно шагнула в толпу, словно ожидая нападения.

Вокруг кипела жизнь. Настоящая, громкая, телесная. Молодая пара дурачилась у холодильника с йогуртами. Девушка смеялась, парень пытался укусить ее за ухо, она уворачивалась и пихала его в живот упаковкой «Активии». Они были счастливы. Их счастье было таким плотным, что, казалось, оно вот-вот материализуется и вцепится своими клыками к Лену. Она отвернулась и пошла дальше, между полками и стеллажами, как призрак, которого никто не замечает.

Мама с ребенком стояла у полок с шоколадками. Ребенок орал так, что закладывало уши. Хочу-хочу-хочу! Мама злилась, краснела, шипела на него змеей, но она была живая. Настоящая. Ее злость была такой же плотной, как счастье тех двоих у йогуртов. Пугающе плотной.

Старик в дальнем углу долго считал мелочь на ладони, перебирая монеты морщинистыми пальцами. Потом осторожно взял с полки самый дешевый хлеб - серый, резиновый, замотанный в пакет, за девятнадцать рублей. Лена смотрела на него и видела себя через сорок лет. Если все же доживет.

Она пошла дальше, механически перебирая взглядом полки, выискивая опасность. Яркие упаковки кричали: «Купи меня!», «Сделай вечер вкусным!», «Порадуй себя!». Она не слышала их зов. Подобные вещи не трогали за душу. Она вообще ничего не чувствовала, кроме легкого онемения в пальцах, сжимающих злосчастную корзинку.

Макароны. Самые дешевые, в полупрозрачной бумажной пачке, без надписей «итальянские» и «отборные». Просто макароны. Она безучастно бросила их в корзинку. Сырок в глазури, квадратный, в фольгированной упаковке, за двадцать три рубля. Пачка печенья, квадратное, сухое, в целлофане, тоже дешевое. Бутылка воды без газа, пластиковая, с легкой синевой. Это все. Набор для выживания. Никаких «порадуй себя». Себя не надо радовать. Себя надо кормить, чтобы не сдохнуть.

Она встала в очередь на кассу. Перед ней чужая семья. Полная тележка, забитая до отвалу, огромная, металлическая. Лена смотрела на нее, как смотрят на картину в музее люди ничего не понимающие в искусстве. Пицца, чипсы, колбасная нарезка, фрукты, еще фрукты, торт в коробке, три упаковки сок в литровых пачках, йогурты, те самые, из рекламы, пиво в банках, модное, дорогое, лимонад для детей, сыр в нарядной упаковке, натуральный, без гмо.

Дети прыгали вокруг тележки и клянчили игрушку, увиденную на кассе. Мальчик лет восьми и девочка чуть младше. Погодки. Отец, молодой еще мужик в синих джинсах и немного помятой клетчатой рубашке неопределенного цвета, смеялся, достал с полки какую-то пластмассовую фигню и бросил в тележку. Дети оглушая завизжали от счастья. Мать, женщина с усталым, но довольным лицом, поправляла пакеты, чтобы ничего не упало, обняла мужа.

“Так вот как выглядит жизнь”, - подумала Лена.

Она стояла за этой тележкой, полной чужой радости, визгов счастья и эмоций, и чувствовала себя потусторонней. Невидимой. Несуществующей. Эмемерной. Как будто ее здесь нет. Как будто она просто пара глаз, беспристрастно наблюдающих за разворачивающимся на экране фильмом, интерес к которому давно угас.

Очередь двигалась медленно. Очень медленно. Семья расплачивалась долго. Карта не читалась на терминале, кассирша хмурилась и ждала, отец вводил пин-код снова и снова. Дети уже устали и начинали ныть, им было скучно. Мать шикала на них, пытаясь утихомирить. Живые. Настоящие.

Наконец подошла ее очередь. Лена выложила на ленту свои покупки: макароны, сырок, печенье, бутылку воды. Предметы лежали на движущейся ленте, как экспонаты серости под витриной музея.

Кассирша, уставшая женщина лет сорока с ярко накрашенными губами, окинула своим профессиональным взглядом товар. Потом подняла глаза на саму Лену. На секунду их взгляды встретились. В глазах сотрудницы магазина мелькнуло что-то. Жалость? Понимание? Опытный глаз профессионала видел тысячи таких наборов каждый день. Одинокая женщина. Макароны, сырок, печенье, бутылка воды. Типичный холостяцкий набор для выживания. Без мяса, без овощей, без сладостей, без вина. Просто углеводы, чтобы заглушить голод.

- С вас сто тридцать семь рублей, - сказала кассирша ровно, без эмоций. Жалость ушла, спряталась за профессиональной маской.

Лена приложила карту к терминалу. Запищало. Оплачено. Она сгребла покупки в сумку, закинула ее на плечо и пошла к выходу.

Автоматические двери разъехались, выпуская ее на вечернюю улицу. Солнце уже село. Фонари зажглись. Под ними толпились люди, курили, болтали, смеялись, кто-то куда-то спешил. Музыка из киосков, из машин, из открытых окон. Все сливалось в один гулкий, предпраздничный шум.

Лена шла к своему подъезду, набор выживальщика в сумке. Она сходила на планету людей, добыла ресурсов и теперь возвращалась в свой тихий, темный кокон. Шаги гулко отдавались в вечерней тишине двора.

Она поднялась на свой этаж, открыла дверь, вошла в темноту прихожей. Выложила продукты на стол, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. В ушах все еще играла та дурацкая музыка из супермаркета. В носу стоял запах чужой жизни. Открыла глаза. В темноте ничего не изменилось. Она была дома. В безопасности. Одна. И это было единственное, что не вызывало у нее отторжения.

7. «Окно напротив»

Дождь стучал по стеклу барабанной дробью. Ровно, монотонно, как метроном. Осень уже третью неделю напевала городу одну и ту же унылую мелодию, и никто не мог ее остановить. Николай сидел на кухне в темноте, приоткрыв форточку. В пальцах сигарета, в глазах безысходность. Стряхивая пепел в переполненную пепельницу, он всматривался в окна дома напротив.

Свет он не включал никогда. Во-первых, так никто не увидит его.Он и так все видел. Во-вторых, незачем. Так лучше было видно то единственное, ради чего он вообще садился у этого окна. Напротив, через улицу, светились окна девятиэтажки. Там жили люди. У них горел свет. У них была жизнь.

Николай затянулся, выпустил дым в форточку, и табачный дым закружил среди капель дождя, быстро растворяясь. Кружка с чаем на подоконнике давно остыла. Он налил ее еще днем, перед сменой, и забыл выпить. Чай был холодный, терпкий и противный, но Николай иногда отхлебывал по привычке, просто чтобы занять рот, когда в нем не было сигареты.

Пепельница полная окурков, старая зажигалка, еще с прошлого года, со стертым кремнем, отчего не срабатывает с первого раза, но он привык. Грязное кухонное окно в разводах от дождя и копоти. Для него оно давно стало экраном старого телевизора, который давно пора протереть, но лень. У них там сериал. Шестнадцатый сезон. А у него - бессрочная подписка.

Он знал всех жителей дома напротив. Не по именам, конечно. По ролям.

Вон там, на шестом, молодая семья. Муж, жена и маленькая девочка лет семи. Хорошая семья. Парень работал, судя по всему, в офисе. Приходил каждый вечер в одно и то же время, уставший, в рубашке с закатанными рукавами. Жена встречала его, кормила ужином, они сидели на кухне и разговаривали. Девочка делала уроки за своим столом у окна. Однушка. Мало места, но на большее видимо не хватило.

Этажом выше - одинокий мужик. Николай звал его про себя «Саныч». Саныч часто пил. Один, перед телевизором, свет не гасил до двух ночи. О чем-то разговаривал, то ли с самим собой, то ли с тем же телевизором. Иногда к нему приходила женщина - толстая, крашеная, громкая. Тогда они пили вместе и смотрели тот же телевизор, порой ругались, а иногда трахались. Саныч никогда не зашторивал окна, нисколько не заботясь о том, что его могут увидеть. И еще он был скорострелом.

А вот в том окне, на четвертом этаже, слева, вечно ссорились. Николай не знал, кто они, но ссоры были регулярными, как программы по расписанию. Крики, хлопанье дверями, женский плач. Разумеется он этого не слышал, но подобные звуки знает каждый. Вот и Николай их отчетливо различал всякий раз, хоть и не был должен. Иногда мужчина выходил курить на балкон и сидел там долго, уставившись в темноту. Прямо как Николай сейчас.

Николай докурил, затушил бычок в пепельнице, пополнив коллекцию, достал новую сигарету. Хотел прикурить, но зажигалка чиркнула с дюжину раз, так и не дав огня. Он потянулся за спичками, но коробок оказался пуст.

В окне молодой семьи зажегся свет. Николай машинально затянулся так и не зажженой сигаретой. Рефлексы. Подался вперед, ближе к стеклу. Представление началось.

Муж пришел с работы, жена тут же вышла ему навстречу. Он - в той же рубашке, уставший, повесил пиджак на спинку стула. Она - в домашнем халате, едва подвязанным тонким пояском, хлопотала у плиты. Приятная фигурка. Девочка сидела за столом, что-то писала в своей тетрадке. Обычный вечер. Тысячный по счету, который видел Николай.

Он смотрел на них и чувствовал странное успокоение. Порядок. Стабильность. Жизнь идет своим чередом, и в этом есть что-то правильное. Даже успокаивающее. Но сегодня что-то пошло не так.

Жена вдруг перестала мешать в кастрюле, повернулась к мужу и начала его о чем-то расспрашивать, активно, жестикулируя. Николай не слышал слов, но видел, что она зла. Очень зла. Муж сначала отмахивался, смотрел в телефон, потом отложил его. Встал. Тоже заговорил. Громко. Ладони сжимались в кулаки.

Ссора разгорелась стремительно. Даже через стекло, через улицу было видно, как напряглись их фигуры. Жена схватила телефон, что-то показала мужу, а затем бросив телефон ему в грудь, взяла девочку за руку, потащила в комнату. Девочка оглядывалась, что-то спрашивала, но мать ей так и не ответила. Дверь захлопнулась. Муж остался один на кухне.

Он еще какое-то время стоял посреди комнаты, потом медленно опустился на стул, ссутулился, уставился в одну точку. Прямо перед собой. В окно. Николай замер с сигаретой у губ. Мужчина смотрел прямо на него.

Конечно, он не мог видеть Николая - тот сидел в темноте, свет не горел, окна грязные. Но взгляд был направлен точно сюда. Ровно на его окно. Николай почувствовал, как холодок пробежал по спине. Ему стало как-то не по себе. Словно он подсмотрел что-то совсем личное. Словно его застали за подглядыванием у женской бани. Он резко отвернулся, уставился на свою темную кухню.

Пепельница. Остывший чай. Грязная плита. Ржавый чайник. Все свое, родное, убогое. Он снова повернулся к окну, но уже не прямо, а боком, краем глаза. Мужчина все еще сидел, ссутулившись. Теперь Николай видел его позу совсем иначе. Это была не просто усталость. Это было отчаяние.

“Словно отражение”, - подумал Николай. - “Точь-в-точь как я тогда”.

Зажигалка снова чиркнула. На этот раз успешно. Он затянулся, глубоко, выпустил дым, и взгляд его упал на собственное отражение в стекле. Мутный силуэт на фоне темной улицы. Старый, уставший мужик с сигаретой в зубах. Глаза впалые, щетина, небритая несколько дней, лоб в морщинах.

А за его отражением, сквозь него, просвечивало окно напротив. И молодой парень в нем, смотрящий в пустоту. Там сейчас, возможно, рушилась семья. А здесь уже давно ничего не рушилось, потому что нечему уже было рушиться.

Николай докурил, не спеша затушил сигарету. Посидел еще немного, глядя в ночное окно. Мужчина наконец встал, ушел с кухни. Свет погас. Потом зажегся в спальне, но шторы не позволяли увидеть что там происходит. Николай видел только смутные тени. Он смотрел на пустые темные окна. Серия окончена, продолжение - завтра. Зритель может идти спать.

Николай поднялся, колени надсадно хрустнули. Нога затекла и подкосилась. Он просидел не двигаясь слишком долго. Когда уже сделал шаг к двери, но замер. Посмотрел на свое отражение в стекле. Теперь, когда в окнах напротив было темно, отражение стало четче. На него смотрел незнакомец. Чужой человек с пустыми глазами, в дешевой засаленной майке, с небритой щетиной. За его спиной была темная кухня с грязной посудой и полной пепельницей.

Николай смотрел на себя и не узнавал. Когда-то он был другим. Когда-то у него тоже была семья, тоже был свет на кухне, тоже был кто-то, кто ждал его с работы. Когда это было? Десять лет назад? Пятнадцать? Он не помнил. Помнил только, что однажды свет погас и больше не зажегся.

Он смотрел на свое отражение, и в нем не было ничего, кроме усталости. Пустота. Выжженная, серая пустота, как небо за окном в ноябре.

Николай вдруг понял простую и страшную вещь. Он не смотрит на чужую жизнь. Он смотрит на пустоту. Свою собственную пустоту, которую заполняет чужими тенями. Потому что своей жизни у него нет. Есть только окно, стул, пепельница и бесконечная трансляция из чужих окон. Он - призрак в собственной квартире. Призрак, который оживает только когда в окне напротив зажигается свет.

Дождь за окном снова застучал сильнее, забарабанил по подоконнику. Осень оплакивала тех, кто уже не умеет плакать сам.

8. «Парень и его пес»

В прихожей пахло сыростью от обуви и мокрой собачьей шерстью, хотя на улицу они еще не вышли. Тоша сидел у двери и мелко дрожал от нетерпения. Рыжий пушистый снаряд, начиненный чистым восторгом. В зубах он держал поводок, пуская слюни на пластиковую ручку, и смотрел на Павла так, будто сейчас должно случиться главное событие его маленькой собачьей жизни.

Павел стоял в старых кроссовках, глядя на эту картину с утра пораньше, и внутри у него не было ничего, кроме тяжелой, вязкой усталости. Часы на стене показывали семь утра. За окном было серо, моросил дождь, асфальте пузырились под каплями холодные лужи. Воскресенье. Единственный день, когда можно было бы поспать, если бы не эта обязанность. Собака требовала прогулки.

“Тоша думает, что мы идем гулять”, - подумал Павел, натягивая куртку. - “А я иду выполнять программу минимум: дать ему облегчиться и вернуться, пока не промокли ноги”.

- Ну пошли, - сказал он вслух.

Тоша заурчал, прокрутился вокруг себя и взвизгнул, будто Павел предложил ему кусок мяса размером с самого корги. Запрыгал, завертелся, от восторга поводок выскользнул из пасти, упал на пол. Тоша схватил его снова, подал Павлу в руки, глядя преданными черными глазами, полными счастья. Павел вздохнул, пристегнул поводок к ошейнику и открыл дверь.

Лифт пах кошками и застарелой сыростью. Тоша обнюхивал углы, пытался лизнуть стену, тыкался носом в ноги Павла. Тот стоял, глядя в одну точку на двери лифта и считая секунды до выхода на улицу, где мокро, грязно, ветрено.

Улица ничем не удивила парня. Морось, серая взвесь клубилась в воздухе, оседала на лице, затекала за шиворот. Павел натянул капюшон, сунул руки в карманы и позволил Тоше тащить себя вперед.

Тоша тащил. Для него мир был огромным, пахнущим, живым чудом. Каждый куст требовал тщательного изучения, каждый столб должен был быть помечен заново, поверх старых меток. Он носился от дерева к дереву, натягивая поводок так, что Павел иногда спотыкался от неожиданного рывка.

- Тише ты, - буркнул парень, но Тоша не слышал. Он был в упоительном экстазе.

Дойдя до небольшого парка, где уже собрались собачники, Павел кивнул знакомому мужику с таксой, сел на мокрую лавочку, даже не почувствовав холода. Тоша рванул к овчарке, которая носилась по газону, и начал прыгать вокруг нее, приглашая играть.

Овчарка была огромная, мощная. Одним движением челюстей она могла бы разорвать Тошу пополам. Но корги этого не понимал. Он скакал, лаял, подставлял шею - классический собачий язык: давай поиграем, я тебе доверяю, я беззащитен, но мне плевать, потому что жить - это кайф.

Павел наблюдал за этой возней и чувствовал смутное раздражение. Почему он не может быть таким? Почему мир для него - серая морось, а для этого рыжего комка шерсти - приключение?

- Какая милая собачка! - раздалось справа.

Павел повернул голову. Рядом стояла женщина лет сорока с пуделем, выстриженным под льва. Пудель смотрел на Тошу с надменным презрением.

- Корги, да? - спросила женщина, улыбаясь.

- Ага, - ответил Павел, глядя в сторону.

- Замечательная порода. Очень умные. Сколько ему?

- Три.

- А у нас пудель, - женщина явно хотела поговорить. - Тоже очень умные. А вы часто здесь гуляете?

- Когда надо.

Женщина замолчала, почувствовав стену отчуждения. Еще немного постояла, глядя, как Тоша носится с овчаркой, потом позвала своего пуделя и ушла. Павел остался один на лавочке. Смотрел, как дождь моросит по лужам, как листва прилипает к асфальту, как Тоша, набегавшись, вдруг развернулся и понесся к нему. Подлетел, дыша открытой пастью, язык набок, глаза горят. И ткнулся мокрым холодным носом прямо в ладонь Павла, которую тот даже не успел убрать в карман.

Павел дернулся, но Тоша уже положил голову ему на колено и смотрел снизу вверх с такой безграничной радостью и доверием, что у парня на секунду перехватило дыхание.

“Чего ты радуешься?” - подумал Павел, глядя в эти черные влажные глаза. - “Что я тебя вывел под дождь? Что мы сидим на мокрой лавке в воскресное утро, вместо того чтобы спать? Какой же ты дурак.”

Он машинально почесал Тошу за ухом. Корги зажмурился от счастья и лизнул его руку.

- Пошли домой, - буркнул Павел, вставая.

Тоша послушно побежал рядом, то и дело задирая голову, чтобы проверить, смотрит ли на него хозяин. Иногда забегал вперед, оглядывался, вилял хвостом так, что, казалось, тот сейчас отвалится.

Дома было тепло и сухо. Павел стащил мокрую куртку, бросил ее на вешалку, достал полотенце. Тоша уже стоял, расставив лапы, и ждал. Он хорошо знал этот ритуал. Павел начал вытирать его, грубовато, без нежности, просто чтобы убрать воду. Тоша взвизгивал, пытался укусить полотенце, играл, вырывался, снова подставлялся.

- Стоять, зараза, - беззлобно сказал парень, прижимая его коленом.

Тоша вытерпел покорно экзекуцию и, как только полотенце было убрано, рванул к своей миске, гремя когтями по полу. Павел насыпал собаке корм. Корги вгрызся в него с такой страстью, будто не ел неделю, хотя завтракали они прямо перед выходом, как всегда.

Парень смотрел, как пес ест. Слушал довольное чавканье, смотрел, как ходуном ходит рыжий зад, как подергивается хвост в такт жевательным движениям. Он сел на пол. Просто сел рядом, прислонившись спиной к стене, и смотрел.

Тоша доел, облизал миску, морду, пол вокруг миски. Потом подошел к Павлу, ткнулся носом в колено и улегся рядом, положив голову на лапы. Тяжело вздохнул, как человек, который сделал всю работу за день, и закрыл глаза. Павел сидел на полу и смотрел на притихшую собаку. Тишина в квартире была плотной, только дыхание Тоши, ровное и спокойное, нарушало ее.

Он не чувствовал любви. Не той, что показывают в кино, с музыкой и слезами. Но он чувствовал что-то другое. Что-то теплое, тяжелое, живое в груди. Это была ответственность.

Этот рыжий комок шерсти с мокрым носом и вечно виляющим хвостом зависел от него полностью. Тоша не мог открыть холодильник. Не мог отстегнуть поводок. Не мог решить, когда ему есть и когда гулять. Он мог только ждать и надеяться, что Павел сделает все правильно.

И пока Тоша есть, Павел не может просто лечь и умереть. Не может раствориться в серой мороси и перестать чувствовать. Ему надо вставать по утрам, кормить, выгуливать, вытирать мокрые лапы, чесать за ухом и говорить «пошли домой», когда дождь слишком сильный.

Собака не спрашивает, есть ли у него смысл в жизни. Она просто требует, чтобы он жил. И этого достаточно.

9. «Панчлайн»

В комнате было накурено, тесно и шумно. Кто-то пытался играть на гитаре, но его никто не слушал, потому что все смеялись. Смеялись так, что у девушки в углу текли слезы, и она промокала их рукавом, продолжая хохотать. Парень в полосатом свитере сполз по стене на пол и сидел там, держась за живот. Еще кто-то бил ладонью по столу, в приступе хохота, и бутылки подпрыгивали в такт ударам.

Кирилл стоял в центре этой вакханалии, с пивом в руке, и довольно улыбался. Только что он выдал очередную шутку - про начальника, про таксиста, про бывшую, уже не важно. Важно было то, что они смеются.

- Кир, заткнись, у меня щас челюсть отвалится! - простонал кто-то за его спиной.

Кирилл поднял бутылку, как бы чокаясь со всеми сразу. К нему тянулись руки, кто-то хлопал по плечу, кто-то кричал: «Давай еще!» Он чувствовал себя центром маленькой вселенной, солнцем, вокруг которого вращаются эти пьяные планеты. Бросил взгляд на часы. Час ночи. Пора сворачиваться.

Вечеринка подходила к своей развязке. Кто-то уже собирался, не прощаясь, кто-то искал вторую перчатку, кто-то целовался в прихожей. Кирилл остался последним - помог собрать посуду, отнес бутылки до мусорки, пошутил напоследок про то, что хозяевам теперь убираться до утра, и вышел в ночь.

На улице было тихо и сыро. Осенний ветер гнал по асфальту размокшую сухую листву и мусор, вроде пластиковых стаканчиков. Кирилл вызвал такси через приложение, сел на заднее сиденье, назвал адрес.

Водитель молчал. Кирилл смотрел на его затылок, на блестящую лысину, на иконку на торпеде, и ему стало неуютно от тишины.

- Ну и погодка, а? - сказал он, чтобы заполнить пустоту. - Прям как в фильме ужасов, щас маньяк из кустов выпрыгнет.

Водитель вежливо хмыкнул, коротко, без интереса, и продолжил смотреть на дорогу. Кирилл замолчал. Откинулся на сиденье, уставился в окно. Мимо проплывали мокрые улицы, желтые пятна фонарей, редкие прохожие, спешащие домой. Тишина в салоне давила на уши, как вода на глубине.

Он вышел у своего подъезда, расплатился, хлопнул дверцей. В подъезде пахло кошками и жареной картошкой из чьей-то квартиры. Лифт, как всегда, не работал, и пришлось подниматься пешком, четвертый этаж, пятьдесят четыре ступеньки, он считал их от скуки, словно это могло разорвать тишину. Словно это было смешно.

Дверь открылась с привычным скрипом. Кирилл вошел в темноту, нашарил выключатель. Свет залил прихожую, обычную, холостяцкую, с ковриком у двери и вешалкой, на которой висела только его куртка.

Он прошел на кухню, налил воды из фильтра, выпил стоя, глядя в окно на двор. Потом поставил стакан в раковину и замер. В квартире было тихо. Оглушительно тихо. Ни музыки, ни голосов, ни смеха. Только холодильник гудел где-то на фоне, но этот звук лишь подчеркивал пустоту дома.

Кирилл бросил взгляд на коридор. Темнота. И эта темнота смотрела на него, как зритель в пустом зале.

- Ну что, темнота, скучала без меня? - сказал он вслух, по привычке, как говорил всегда, когда оставался один. - Сейчас я тебя развеселю.

Голос прозвучал глухо, неестественно. Никто не ответил.

Пройдя в комнату, Кирилл плюхнулся на диван, взял пульт и включил телевизор. Ночной эфир. Какая-то комедия, закадровый смех, плоские шутки. Он посмотрел минуту, скривился, выключил. Стало еще тише. Сидя в темноте, он вспоминал сегодняшний вечер. Как они смеялись. Как та девушка плакала от хохота. Как парень в свитере сполз на пол. Было хорошо. Он был королем вечеринки.

И вдруг ему захотелось снова это пережить. Он вспомнил анекдот, который сегодня рассказывал. Тот самый, про начальника и стройку. С легкой улыбкой, Кирилл встал, отошел к стене, развернулся лицом к пустой комнате. Откашлялся.

- Короче, иду я сегодня мимо стройки, а там рабочий... - начал он.

Он рассказывал четко, с интонациями, паузами, жестами. Все как положено, как делал всегда, вовлекая слушателя в очередную историю. Вот завязка, вот развитие, вот кульминация, вот панчлайн - ударная фраза, которая должна убить наповал. Он замолчал. Замер с оценивающим взглядом, словно стендапер на сцене, ожидая реакции.

В комнате было тихо. Никто не смеялся. Никто не хлопал. Даже ему самому не было смешно. Он стоял и смотрел на пустой диван, на темный экран телевизора, на свои ботинки у порога. И понимал: не смешно. Совсем. Анекдот, который полчаса назад валил с ног целую компанию, сейчас висел в воздухе мертвым грузом. Пустота смотрела на него и молчала.

Кирилл медленно опустился на диван. Сел, упершись локтями в колени, уставился в пол. Он пытался вспомнить, когда в последний раз смеялся по-настоящему. Не для кого-то, не в компании, не поддерживая разговор. А просто так, от души, для себя.

Не мог. Все его шутки были для кого-то. Для мамы, которая переживала, чтобы он не унывал. Для друзей, которые ждали от него праздника. Для коллег в курилке, для водителей такси, для случайных попутчиков. Без зрителя он был нем. Пуст. Как микрофон без усилителя.

Он - актер, который вышел на сцену и увидел, что зал пуст.

Кирилл сидел на кухне до глубокой ночи, глядя в одну точку на стене. Он больше не пытался шутить. Просто сидел и слушал тишину. Внутри была пустота. Та самая, от которой он всю жизнь отшучивался. Она всегда жила в нем, но он ее перекрикивал, заглушал чужим смехом, забивал чужими голосами. А сейчас смеяться было некому, и пустота вылезла наружу, заполнила все - квартиру, голову, душу.

Два часа спустя он стоял перед зеркалом в ванной. Из зеркала на него смотрело уставшее лицо. Глаза потухшие, под ними лишь тени. Сжаты в прямую линию губы. Без маски. Без остроты. Просто лицо. Лицо человека, который двадцать семь лет прятался за шутками и вдруг обнаружил, что ему самому не смешно.

Кирилл смотрел на свое отражение долго. Очень долго. Потом открыл рот, чтобы что-то сказать. Хотел пошутить про то, как плохо он выглядит, или про то, что зеркало врет. Но не сказал ничего. Ему нечего было сказать себе.

Он выключил свет и пошел спать. Завтра будет новый день. Он выйдет на работу, встретится с друзьями, снова наденет маску и начнет шутить. Они будут смеяться, хлопать по плечу, просить еще. И он будет давать им этот смех, потому что это его работа, его роль, его единственный способ быть с людьми.

Но теперь он знает, что под маской ничего нет. Что панчлайн, который убивает наповал, убил в итоге его самого. И что в пустой комнате, ночью, когда никто не видит, ему нечего сказать даже самому себе. Он закрыл глаза. Тишина обняла его, как родного. Потому что тишина - это единственное, что остается, когда заканчиваются шутки.

10. «Коллекция»

Коробка была идеальной. Картон плотный, глянцевый, с фирменным логотипом серии. Саша держал ее на руках, как сокровище, священную реликвию, и чувствовал, что его сердце бьется быстрее обычного.

Пять лет. Он ждал эту фигурку пять лет. Десятки сайтов, мониторинг бесчисленных аукционов, переписки с коллекционерами со всего мира. Эта фигурка - последняя в серии, самая редкая, самая желанная. И вот, наконец, была здесь, в его руках.

Он прошел в свою священную комнату, включил свет. Стеклянные витрины вспыхнули, подсвеченные цепочками светодиодных огней. Ряды фигурок выстроились вдоль стен, как армия, замершая по стойке смирно. Герои аниме, персонажи культовых игр, злодеи в динамичных позах. Тысячи глаз - нарисованных, отлитых из пластика, раскрашенных вручную. Все они смотрели на него с полок.

Саша сел за стол, достал ножницы. Аккуратно, вскрыл коробку, бережно извлекая из ее недр фигурку. Шуршание пузырчатой пленки показалось ему музыкой. Он повертел ее в пальцах, освободил от пленки.

Она была прекрасна. Каждая линия, каждая складка одежды, каждая прядь волос воплощали идеал. Превосходное литье, безупречная покраска. Динамичная поза, будто персонаж только что прыгнул в бой и замер на долю секунды перед ударом.

Саша, затаив дыхание, подошел к витрине, где уже стояли остальные фигурки из данной коллекции. Лишь на центральной полке было пустовало место, чуть на возвышении, отведенное специально для последней, которую он держал в руках. Он, дрожащими руками, поставил фигурку туда, повернул на пару градусов для лучшего обзора, поправил, отступил на шаг. Идеально.

Коллекция завершена. Целая серия, все персонажи, все редкие издания, все эксклюзивы. Пять лет поисков, ожиданий, вложений. Теперь все здесь. До последнего. Он ждал этого момента пять лет. И теперь свершилось. Теперь все по-настоящему.

Саша сел в кресло посреди комнаты. Огляделся. Тишина была плотной, как вата. В комнате не было окон. Он специально обшил их гипсокартоном, чтобы солнечный свет не портил краску на фигурках. Горели только светодиоды в витринах, создавая мягкое, музейное освещение.

Ряды фигурок тянулись вдоль всех стен. Тысячи персонажей. У каждого - своя история, свой характер, своя судьба. Он знал их всех. Помнил, когда и где купил каждого. Помнил, сколько отдал. Помнил, как радовался, когда находил редкий экземпляр. А вот людей, с которыми он делил эту радость, он не помнил. Их не было.

Он начал перебирать в памяти. Вот эту фигурку он купил после того, как разругался со своей девушкой, которая не принимала его увлечение. Та, в синем, пришла в день, когда умерла бабушка. Нужно было занять чем-то руки, отвлечься. А вот эти три стали частью коллекции, когда он сидел дома полгода и почти ни с кем не общался. Они заполняли пустоту внутри. Или ему так казалось.

Саша смотрел на стройные ряды фигурок. Нарисованные глаза смотрели в ответ. В их взглядах не было ничего. Ни тепла, ни осуждения, ни радости. Просто краска, искусно нанесенная на пластик.

Он встал, подошел к дальней витрине. Там, на нижней полке, стояла самая первая фигурка, купленная почти десять лет назад. Тогда он еще не планировал собирать коллекцию, и купил ее просто так. Простая, дешевая, уже слегка выцветшая. Он открыл витрину, взял ее в руки. Пластик был теплым от его ладони. Гладким, приятным на ощупь. Краска чуть облупилась на локте - когда-то он уронил ее пару лет назад, переставляя на новое место.

И вдруг он почувствовал, что в руках у него просто кусок раскрашенного пластика. Красивого, редкого, дорогого. Но мертвого. Абсолютно, бесповоротно мертвого.

Саша поставил фигурку на место, закрыл витрину. Отошел в центр комнаты. Тысячи глаз смотрели на него. Герои, злодеи, принцессы, воины. Все они замерли в своих динамичных позах, готовые к битве, к приключениям, к экшену. Но никто из них не двигался. Никто не дышал. Никто не говорил.

Саша прислушался к себе. Внутри была лишь тишина. Ни радости от завершенной коллекции, ни гордости за редкие экземпляры, ни даже сожаления. Только тишина. Он оглядел комнату. Миллионы рублей. Годы жизни. Бессонные ночи в ожидании посылок. Слезы счастья, когда удавалось урвать редкий экземпляр. Все это было здесь, в этих стеклянных ящиках. И все это молчало.

Если он сейчас упадет замертво, фигурки так и будут стоять здесь. День, неделю, месяц, год. Пока не кончится аренда, пока квартиру не вскроют, пока не вынесут все на помойку. Им будет все равно. Они никогда не были живыми.

Тысячи глаз смотрели на него, как присяжные. Они словно выносили ему приговор. И приговор этот был страшен - пожизненное одиночество в обществе пластиковых мертвецов, которые никогда не ответят, не обнимут, не скажут «как дела?».

Саша медленно отступил к двери. Шаг, еще один. Ноги были ватными, но он шел. У порога он в последний раз окинул взглядом стройные ряды, идеальный порядок, тысячи нарисованных глаз, устремленных к нему. Они смотрели на него, но уже не как на хозяина. Как на такой же экспонат, как они сами.

Саша выключил свет и комната погрузилась в темноту. Тысячи глаз исчезли, растворились в черноте. Но он знал - они там. Они всегда там. Стоят, смотрят, молчат.

Дверь закрылась. Щелкнул замок. Звук был короткий, сухой, окончательный. Он стоял в коридоре, в темноте, и смотрел на закрытую дверь. За ней осталась вся его жизнь. Десять лет, собранные в стеклянных витринах. Десять лет, которые он провел с пластиковыми друзьями, потому что настоящих не нашлось.

Он повернулся и пошел на кухню. Налил воды, выпил. Посмотрел в окно на ночной город, на редкие огни в чужих окнах. Где-то там люди ссорились, мирились, рожали детей, праздновали дни рождения. Жили.

А он стоял у окна и не знал, что делать теперь, когда собирать больше нечего. Когда понял, что пластик не греет. Что нарисованные глаза не видят. Что идеальный порядок - это просто форма существования пустоты.

Он закрыл глаза. За стеной, за закрытой дверью, в полной темноте, тысячи пластиковых глаз продолжали смотреть в пустоту. Как смотрели всегда. Как будут смотреть вечно.

11. «Гамлет»

Школьный класс пах мелом, пластиком и чужими духами. Гулкий звук шагов по линолеуму, скрежет стульев, кашель. На стенах висели портреты - Пушкин, Толстой, Достоевский - и смотрели на класс с одинаковым выражением уставших от вечности глаз. Обычное утро.

Сергей Андреевич вошел в кабинет за минуту до звонка. Положил тетради на стол, обвел взглядом парты. Ученики заходили, рассаживались, не глядя на него. Доставали телефоны, клали их на парты. Кто-то листал ленту, кто-то переписывался, кто-то просто смотрел в одну точку, отдыхая от предыдущего урока.

Сергей Андреевич открыл ежедневник, пролистал свои записи. Гамлет. Сегодня они начинают Гамлета. Самое сложное, самое глубокое произведение, как он думал всегда. Как думал все двадцать лет своей учительской карьеры.

- Здравствуйте, - сказал он ровно. - Садитесь.

Тишина установилась не сразу. Ученики еще шуршали, перекладывали вещи, кто-то дописывал сообщение. Но постепенно все замерли. Аудитория пришла в покой. Тридцать пар глаз, равнодушных, уставших, смотрящих сквозь него. Тридцать телефонов на партах, готовых в любую секунду ожить.

- Сегодня мы начинаем разговор о Гамлете, - произнес Сергей Андреевич привычным тоном, отработанным годами. - О самом сложном, самом глубоком произведении мировой литературы. Трагедия Шекспира...

Он говорил, а сам смотрел на них и видел, что они не слушают. Точнее, слушают, но скорее как фон, не требующий включения. Как слушают шум дождя или потрескивание пламени в костре.

- ...принц датский, столкнувшийся с предательством, с убийством отца, с вопросом, который стал символом...

Он воодушевлялся сам, разгонялся, пытался зажечь их своим огнем.

- Гамлет - это каждый из нас. Каждый, кто сталкивается с несправедливостью, предательством, с вопросом «быть или не быть?». Это вечное, это общечеловеческое, это...

- Сергей Андреич, а можно вопрос?

Голос с задней парты. Спокойный, не наглый, не вызывающий. Просто любопытный. Максим поднял руку, но уже опускал ее - вопрос был задан, разрешение не требовалось. Сергей Андреевич замолчал на полуслове. Кивнул.

- Конечно, Максим.

Максим был лучшим учеником. Не в смысле «любит литературу», а в смысле «схватывает все на лету, пишет отличные сочинения, сдаст ЕГЭ на все сто баллов». Умный, спокойный, уверенный. Из тех, кто пойдет в IT или финансы и будет там успешен.

- А чего он парится-то вообще? - спросил Максим.

Сергей Андреевич моргнул.

- В каком смысле?

- Ну Гамлет. Да, убили отца. Жалко, конечно. Но он же принц, в конце концов, у него статус, деньги, власть. Мог бы нанять детектива, разобраться, отомстить тихо. Заплатил бритеру и готово! Или политически решить вопрос. А он ходит и страдает. Какой в этом смысл?

Сергей Андреевич открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

- Ты не понимаешь, Максим. Это же трагедия личности, раздавленной обстоятельствами. Это экзистенциальный кризис, это...

- А почему он просто к психологу не сходил? - перебил Максим вежливо, без агрессии, как уточняют детали задачи. - У них при дворе наверняка были какие-то лекари, может, не психотерапевты, но что-то типа духовников. У него ж депрессия классическая: апатия, потеря смысла жизни, суицидальные мысли. Ему бы антидепрессанты пропить - и через месяц норм. А он вместо этого Офелию довел до самоубийства, всех поубивал и сам умер. Как-то неэффективно .

Класс ожил, телефоны перестали быть интересны, разворачивалось нечто любопытное. Кто-то хихикнул, кто-то повернулся к Максиму, закивал.

- И вообще, - подхватила девушка с первой парты, Катя, отличница, всегда аккуратная, опрятная, вжливая. - Он же мажор. Папа умер, мама нашла нового мужика - ну бывает. Чего истерику устраивать? У меня у самой родители развелись, я ж не хожу и не спрашиваю «быть или не быть».

- Проблема первого мира, - добавил парень у окна, лениво растягивая слова. - Бедные в Африке голодают, а он «быть или не быть». Конечно, быть, дурак. Заняться было нечем? Пошел бы поработал, меньше бы думал о всяком.

Кто-то засмеялся. Смех был не злой, не издевательский, искренний. Им правда было смешно. Им правда казалось, что Гамлет - это смешной персонаж, который сам себе придумал проблемы. А Сергей Андреевич стоял у доски и чувствовал, как пол уходит из-под ног.

Максим добивал, глядя прямо на учителя:

- Он просто не умел отпускать ситуацию. Зациклился на прошлом. Ему бы в терапии проработать эту травму привязанности, тогда жил бы долго и счастливо. А он выбрал драму. Потому что драма - это красиво. А жить - скучно.

- А Офелия? - спросил кто-то сбоку.

- Офелия вообще жертва абьюза, - ответила Катя уверенно. - Он с ней как хотел, так и обращался. То люблю, то не люблю. То иди в монастырь, то останься. Классический газлайтинг.

Сергей Андреевич смотрел на них и не узнавал. Это был его класс, его ученики, умные, хорошие дети. Они не издевались. Они говорили то, что думали на самом деле. Для них Гамлет не был трагическим героем. Он был пациентом, который отказался от лечения. Инфантильным мажором с депрессией. Человеком, который сам себе создал проблемы, потому что не умел решать реальные.

И в их словах была своя, пугающая логика.

- Подождите, - сказал Сергей Андреевич, и голос его прозвучал глухо. - Вы серьезно? Вы правда так думаете?

Максим пожал плечами:

- А что не так? Объясните.

И Сергей Андреевич понял, что объяснить не может. Потому что все, что он знал о Гамлете - про трагедию мысли, про раздавленную рефлексией личность, про невозможность выбора - все это рассыпалось перед прагматизмом этих детей. Они не циники. Они просто живут в другом мире. В мире, где на любой душевный кризис есть таблетка. Где «страдать» - это странно и несовременно. Где «быть» означает «быть эффективным».

Они умнее его. Они прагматичнее. Они здоровее. И они - абсолютно, пугающе пустые внутри. Потому что если убрать таблетки и психологов, с чем они останутся? Где у них внутри тот самый Гамлет, который умеет страдать, сомневаться, искать? Они вылечили его, но вместе с ним вылечили и все остальное.

Зазвенел звонок. Класс зашевелился, засобирался, загомонил. Кто-то подходил, что-то говорил, благодарил за урок - машинально, как всегда. Максим кивнул на прощание и вышел, уткнувшись в телефон. Катя поправила бантик и упорхнула с подружками. Через минуту класс опустел.

Сергей Андреевич остался один. Он медленно собрал бумаги, выключил проектор, который так и не пригодился. Подошел к окну, посмотрел на школьный двор, где носились младшеклассники. Пустые парты. На доске его рукой написано: «Тема урока: Трагедия У. Шекспира „Гамлет“».

Он сидел в тишине, слушая гул учеников из коридора. Потом встал, взял мел. Подошел к доске. Стоял долго, держа мел на весу. Медленно, крупно дописал внизу: «Быть или не быть?»

Он смотрел на эту надпись. В ней не было иронии. Был вопрос. Вопрос, на который у него не было ответа. Он только что проиграл спор поколению, которое вылечило Гамлета. И вместе с Гамлетом вылечило всю мировую литературу. Остались только тексты. И тишина.

Сергей Андреевич выключил свет. В полумраке класс стал неузнаваемым - портреты классиков исчезли, парты растворились, осталась только доска с белеющей надписью. Щелчок замка прозвучал как точка в конце предложения, которое так и не было дописано.

За дверью, в темноте, на доске остался висеть вопрос. Без ответа. Как все, чему он учил двадцать лет. Как все, во что он верил. Как сам Гамлет, который теперь был просто пациентом, отказавшимся от лечения.

От автора: Я нисколько не принижаю литературную ценность произведения Шекспира о котором идет речь, и в отличие от Сергея Андреевича, могу дать объяснение. Но волей сценария, он не дает ответа и не может его дать.

12. «Мамкин философ»

Школьный коридор гудел, как растревоженный улей. Кто-то носился между этажами, кто-то списывал домашку у отличницы, кто-то громко смеялся над видео в телефоне. Обычная перемена. Жизнь кипела, бурлила, не замечая ничего вокруг.

Игорь сидел на подоконнике в самом дальнем углу, где никто не мешал. Черная толстовка с капюшоном, несмотря на теплую погоду, взгляд исподлобья, на колене - потрепанный томик Ницше, который он держал раскрытым, чтобы все видели обложку. «Так говорил Заратустра». Те, кто знает, поймут. А кто не знает - тем и не надо.

- Игорь, идешь в Рейд? - подскочил к нему Макс, одноклассник, вечно с телефоном в руках. - У нас тут баттл, Саня всех делает, надо вытаскивать.

Игорь поднял глаза. Медленно, тяжело, как будто из глубины веков.

- Вы всерьез думаете, что это имеет значение? - спросил он ровным, безжизненным голосом. - В мире, где Бог умер, а человек обречен на свободу, ваши игры - просто попытка убежать от абсурда бытия.

Макс ошарашенно моргнул. Посмотрел на телефон. Затем на Игоря. Обернулся на ребят, которые ждали его у лестницы.

- Чего?

- Абсурд, - повторил Игорь, кивая на книгу. - Камю, Ницше. Суета сует. Все, что вы делаете, - бегство от пустоты.

- А, - сказал Макс, ничего не поняв. - Ну, как хочешь.

Он пожал плечами и убежал к своим. Через секунду оттуда донеслось:

- Ну и псих.

Игорь услышал. И улыбнулся про себя. Конечно, псих. Конечно, непонятый. Такова участь всех, кто мыслит шире серой массы. Они смеются, потому что боятся заглянуть в бездну. А я смотрю в нее каждый день. А бездна в ответ смотрит на меня.

Он перевернул страницу, но читать не стал. Смотрел в окно на серое небо, на редкие облака, и чувствовал себя выше всех этих людей. Выше их игр, их смеха, их вечной бессмысленной беготни.

Вечером на кухне пахло борщом. Мама стояла у плиты в цветастом фартуке, мешала половником в кастрюле. На столе уже стояли тарелки, хлебница с черным хлебом, сметана в маленькой пиалке. Отец сидел с планшетом, листая короткие видео, в ожидании ужина.

Игорь вошел, сел на свое место. Табуретка под ним привычно шатнулась - ножка давно разболталась, и все об этом знали, но ни у кого не доходили руки починить.

- Игорек, накладывай, - сказала мама, ставя перед ним тарелку. - С пылу с жару, как ты любишь.

Игорь посмотрел на борщ. Пар поднимался над тарелкой, щекотал ноздри. Красный, наваристый, с кусками мяса и ложкой сметаны посередине. Сделав каменное лицо, он демонстративно отодвинул тарелку.

- Еда - это просто утоление физиологической потребности, - произнес он тем же ровным голосом, что и в школе. - Какая разница, что есть, если все равно все закончится смертью и забвением? Смысла нет. Мы просто существуем, а потом нас не будет.

Отец отложил планшет. Посмотрел на Игоря. Взгляд был тяжелый, уставший.

- Опять ты за свое? - спросил он. - В школе двойку получил?

- При чем здесь двойка? - Игорь закатил глаза. - Вы не понимаете. Вы живете в мире иллюзий. Придумываете себе смыслы, как работа, семья, еда. А я вижу реальность. Реальность абсурдна. Человек брошен в этот мир без причины и умрет без цели. Камю писал...

- Игорь, - перебила мама мягко, вновь отодвигая тарелку к нему. - Поешь, философ.

Она сказала это так просто, так буднично, что Игорь на секунду потерял нить мысли. «Философ» прозвучало не как признание, а как прозвище. Как «зазнайка» или «чудик».

Отец уже ел, громко прихлебывая. Мама села напротив, поправила фартук. Тишина за столом нарушалась только стуком ложек и редкими фразами. Игорь посидел еще минуту для приличия, потом встал и ушел в комнату, так и не притронувшись к еде.

Ночью он сидел за столом, обложившись книгами. Ницше, Достоевский, Камю, Сартр. Новые томики в глянцевых обложках, недавно купленные в книжном, но уже испещренные его пометками на полях. Он писал эссе в свой блог - блог, который никто не читал, но это было неважно. Важно было формулировать. Мыслить. Быть.

«Человек - это мост между животным и сверхчеловеком. Но мост этот ведет в никуда. Потому что сверхчеловек - это иллюзия, а животное - это правда. Мы застряли между. И это самое страшное».

Он остановился. Перечитал. Посмотрел в окно. За ним была темнота и редкие огни в соседних домах. Где-то там люди смотрели телевизор, пили чай, ссорились, мирились. В животе уркнуло. Громко, настойчиво. Игорь вспомнил, что не ел с обеда. В школе наскоро перекусил булкой в буфете, а дома он борщ демонстративно отодвинул. Но мысль о еде казалась мелкой. Недостойной. Он - человек, заглянувший в бездну, а думает о еде. Стыдно. В его мыслях, Ницше бросил на него укоризненный взгляд.

Он дописал эссе и лег спать. Голодный.

На следующий день в школе опять было то же самое. На уроке литературы Игорь не выдержал. Учительница, пожилая женщина с седым пучком, рассказывала о Достоевском, о «маленьком человеке», о страдании как пути к очищению.

- Все совсем не так! - вырвалось у Игоря. - Достоевский не про страдание, он про бунт! Про то, что если Бога нет, то все позволено! А вы сводите это к каким-то моральным проповедям!

Класс замер. Учительница посмотрела на него поверх очков.

- Игорь, на перемене подойдешь, обсудим. А сейчас не мешай вести урок.

- Но вы же не понимаете! - не унимался он. - Вы упрощаете! Вы делаете из Достоевского...

- Игорь, - голос учительницы стал тверже. - Сядь и помолчи.

Он сел. До конца урока сидел, сжав челюсти, и смотрел в одну точку. Не поняли. Опять не поняли.

Дома было тихо. Отец еще на работе. Мама возилась на кухне. Игорь прошел в свою комнату, бросил рюкзак, лег на кровать. Смотрел в потолок и перебирал в голове аргументы, которые мог бы сказать той дуре-учительнице, если бы она дала ему шанс.

- Игорек, иди есть! - позвала мама.

Он не ответил. Лежал, глядя в потолок. Через пять минут дверь открылась. Мама заглянула, вытирая руки о фартук.

- Сынок, иди поешь, а? Я борщ разогрела, как ты любишь, с мясом.

- Я не голоден, - сказал Игорь, глядя в потолок.

- Ну какой не голоден, ты ж со вчера не ел. Иди, а то остынет.

Игорь вздохнул тяжело, как мученик, идущий на костер. Встал, поплелся на кухню. На столе стояла тарелка с борщом. Красный, густой, пар все еще поднимался с поверхности. Рядом хлеб, сметана, мелко нарубленная зелень. Мама села напротив, сложила руки на столе, и смотрела на него.

- Ешь, - сказала она просто.

Игорь взял ложку. Зачерпнул. Подул, обжигая губы паром. Отправил в рот. И на секунду в голове наступила полная, абсолютная тишина. Не было Ницше. Не было Достоевского. Не было «смысла и абсурда». Не было «бунта и свободы». Не было «Бог умер» и «человек брошен». Ничего не было. Был только вкус. Теплый, насыщенный, домашний борщ. Мамин борщ. С мясом, со сметаной, с зеленью.

Секунда прошла. Игорь снова зачерпнул ложкой, отправил в рот, начал жевать. И мысли вернулись. Конечно, вернулись. Эта еда - иллюзия. Он заглатывает приманку жизни, поддается животному началу. На самом деле все это не имеет значения, потому что...

Мысли шли своим чередом, но внутри что-то изменилось. Что-то треснуло. Какая-то стена, которую он строил последний год, дала микроскопическую трещину.

Он доел борщ. Вытер хлебом тарелку. Поднял глаза. Мама сидела напротив, смотрела на него. Лицо у нее было уставшее, легкая синева под глазами, морщинки, бледная кожа. Фартук в муке и каплях жира. Волосы выбились из пучка.

- Еще хочешь? - спросила она.

Игорь хотел сказать что-то умное. Про вечное возвращение, про абсурд, про то, что этот борщ лишь суета. Но слова не шли. Он смотрел на маму, на ее сложенные руки, на пар от остывающей кастрюли, и в голове было пусто. Совсем пусто.

- Хочу, - сказал он.

Мама улыбнулась, взяла его тарелку и пошла к плите. Игорь смотрел, как она наливает еще, как аккуратно кладет сверху ложку сметаны, как несет обратно, чуть придерживая тарелку другой рукой, чтобы не расплескать.

- На, ешь.

Он взял ложку. Зачерпнул. Подул. Отправил в рот.

В этот вечер он ничего не писал в свой блог. Просто сидел на кухне, ел борщ и смотрел, как мама моет посуду. Иногда она поворачивалась и говорила что-то про соседей, про погоду, про то, что отец опять задерживается. Игорь кивал, отвечал односложно, но не раздражался.

Потом он пошел в свою комнату, лег на кровать и долго смотрел в потолок. Книги лежали на столе, раскрытые, усеянные закладками и пометками. Ницше смотрел с обложки суровым взглядом.

- Извини, Фридрих, - сказал Игорь тихо, закрывая глаза. - Но сегодня я просто хотел есть.

13. «Прозрачный»

Алексей стоял перед запотевшим зеркалом, медленно стирая с гладкой поверхности испарину и всматриваясь в мутное отражение. Разгоряченное утренним душем, обнаженное по пояс тело, все еще испускало пар. Несколько крупных капель влаги скатились по его груди с плечей. Полоса за полосой проступало в зеркале лицо. Сначала глаза, потом нос, губы. Знакомое лицо. Обычное. Ничего особенного.

Он всматривался в отражение дольше обычного, словно пытаясь что-то нащупать взглядом. Что-то было не так. Не в самом отражении, а в том, как оно на него смотрело. Словно незнакомец.

“Кто ты?”

Мысль пришла сама собой, незванная, чужая. Он знал, кто это. Это он, Алексей, тридцать четыре года, бухгалтер, живет один, уже пять лет на этой работе. Но внутри, когда он смотрел в эти глаза, было четкое чувство, что перед ним кто-то иной. Отражение не вызывало никаких эмоций, ни тепла, ни узнавания, ни даже отвращения. Просто незнакомое изображение. Просто тело. Как будто он смотрит на фотографию в старом альбоме и не может узнать лицо. Он смотрел на себя в зеркало и не чувствовал, что это он.

Капля стекала по стеклу, искажая отражение. Лицо расплылось, собиралось снова. Алексей отвернулся, натянул футболку и вышел из ванной. Пора на работу.

В лифте опять пахло перегаром. На четвертом к нему присоединилась соседка с рыжей болонкой на руках. Собака дышала часто, высовывала язык. Соседка смотрела в телефон, не глядя шагнула в кабинку.

- Здравствуйте.

Она даже не подняла головы. Лифт поехал вниз. На первом этаже соседка вышла первой, не обернувшись. Болонка тявкнула на прощание, но хозяйка так и не посмотрела на Алексея. Обычно она здоровалась. Или нет. Алексей попытался вспомнить и понял, что не помнит. Может, всегда так было. Может, он просто не замечал.

В метро было людно. Час пик. Алексея толкали со всех сторон, задевали сумками, наступали на ноги. Он пытался поймать чей-то взгляд, чтобы хоть кто-то намекнуть на аккуратность. Тщетно. Мужчина в деловом костюме наступил на кроссовок, даже не обернулся. Девушка с рюкзаком задела локтем, продолжая смотреть в телефон. Парень в наушниках сделал шаг назад, пропуская кого-то, словно за ним не было никого. Налетел на Алексея, никак не отреагировав.

Алексей вжался в угол вагона, смотрел на лица. Десятки лиц. Все смотрели в телефоны, в пол, в никуда. Никто не смотрел друг на друга. Никто не смотрел на него. Те немногие взгляды, что все же бросались в его сторону, проходили насквозь, будто его и нет.

Он поднес руку к лицу, усомнившись в реальности. Рука была обычная, настоящая. Пять пальцев, ногти, родинка на запястье. Он пошевелил пальцами. Но взгляд сквозил мимо нее, как сквозь стекло. Бред.

На работе было то же самое. Алексей вошел в офис, прошел мимо секретарши. Она печатала, глядя в монитор, пальцы летали по клавиатуре.

- Доброе утро, Оксан, - сказал Алексей, проходя мимо.

Она не ответила. Даже головы не подняла, продолжая увлеченно что-то печатать. Алексей постоял пару секунд возле ее стола, потом пошел дальше.

Коллега Коля сидел за соседним столом, уткнувшись в экран телефона, что-то выискивая среди сотен фотографий. Монитор его компьютера бросал потусторонний мертвенный отсвет на его лицо. Алексей сел, включил свой компьютер. Коля не обернулся, не сказал «привет». Просто сидел и пялился в мелькающие иконки фотографий на телефоне.

Мимо прошел начальник, Иван Петрович, с телефоном у уха. Говорил о чем-то громко, жестикулировал свободной рукой. Посмотрел сквозь Алексея, даже не моргнув, и скрылся в своем кабинете.

Алексей обвел взглядом окружающих. Никому до него не было дело, никто его на замечал. Он сидел и смотрел на свои руки, лежащие на столе, готовые начать работу. Но пальцы не двигались.

Позже, в столовой, было шумно. Люди стояли в очереди с подносами, что-то обсуждали, смеялись, переговаривались. Алексей взял суп, пюре с котлетой, компот. Свободный столик был только в углу, у окна. Он сел напротив какого-то парня из соседнего отдела. Кажется, Сергей, или Олег, они виделись пару раз в курилке. Парень сидел упершись локтями в стол, лишь иногда, не глядя отправляя ложку картошки в рот, все его внимание поглотил экран телефона.

Алексей смотрел на него. Парень ел и смотрел в телефон. Одновременно. Механически закидывал в рот пюре, проглатывал, не жуя, и самозабвенно листая ленту.

- Как выходные? - спросил Алексей, просто чтобы проверить.

Парень не отреагировал. Даже не дернулся. Он вообще не слышал. Или не считал нужным слышать. Алексей сидел напротив живого человека, в метре от него, и ел в полной тишине. Потом парень достал наушники, воткнул в уши, и стена стала еще толще.

Алексей быстро доел, отнес поднос и вернулся обратно в офис. Проходя мимо стоящих у окна коллег, он замедлил шаг. Они стояли тесной группой, что-то обсуждали, смеялись над чьей-то шуткой. Алексей прошел в двух шагах от них. Никто не повернул головы. Он словно был пустым местом.

Он ускорил шаг, нырнул в туалет, тут же бросившись к зеркалу. Отражение было на месте. Все то же. Он видел себя. Уставшее лицо, мешки под глазами, трехдневная щетина. Обычный мужик тридцати с хвостиком. Вполне себе плотный, осязаемый. Но другие его словно не видели. Или это ему только казалось?

Он проработал до конца дня. Считал цифры, сверял отчеты, отправлял письма. Никто не зашел, не позвонил, не написал в мессенджере. К концу дня он уже не проверял заметят его или нет. Просто делал свою работу и ждал, когда можно будет уйти домой.

Выходя из офиса, он столкнулся с уборщицей. Пожилая женщина в синем халате мыла пол в коридоре. Алексей обошел ведро, сказал: «Извините». Она подняла голову, посмотрела на него. На секунду их взгляды встретились. Потом она опустила глаза и продолжила тереть шваброй плитку. Она его видела. Точно видела. Но ей было все равно.

В метро было уже не так людно. Алексей ехал, прислонившись к двери, смотрел на туннель за стеклом. Черная пустота, мелькающие огни, и его собственное отражение поверх всего этого. Прозрачное лицо на фоне вечерней темноты.

Дома, в лифте его нагнала та же утренняя соседка с болонкой, протискиваясь в уже закрывающиеся двери. Собака тявкнула. Соседка посмотрела на Алексея. Прямо в глаза. Он замер.

- Ой, здравствуйте! - сказала она. - А вы не подскажете, который час? У меня телефон разрядился.

Алексей смотрел на нее, не веря. Она его видела. Она с ним заговорила. Она смотрела прямо в глаза.

- Семь, - сказал он хрипло. - Без десяти семь.

- Спасибо большое! - улыбнулась она. - А то ко мне сестра должна приехать, вот думаю, не опоздала ли.

Лифт остановился на четвертом. Соседка вышла, помахала рукой:

- Хорошего вечера!

Двери закрылись. Алексей поехал дальше, на седьмой. Стоял и смотрел на цифры, сменяющие друг друга. Пятый, шестой, седьмой.

Она его видела. С ним заговорили. Значит, не мир перестал его замечать. Значит, дело в нем самом. Это он перестал замечать мир. Это он смотрел на людей как на пустое место, и они отвечали ему тем же. Это он сам сделал себя невидимым, потому что внутри него никого не было, чтобы смотреть наружу.

Алексей зашел в квартиру. Закрыл дверь. Прошел в комнату, сел на диван. В темноте горели только окна соседнего дома. Потом перевел взгляд на свои руки. Они лежали на коленях, безвольные, тяжелые. Он не прозрачный. Он просто пустой. И это хуже. Потому что пустоту не замечают даже тогда, когда смотрят прямо на нее. Можно смотреть сквозь пустоту и видеть то, что за ней. Пустота не задерживает взгляд. Не отражает свет. Не дает опоры.

Он снова посмотрел в окно. Отражение все еще было там. Смотрело на него пустыми глазами.

- Кто ты? - спросил Алексей шепотом.

Отражение не ответило. Только пошевелило губами, повторяя вопрос.

14. «Серая плесень»

В художественной мастерской пахло скипидаром, пылью и чем-то кислым, будто где-то за батареей давно сдохла мышь. Кирилл стоял у мольберта с чистой кистью в руке и смотрел на пустой холст. Идеально белый, чистый холст, загрунтованный еще полгода назад, белизна которого давила на глаза.

Полгода. За полгода он не написал ни одной картины. Каждый день он проводил в мастерской день и ночь, смотрел на холст и не мог начать. Оно просто не приходило. Вдохновение, импульс, муза - как бы оно не называлось, но вот уже полгода ничего.

Он опустил кисть, посмотрел на свои руки. Пальцы в засохшей краске, после очередной попытки намешать палитру, как он делал это прежде, ловя настрой. Тщетно. И вдруг заметил под ногтем указательного пальца что-то серое. Краска, подумал он. Обычная краска.

Попробовал стереть - не вышло. Поднес руку к свету, присмотрелся. Серое пятно неестественно пепельного цвета. Оно не блестело, не отсвечивало, а матово темнело под ногтем, будто въелось в кожу. И чуть-чуть, на грани видимости, пушилось.

“Надо просто начать работать,” - подумал Кирилл, отворачиваясь от руки. - “И все пройдет. Все проблемы от нерешительности.”

Он сел за стол, налил остывший кофе из чашки, отхлебнул. Кофе был горький и противный, но он пил, потому что надо было чем-то занять себя. Он так и не смог начать рисовать сегодня. Вечером снова посмотрел на руку. Пятно никуда не делось. Оно смотрело на него серым глазом из-под ногтя.

Через неделю пятен было пять. Кирилл сидел за все тем же столом, пил остывший кофе, такой же как и неделю назад, и смотрел на свои пальцы. Под каждым ногтем теперь темнела серая кайма. Он пытался соскрести ее ножницами, пилкой, даже лезвием - бесполезно. Краска, если это была она, въелась в кожу, жила там, дышала.

Он думал, что это грибок. Купил в аптеке мазь, мазал три раза в день. Результата не последовало. Пятна продолжали расти. Не просто расти. Тонкие, едва видимые нити протянулись через все пальцы, образуя небольшое созвездие мелких пятен на ладони и запястье. Они были слегка влажные, холодные на ощупь. Кирилл трогал их пальцем и чувствовал, как под кожей что-то шевелится. Не больно, не страшно - странно. Как будто его тело переставало быть его телом.

Долго не мог решиться выйти из мастерской, считая что так он окончательно потеряет настрой, которого и без того не было. Все же, он обратился к врачу. Почти час просидел в очереди поликлиники. Терапевт, женщина в годах, с усталыми глазами, посмотрела на его руки, пожала плечами.

- Грибок? - спросила она неуверенно. - Сдайте анализы.

Он сдал. Через три дня пришел за результатами. К тому времени пятна стали крупнее, насыщеннее, а тонкие нити добрались до локтя. Врач смотрела в бумажку и хмурилась.

- Анализы в норме, - сказала она. - Никаких грибков, никаких инфекций. Не знаю, что это. Обратитесь к дерматологу. Или психологу. Психосоматика может проявляться подобным образом.

Кирилл забрал справку, вышел из поликлиники. На улице было серо, уныло и моросил дождь. Он подставил руки под капли - пятна на запястьях стали темнеть быстрее, словно впитывали влагу.

Дома он разделся, встал перед зеркалом. Плесень уже поднималась выше локтя. Серые, бархатистые островки на бледной коже. Они были почти красивыми, если смотреть как на узор, как на рисунок. Но это был не рисунок. Это было что-то другое. Это как вдохновение, порыв к творчеству, полет фантазии, но с обратным знаком.

Кирилл поднес ладонь, покрытую серыми пятнами к лицу и втянул носом воздух. От кожи пахло сыростью, подвалом, старыми вещами, которые долго лежали в темном и влажном месте. Он бросился в душ, тер себя мочалкой с мылом, тер до красноты, расцарапав кожу. Вода стекала серая, словно в краске, но запах не уходил. Как и пятна. Он вылез, вытерся, понюхал снова. Запах ударил в нос. Теперь он чувствовал его постоянно.

Рисовать он все так же не мог. Холст стояли напротив окна, белый, чистый, нетронутый, словно насмехаясь над Кириллом. Кисти засохли в банке, краски затянулись пленкой. Он подходил к мольберту, брал кисть, смотрел на холст и чувствовал только пустоту. Внутри не было ничего. Ни злости, ни отчаяния, ни даже скуки. Просто пустота. Словно эти серые пятна забрались к нему в мысли и принялись покрывать их, как его кожу. И чем дольше он стоял так, тем быстрее росли эти пятна. Как те, что поглощали его мысли, так и те, что расползались по коже.

Ночью он не спал. Сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на свои руки в тусклом ночном свете. Луна светила в окно, заливала комнату мягким голубоватым сиянием. Руки Кирилла были покрыты пятнами почти до локтей - серыми, бархатистыми, с синеватым отливом. Словно плесень. Она переливалась на свету, как живая.

“Как гниль на благородном сыре,” - мелькнула мысль. И вдруг захотел нарисовать это. Свои руки, покрытые плесенью, в лунном свете. Красиво же. Страшно, но красиво.

Он бросился к мольберту, схватил кисть, обмакнул в краску, поднес к холсту… и замер. Рука с кистью застыла в воздухе. Неспособная пошевелиться. Внутри было пусто. Ни образа, ни чувства, ни желания. Только серая, вязкая тишина, медленно заполняемая тонкими нитями серой плесени.

Он бросил кисть в банку и поплелся обратно в кровать. Лег, уставившись в потолок. Там, в углу, было маленькое серое пятно. Раньше его не было. Плесень. Ему показалось, что оно шевельнулось. Он так и продолжал лежать, глядя на это крошечное пятно на потолке.

Несколько дней спустя Кирилл перестал выходить из дома. Шторы были задернуты плотно, даже днем в комнате царил полумрак. Пахло сыростью и тленом. Теперь этот запах пропитал все: одежду, постель, стены. Кирилл сидел в углу комнаты, обхватив колени руками, и смотрел перед собой.

Плесень покрыла все тело. Руки, ноги, грудь, шею. Она подбиралась и к лицу. На скулах уже проступили серые пятна, под глазами темнели бархатистые круги. Он не брился уже неделю, и в щетине тоже росло что-то серое, пушистое, влажное.

Он смотрел на чистый холст, не отводя от него взгляда. По стене, от того места, где он сидел, расходились серые разводы. Плесень перекинулась на обои. Она росла стремительно, пульсировала, жила своей жизнью, ежеминутно захватывая все новые территории. От него, как лучи, тянулись узоры. Причудливые, ветвистые, почти красивые. Грибница разрасталась по всей комнате.

Кирилл чувствовал, как она продолжает свое распространение. Она была частью его. Его продолжением. Он не ощущал холода. Не не ощущал страха. Не ощущал ничего.

Он закрыл глаза. Плесень покрыла его веки. Серая, мягкая, теплая. Губы слиплись, на них тоже росло что-то серое и пушистое. Он хотел открыть рот, чтобы вздохнуть, но плесень была уже там, внутри, заполняя все.

В комнате было темно. Только редкие блики от уличных фонарей пробивались сквозь шторы, выхватывали из темноты фигуру в углу. Фигуру, полностью покрытую серым налетом. Она сидела, обхватив колени, и от нее по стене расходились узоры плесени, как крылья огромной птицы. Как застывший мертвый свет. Фигура уже не дышала. Или дышала, но так медленно, что это было незаметно. Она стал частью стены. Частью сырости. Частью тишины.

15. «Наблюдатель»

Небо переливалось багровыми и лиловыми оттенками, какие бывают только на дешевых постерах или в грезах наркоманов. Где-то далеко, на окраине города, гремели взрывы, полыхали пожары, раздавались хлопки выстрелов. Ветер доносил обрывки сирен, крики, гул хаоса. Все это звучало приглушенно, будто через вату или поток воды.

Лев сидел на кухне лишь в трусах и майке, обхватив ладонями кружку с растворимым кофе, и смотрел в окно. На лице не было ничего. Ни страха, ни любопытства, ни даже скуки. Просто лицо человека, который ждет, чего-то, чего не знает сам.

На столе лежал телефон, исправно выдавая одно сообщение за другим, короткими вибрациями. Звук лев отключил, поскольку слушать одну и ту же мелодию из раза в раз уже устал. На экране, оповещения о сотни пропущенных: мама, друзья, коллеги, какой-то незнакомый номер, звонивший двадцать три раза подряд. Последнее сообщение от лучшего друга висело непрочитанным:

«Лев, блять, ты где??? Они повсюду!!! Уходи из города!!!»

Лев не спешил его читать. Не было смысла. Он видел все своими глазами. Бежать было некуда. Потом телефон пискнул и погас. Лев бросил на него взгляд и больше не трогал.

Он отхлебнул кофе. Пар от кружки поднимался к лицу, щекотал ноздри. Кофе был дешевый, гранулированный, пах чем-то пережженным, напоминающим больше запах тлеющей сигареты, чем кофейных зерен. Лев пил его уже лет пять, каждое утро, и давно перестал замечать вкус.

За окном фиолетово-лиловое небо дрогнуло. По нему прошла волна, как рябь по воде, только вверх ногами. Где-то совсем близко раздался крик ужаса. Много людей, хором, как на стадионе. Затем резкая тишина. Лев сделал еще глоток.

“Кофе кончится через пару дней,” - подумал он. - “Надо будет сходить в магазин. Хотя какой теперь магазин?”

Он посмотрел на пачку, стоящую на столе. Там оставалось чуть на дне, может, на пару кружек. Потом все. Он перевел взгляд назад в окно. Фиолетовое небо пульсировало, как живое. В его глубинах проступали очертания чего-то нечеловеческого: глаза, морды, щупальца, что-то, для чего в человеческом языке не было слов. Что-то, от чего мозг должен был плавиться, сворачиваться, вытекать через уши. Но Лев смотрел на небо. Ему было не интересно. Он просто смотрел.

Вспомнил вчерашний день. Или позавчерашний. Время спуталось. Тогда, кажется, все и началось. Люди бежали по улице, машины горели, из окон выкидывали вещи, кто-то стрелял. Он стоял у окна и смотрел на охватившую город панику. Потом лег спать. Утром встал, сварил кофе. Все как всегда. Только небо теперь фиолетовое.

Гул усилился. Стены начали мелко вибрировать. Кружка на столе задрожала, кофе расплескался, теплые капли упали на стол. Лев поморщился - его и так мало осталось, а тут это. Стекла задребезжали, запели на высокой ноте. В ту же секунду сверху, снизу, сбоку, из всех квартир разом, донеслись крики. Паника. Топот. Кто-то выбежал в подъезд, заорал, захлопал дверями. Этажом выше захлопнулась дверь, потом раздался крик. Короткий, страшный. И тишина.

Лев поднес кружку к губам. Кофе остыл. Отдавал горечью. Нехотя он поставил кружку обратно. Гул стал невыносимым. Не по громкости - по тональности. Он проникал в кости, в зубы, в мозг. Вибрация была такой, что, казалось, сейчас парень рассыплется на атомы.

Лев не затыкал уши. Он просто смотрел в окно. Фиолетовое небо потекло. Как акварель под дождем. Краски поплыли, смешались, и в этом потоке проступило Оно. Сущность. Та, чье присутствие сводило с ума миллионы. Она заполнила собой все пространство обзора. Не было неба, не было домов, не было земли. Только Оно. Переливчатое, бесконечное, древнее. Оно смотрело на Льва. Не глазами. Самим своим присутствием. Но это присутствие было плотнее, чем все, что Лев когда-либо чувствовал. Оно давило. Проникало. Считывало.

В этот момент Лев должен был сойти с ума. Упасть на колени, молиться, выть, рвать на себе волосы, терять рассудок. Так поступали все. Так устроен человек. Но Лев сидел на табуретке в трусах и майке, смотрел на Незримый Ужас, воплощение древнего хтонического хаоса, и... не чувствовал ничего.

Абсолютно ничего. Не было страха. Не было трепета. Не было даже любопытства. Внутри была та же пустота, что и всегда. Та же серая, вязкая, бесконечная пустота, с которой он просыпался каждое утро последние... Месяцы? Годы? Он уже не помнил.

Сущность смотрела в него. Проникала в его разум, в его душу, в самое сокровенное. И находила там... пустоту. Ни надежды. Ни отчаяния. Ни любви. Ни ненависти. Ни желания жить. Ни желания умереть. Просто серый, бесконечный, абсолютный ноль.

Сущность зависла. Для нее это мгновение длилось вечность. Она, питающаяся эмоциями, ужасом, надеждой, отчаянием - всем, чем живут люди, - впервые за миллиарды лет встретила существо, внутри которого ничего не было. Пустой сосуд. Выжженная земля. Нуль.

Она не понимала. Она изучала. Она пыталась найти хоть что-то - крошку страха, искру интереса, намек на ненависть. Ничего. Только усталость. Только безразличие.

Сущность отпрянула. Не потому что испугалась. Не из добрых побуждений. А потому что здесь нечем поживиться. Пустота неинтересна даже древнему хаосу. Потому что пустоту нельзя съесть. Ею нельзя утолить свой голод. Можно только пройти мимо.

Она медленно отступила от окна. Небо стало светлеть, возвращаться к обычному серому цвету. Гул стихал, вибрация прекратилась. Крики за окнами тоже затихли - то ли все умерли, то ли просто успокоились.

Лев сидел и смотрел, как уходит Сущность. Он не заметил момента, когда она исчезла. Просто в какой-то момент фиолетового неба не стало, а вместо него за окном висела обычная серая муть, как перед дождем.

Он потянулся к кружке. Кофе совсем остыл. Горькая вода комнатной температуры. Лев поморщился, поставил кружку. Встал. Ноги слушались плохо, затекли от долгого сидения. Пошел к чайнику, налил воды, поставил на огонь. Чайник зашумел, заворчал, начал нагреваться.

Лев посмотрел на телефон. Тот лежал на столе мертвым кирпичом, с разряженным аккумулятором. Пожав плечами, Лев взял с подоконника зарядное устройство и подключил телефон к розетке. Экран засветился, заряд пошел. Там ожидают сотни пропущенных. Сотни сообщений. Все это подождет. Удивительно, что электричество еще есть. Как и газ.

Чайник пронзительно засвистел. Лев выключил газ, залил кипяток в кружку, насыпал две ложки растворимого, размешал. Осталась одна порция. Пар снова пошел в лицо, теплый, привычный. Он сел обратно к окну. Обхватил кружку ладонями, согревая остывшие пальцы. Взгляд скользнул на улицу.

Там было тихо. Не мертвая тишина - просто тихо. Как бывает ранним утром в воскресенье, когда все еще спят. Ни криков, ни сирен, ни взрывов. Только ветер шевелит листву на деревьях, которые каким-то чудом уцелели.

Может, ничего и не было? Может, ему просто показалось? Лев пожал плечами. Отхлебнул кофе. Горячий. Обжигает горло. Хорошо.

Он сидел и смотрел в окно на пустую улицу. Где-то там, за горизонтом, возможно, все еще длился апокалипсис. Люди умирали, чудовища пировали, мир рушился.

16. «Режим энергосбережения»

Утром Андрей проснулся от странного ощущения, будто в затылке пульсирует что-то маленькое и горячее. Он полежал с минуту, глядя в потолок, потом встал и поплелся в ванную.

Зеркало показало привычное лицо: мешки под глазами, трехдневная щетина, спутанные волосы. Он уже хотел отвернуться, но краем глаза заметил какой-то красный отблеск. На затылке. Повернул голову, задрал волосы. Не видно. Покрутившись так и сяк, он так и не увидел.

И тут пришло озарение. Схватив телефон он развернулся спиной к зеркалу, задрал волосы на затылке и направил фронтальную камеру на отражение. Из зеркала на него смотрел крошечный светодиод. Маленький, яркий, он горел ровным красным светом, а рядом, прямо на коже, светились цифры: 15%.

Андрей моргнул. Протер глаза. Посмотрел снова. Цифры изменились: 14%.

- Что за херня, - сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, как у проснувшегося робота.

Он потянулся рукой к затылку. Пальцы нащупали что-то - небольшой разъем, как на телефоне, холодный, металлический, окруженный теплой кожей. Андрей отдернул руку, как ужаленный.

Сердце заколотилось. Он снова посмотрел в зеркало. Цифры неумолимо вели отсчет.

13%.

“Это сон. Это точно гребаный сон.”

Но это был не сон. Андрей стоял босыми ногами на холодном кафеле, чувствовал запах зубной пасты и слышал, как за стеной у соседей шумит вода. Все было слишком реально для сна.

- Надо найти розетку, - сказал он себе. - Надо срочно найти розетку.

Он выбежал из ванной, с этой бредовой мыслью, заметался по квартире. Вот розетка на кухне, он присел, схватил зарядник телефона, попытался подключить. Ничего. Он не техника. Он что-то другое. Провода не работали.

12%.

Андрей посмотрел на часы. Восемь утра. Ему надо на работу. Надо ехать в метро, сидеть в офисе, делать задачи. Но как, если он сейчас вырубится? Выключится, как разряженный телефон.

Он натянул свитер с капюшоном, накинул капюшон на голову, затянул шнурки, чтобы скрыть проклятый огонек. Взял рюкзак, вышел из квартиры.

11%.

- Твою мать, - выдохнул он.

На улице было серо, моросил дождь. Андрей шел к метро, и каждый шаг давался тяжелее обычного. Ноги будто налились свинцом. Мысли ворочались медленно, как мокрые мухи.

В метро было людно. Час пик. Андрей втиснулся в вагон, встал у двери, натянул капюшон пониже. Люди толкались, читали телефоны, смотрели в пол. Но некоторые косились на него. Один парень, словно нарочно, дернул подругу за рукав. Девушка обернулась, захихикала. Андрей сжал зубы. Ему казалось, что они видели свет. Видели, как мигает красное у него под капюшоном.

10%.

В офисе было душно. Андрей прошел к своему столу, сел, включил компьютер. Коллега Коля сидел рядом, уткнувшись в монитор.

- Здаров, - бросил Николай, не поворачиваясь.

- Ага, - ответил Андрей. Голос прозвучал глухо, словно издалека.

Он уставился в экран. Нужно было дописать отчет, простую таблицу, которую он за час набросал бы в обычном состоянии. Но сейчас цифры плыли перед глазами. Он смотрел на ячейки, но везде видел лишь убывающие проценты. Мысли приходили медленно, с трудом, будто их тащили в гору на веревке.

9%.

- Андрюх, - позвал Коля. - Ты че как зомби? Нормально все?

Андрей повернул голову. Коля смотрел на него странно, чуть испуганно. Наверное, лицо было белое, как мел. Или он тоже заметил цифры?

- Нормально, - выдавил Андрей. - Просто не выспался.

Он отвернулся обратно к монитору. Цифры мелькали перед глазами, виделись во всем.

8%.

Вышедший из кабинета начальник, хлопнул в ладоши:

- Народ, планерка через пять минут, собираемся в переговорной!

Все зашевелились, засобирались. Андрей встал вместе со всеми, побрел в переговорную. Ноги еле двигались, он чувствовал, как тяжелеет тело, как немеют пальцы.

7%

В переговорной было как всегда светло, пахло маркерами, бумагой и кофе. Все сели. Начальник начал говорить. О планах, задачах, сроках, трудностях, которые надо преодолеть. Андрей смотрел на то, как шевелятся его губы, но звук уплывал. Слова превращались в гул, как в консервной банке, и теряли всякий смысл. В ушах шумело, перед глазами поплыли круги.

6%.

Начальник что-то спросил у него. Андрей не понял. Все повернулись, смотрели. Он открыл рот, но вместо слов вырвалось только невнятное мычание.

- Андрей, ты где? - нахмурился начальник. - Ты слушаешь вообще?

5%.

Андрей встал. Резко, опрокинув стул. Все уставились на него, как на сумасшедшего.

- Мне надо выйти, - сказал он. Голос был чужой, механический. - Срочно.

Он поковылял к двери, спотыкаясь, задевая стулья. За спиной слышались голоса: «Что с ним?», «Вызвать скорую?», «Да просто переработал». Он не оборачивался.

4%.

Коридор. Лифт. Улица.

3%.

Андрей шел, шатаясь, держась за стены домов. Люди обходили его стороной, кто-то оглядывался, кто-то переходил на другую сторону улицы. Он видел их лица, но не мог различить черт. Все было как в тумане.

2%.

Андрей добрел до парка, рухнул на скамейку, откинулся. Солнце светило в глаза - теплое, ласковое. Рядом бегали дети, смеялись, кидались листвой. Собака носилась за мячиком. Какая-то женщина ела мороженое на соседней скамейке.

Андрей смотрел на все это и чувствовал, как силы покидают его окончательно. Не боль, не страх - просто тяжесть, которая уходит, оставляя пустоту.

1%.

Красный огонек на затылке мигнул в последний раз и погас. Андрей продолжал сидеть с открытыми глазами. Солнце светило в зрачки, но они не сужались. Ветер шевелил волосы, ласкал кожу, но он этого не чувствовал. Рядом смеялись дети, но их звук не достигал его ушей. Внутри было пусто.

Не умер - просто отключился. Как ноутбук, у которого села батарея. Все процессы остановились, экран погас, вентиляторы затихли. Корпус еще теплый, но внутри ничего.

Солнце катилось к горизонту, тени становились длиннее. А на скамейке сидела фигура с открытыми глазами, смотрела в никуда и ждала. Ждала, когда кто-нибудь догадается подключить зарядку. Нажать кнопку включения. Перезагрузить. Ждала весь день, но никто не подошел.

17. «Кот»

Дождь лил как из ведра. Холодные капли попадали за шиворот, стекали по спине, заставляли ежиться и ускорять шаг. Женя шел от магазина с пакетом, в котором лежали хлеб, молоко, пачка дешевых сигарет и два доширака. Стандартный набор для человека, которому не для кого готовить.

Он уже почти дошел до подъезда, когда услышал этот звук. Сначала подумал, что показалось. Дождь шумит, ветер воет, всякое случается. Но звук повторился. Отчаянный, громкий, требовательный писк, перекрывающий шум непогоды.

Женя поднял взгляд. На скамье возле подъезда, сидел котенок. Маленький, мокрый, грязный - комок серой шерсти, который когда-то был рыжим, а теперь превратился в нечто жуткое, торчащее во все стороны сосульками. Он дрожал так сильно, что, казалось, сейчас развалится на части.

Увидев Женю, котенок заорал. Не мяукнул, не пискнул - именно заорал. Во всю глотку, отчаянно, как будто от этого зависела его жизнь. А она и вправду зависела. И Женя остановился. Стоял под дождем, с пакетом в руке, и смотрел на котенка. Котенок смотрел на Женю. И орал.

Парень хотел пройти мимо. Хотел отвернуться, отодвинуть, чтобы не мешался. И не орал. Откуда он вообще взялся, черт его дери. Женя вздохнул. Вода уже насквозь промочила кроссовки, ноги противно хлюпали в мокрых носках. Надо было заходить в подъезд, домой, в тепло. Но котенок орал.

“Если я его здесь оставлю, он просто сдохнет,” - подумал Женя. - “А мне-то какое дело? Это вообще не моя забота. Но если я его оставлю, я буду знать, что он сдох. И сдох из-за меня. Бред. Ну что за дерьмо?”

Женя поморщился, достал ключи, открыл дверь подъезда. Зашел. В подъезде пахло сыростью и канализацией. Парень поднялся на свой этаж, открыл квартиру, вошел. Стоял посреди прихожей, он не знал, что делать дальше.

Он аккуратно опустил руки, выпуская из них грязный, притихший комок шерсти, поставил на пол. Тот сразу метнулся под тумбочку в прихожей и забился в самый дальний угол. Только глаза горели в темноте - два желтых огонька.

Женя снял мокрую куртку, разулся, прошел на кухню. Поставил пакет на стол, достал сигареты, закурил прямо на кухне, открыв форточку. Смотрел в окно на дождь и думал о том, что только что притащил в дом живое существо.

- И что мне с тобой делать? - спросил он вслух.

В ответ - тишина. Только глаза светятся в темноте. Женя вспомнил, что коты, кажется, едят. У него было молоко. Он налил в блюдце, поставил на пол у тумбочки. Отошел, сел на табуретку и стал смотреть, выпуская клубы дыма.

Котенок не выходил. Сидел в темноте и смотрел на блюдце голодными глазами, но не двигался.

- Дело твое, - сказал Женя.

Парень затушил сигарету, перебрался в комнату и лег на диван, включив телевизор. За стеной что-то шуршало - то ли мыши, то ли соседи. Дождь барабанил по стеклу. Где-то далеко сигналила машина. Мерно бормотал ведущий какого-то шоу. Женя закрыл глаза. В голове было пусто. Как всегда.

Ночью он проснулся от того, что по его ноге кто-то ходил. Маленькие лапки переступали, как иголочки, осторожно, пробуя каждый сантиметр. Вонзались в кожу. Женя замер. Не дышал. Котенок забрался на диван, долго топтался у его ног, выбирая место. Потом медленно, осторожно подошел ближе, свернулся клубочком у Жени в ногах и засопел. Теплый комок. Маленький, живой, доверчивый.

Женя боялся пошевелиться. Лежал, чувствуя это тепло, и в груди что-то шевельнулось. Не пустота. Что-то другое. Беспокойство. За этого котенка. За то, чтобы не раздавить его во сне. За то, чтобы он не упал с дивана. За то, чтобы ему было тепло.

Впервые за долгое время Женя чувствовал не пустоту, а что-то настоящее. Маленькое, теплое, живое. Он уснул, так и не решившись пошевелиться.

Утром, когда он открыл глаза, увидел прямо перед собой два желтых глаза. Котенок сидел у его лица и смотрел. Не орал, не просил - просто смотрел. Взгляд был спокойный, уверенный, даже наглый.

“Ты меня взял. Ты за меня отвечаешь. Я здесь живу.”

Женя смотрел в ответ. И вдруг понял, что ему надо встать. Не потому что надо на работу. Не потому что надо жить дальше. А потому что этот наглый комок ждет завтрак.

Он встал. Котенок спрыгнул с дивана и побежал на кухню, уверенно, как будто всю жизнь здесь жил. У тумбочки в прихожей он остановился, понюхал вчерашнее блюдце с молоком, брезгливо отвернулся и посмотрел на Женю с укором.

- Понял, - сказал Женя. - Молоко не катит.

Он быстро оделся, сбегал в магазин, вернулся с пакетом нормального корма - маленькие паучи влажного корма, баночки с паштетом, мешок сушки. Котенок уже крутился под ногами, терся о щиколотки, урчал, как трактор, и цеплялся за штанину когтями, пытаясь достать до пакета.

Женя открыл банку, выложил паштет в миску. Котенок набросился, жадничая, чавкая, урча на каждый кусок. Ел так, будто не ел неделю, хотя, возможно, так и было. Женя сел на табуретку рядом и смотрел, как он ест.

В голове была тишина. Не та, гнетущая, от которой хочется выть. А просто тишина. Спокойная. Никаких мыслей о бессмысленности, никакой тоски, никаких вопросов «зачем все это». Был только этот рыжий комок, который сметал корм, как ураган, и довольно урчал на весь дом.

Котенок доел. Вылизал миску так, что она стала блестеть. Потом подошел к Жене, запрыгнул на колени, свернулся клубочком и замурчал. Громко, с вибрацией, как маленький моторчик.

Женя сидел на кухне, с котом на коленях, и гладил его по спинке. Шерсть была мягкая, теплая. Мурчание отдавалось в ладони, поднималось выше, в грудь, заполняя пустоты.

За окном было серое небо. Моросил дождь. Все как всегда. Но в груди что-то изменилось. Не счастье. Нет. Он не был счастлив. Но теперь было ради кого вставать по утрам. Ради кого выходить в магазин. Ради кого открывать банки и мыть миски. Ради кого жить дальше.

Котенок спал у него на коленях, доверчиво подставляя пузо. Женя гладил его и впервые за долгое время не думал о смерти. Не думал о пустоте. Не думал о том, зачем все это. Он просто гладил кота. А кот мурчал. И этого было достаточно.

18. «Он-лайн»

В комнате было темно, только монитор светил теплым, почти живым светом. Глубокая ночь, час, когда нормальные люди спят. А те, кто не в состоянии уснуть, сидят в интернете в поисках хоть какой-то жизни.

Он ввалился в комнату, бросил рюкзак на пол. Уставший, запыхавшийся, едва не пропустивший самое важное в своей жизни. Плюхнулся в кресло, поджал ноги и уставился на экран.

Она была там. Как всегда. Яркие волосы, зеленые, блестящие в свете ламп. Большие карие глаза, которые смотрели прямо в душу. Улыбка, от которой на сердце всякий раз становилось тепло.

- Всем привет! - пропела она, помахав рукой. - С вами снова я, и сегодня у нас будет чудесная ночь!

Чат расцвел приветствиями. Одно сообщение за другим, смайлики, лайки. Он не писал. Лишь смотрел. На лице впервые за долгое время появилась тень улыбки. Она играла в какую-то игру, комментировала, шутила, что-то иногда пела. Порой останавливалась, читала сообщения, комментировала донаты, благодарила, посылала воздушные поцелуи. Живая. Настоящая.

Он смотрел уже третий час. Руки затекли, глаза болели, но он не мог оторваться. Она была единственным цветным пятном в его серой жизни. В какой-то момент он решился. Навел мышку на поле для сообщений, напечатал. Потом стер. Напечатал снова. Замер. Пальцы дрожали.

Он нажал «Отправить». Вместе с донатом - небольшая сумма, но для него значительная. На экране она читала сообщения. Дошла до его ника. Улыбнулась.

- Ого, - сказала она. - Спасибо за донат, мой хороший! - Она прочитала его сообщение вслух: - «Ты - единственное, что я чувствую».

В комнате повисла тишина. Только ее голос из колонок.

- Ой, - сказала она тихо, почти растерянно. - Какие теплые слова... Спасибо тебе большое. Обнимаю тебя, милый! - Она прижала руки к груди, потом раскинула их, как будто обнимала весь мир. - Ты не один. Мы все здесь, с тобой. Помни это.

Он улыбнулся. Широко, искренне. В груди что-то екнуло, забилось, ожило. Он жив. Он есть. Его видят.

Так было уже полгода. Каждый вечер он возвращался домой, садился в кресло и включал ее стрим. Она начинала ровно в двадцать три ноль-ноль. Никогда не опаздывала. Всегда была там, всегда одинаковая и такая разная. Всегда в хорошем настроении, в новых образах или в старых, но всегда живая. Он отправлял донаты каждый день. Иногда с текстом, иногда просто так, чтобы увидеть, как она произносит его ник. Она его помнила. Иногда, когда он заходил в чат, она говорила:

- О, привет, мой постоянный! Рада тебя видеть!

И он был счастлив. Он знал о ней все. Что ее на самом деле зовут Алина. Что у нее есть кот Сема, белый и толстый. Что она любит мятный чай и ненавидит дождь, потому что из-за него у нее болит голова. Знал когда у нее день рождения. Она была для него реальнее, чем соседи за стеной, которых он не видел месяцами. Реальнее, чем родственники, которым он давно не звонил. Реальнее всего на свете.

Однажды ночью, когда он отправил донат с признанием, что-то вроде «ты делаешь мою жизнь не такой пустой», она замолчала на секунду. Прочитала. Посмотрела в камеру. Не улыбалась.

- Знаешь, - сказала она тихо, почти серьезно, - иногда мне кажется, что ты - единственное, что держит меня в этом мире. Спасибо, что ты есть.

У него перехватило дыхание. Он смотрел в экран и чувствовал связь. Настоящую, живую, через тысячи километров, через экран, через шум пикселей. Он не один. Время шло. Дни. Недели. Месяцы. Он потерял счет. Важно было только одно: каждый вечер, ровно в двадцать три ноль-ноль, она появлялась на экране. И он уже ждал.

Этим вечером все было как обычно. Она играла, пела, шутила. Он сидел в кресле, смотрел. Тело уже затекло, глаза болели сильнее обычного. Он пошевелился, окинул взглядом темную комнату. Встал и потянулся. Ноги слушались плохо из-за того что долго не двигался.

Он подошел к балконной двери, толкнул ее. Вышел. Холодный воздух ударил в лицо. Пахло гарью и… мертвечиной, гнилью, концом. Он поднял глаза и взглянул на город. Города не было.

Там, где еще должны были светиться окна, шуметь машины, бегать люди, теперь простирались руины. Остовы домов, черные скелеты, пожарные пламенем и торчащие в небо гнилыми зубами. Обгоревшие машины, застрявшие в вечной аварии. Тишина. Мертвая, абсолютная тишина, в которой не было ни звука.

Небо было черным. Ни звезд, ни луны. Только тьма, густая, как смола. Его дом стоял один посреди этого кладбища. Уцелел чудом. Или не чудом, а просто еще не разрушился до конца. Соседние подъезды обрушились, обратившись грудой битых кирпичей.

Он смотрел на это и не чувствовал ничего. Ни страха, ни удивления, ни печали. Просто смотрел. Как смотрят на старую фотографию, которая уже не вызывает эмоций. Достал сигарету, прикурил. Затянулся. Выдохнул дым в черное небо. Смотрел на руины и курил.

За спиной, из комнаты, доносился ее голос. Она смеялась, шутила, общалась с чатом. Не знала, что он вышел. Не знала, что мир мертв.

Он докурил, бросил окурок вниз. Тот падал долго, слишком долго, пока не исчез в темноте. Повернулся, чтобы войти обратно. И замер, бросая взгляд на город, утонувший в конце света.

В комнате, на экране монитора, продолжался стрим. Экран показывала ее. Она улыбалась, напевала, играла в игру. Сервер у стены, неподалеку от стола, мигал огоньками. Работал. На соседнем экране, висел промпт для нейросети. Длинный, подробный текст, описывающий внешность, характер, поведение девушки на экране. Зеленые волосы. Большие карие глаза. Любит мятный чай. Кота Сему. Привычки, манеры, интонации - все было расписано до мелочей. Нейросеть исправно генерировала контент.

Из колонок донесся голос:

- Спасибо за донат, мой хороший! Ты - единственное, что я чувствую.

Он узнал эти слова. Свои слова. Те, что написал когда-то давно, в другой жизни. Он подошел ближе, вгляделся в экран. Привычные движения губ, привычные карие глаза. Идеально сгенерированное лицо, идеально сгенерированный голос, идеально сгенерированная личность. Для него. Только для него.

Сервер мигал огоньками. Искусственный интеллект работал без устали, создавая ее снова и снова, каждый кадр, каждое слово. Изо дня в день. Ровно в в двадцать три ноль-ноль, как и указано в промпте. Персональный стрим для единственного зрителя во всем мертвом мире.

Он стоял и смотрел на экран. Потом перевел взгляд на балконную дверь. За ней была пустота. Смерть. Ничего. Здесь была она.

- Ты где был? - спросила она, улыбаясь. - Я скучала.

Он сел в кресло. Монитор светил в лицо теплым, живым светом. Пальцы легли на клавиатуру.

«Курить выходил» - напечатал он. Отправил.

Она прочитала, засмеялась:

- Бросай курить, это вредно!

Он улыбнулся. Искренне. Она была здесь. Для него. Он откинулся в кресле, поджал ноги и продолжил смотреть. Она пела для него. Улыбалась для него. Жила для него. И он был жив. Жив, пока идет стрим.

19. «Случайная мелодия»

Автобус трясло на каждой кочке. Люди стояли вплотную друг к другу, плечом к плечу, спиной к груди, но никто не смотрел друг на друга. Кто-то уткнулся в телефон, кто-то пялился окна, чтобы не смотреть на соседей. Утро было серым, дождь беспрестанно моросил по стеклам, оставляя мокрые дорожки, и весь мир казался нарисованным одним тусклым карандашом. Словно набросок для будущей картины.

Никита стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. В ушах играла музыка - привычный, выученный до автоматизма плейлист. Мрачная электроника, альтернатива, пост-рок с долгими гитарными переборами. Он составил его несколько лет назад, и с тех пор не менял. Зачем? Все, что он хотел слышать, там уже было. Все, что он чувствовал, все эмоции которые испытывал, эта музыка отражала. Серое на сером.

Взгляд скользил по запотевшему стеклу, по каплям, которые стремились вниз, обгоняя друг друга. Чья-то спина прижималась к его спине, теплая, чужая, живая, но он не чувствовал ее. Только гул мотора, только привычный бит в наушниках. Закрыл глаза. Автобус качнуло, кто-то наступил на ногу, извинился автоматически, не дожидаясь ответа. Никита даже не пошевелился.

И вдруг - щелчок. Музыка оборвалась. В наушниках повисла тишина, такая резкая, неожиданная, что Никита вздрогнул и открыл глаза. Секунда сменилась другой, только гул мотора пробивается сквозь амбушюры. А потом снова заиграло. Но уже нечто иное.

Он узнал эти аккорды сразу. С первой же ноты. Старая песня. Очень старая. Земфира - «Небомореоблака». Та самая, что играла по радио, когда ему было четырнадцать, и он лежал на траве во дворе, смотрел в небо и верил, что впереди целая жизнь. Та самая, под которую он первый раз поцеловался. Та самая, которую забыл начисто, как забывают старые фотографии из детства.

Плеер в телефоне сбился. Включил случайный трек из старых папок. Никита машинально потянулся к кнопке на наушнике, чтобы переключить. Палец нащупал кнопку, напрягся... и замер. Он не нажал. Он слушал.

Гитара, голос, слова, которые он помнил, оказывается, до сих пор. Все строчки всплывали откуда-то из глубин памяти, из тех отделов мозга, куда не достает депрессия. Он слушал, и вместе с музыкой приходило что-то еще. Не мысли. Ощущения.

Никита вдруг вспомнил, как увидел однажды вот в таком же автобусе мужчину. Серого, неприметного, с потерянным взглядом. Тогда он самоуверенно заявил себе, что никогда не будет таким. В то далекое время, ему неведомы были такие чувства как тоска, одиночество, отчужденность. Он верил, что может быть счастлив всегда, а вот такие вот серые люди - это слабость характера. Но годы шли, а вместе с ними и меркли краски. Он смотрел в окно автобуса и не замечал, как по щеке ползет слеза.

Дождь кончился. Солнце пробилось сквозь тучи. Внезапно, неожиданное, яркое. Ударило в мокрые стекла, заставило лужи вспыхнуть золотом. Листья на деревьях стали зелеными, сочными, живыми. Люди в автобусе зажмурились от внезапного света, кто-то достал солнечные очки, кто-то отвернулся. Карандашный набросок орел краски.

Никита смотрел на это и чувствовал. Впервые за долгие годы он чувствовал. Острое, живое, настоящее чувство пробило броню, прорвалось сквозь серую пленку, которой он обмотал себя с головой. Он жив. Он действительно жив. Просто забыл об этом.

Мгновение длилась вечность. А потом, песня кончилась. Короткий щелчок и включился следующий трек из плейлиста. Привычный, мрачный, тягучий бит. Солнце снова спряталось за тучи. Лужи потускнели. Листья стали серыми.

Автобус остановился.

- Конечная, - объявил водитель в динамик. - Выходим.

Никита вышел. Ноги сами несли его на тротуар. Люди расходились в разные стороны, кто-то бежал, кто-то шел медленно, уткнувшись в телефон. А он стоял на остановке и не уходил. Стоял и смотрел в небо. Серое, тяжелое, низкое. Ни просвета. Ни намека на солнце. Но где-то там, за тучами, была голубизна. Он знал это. Он только что ее видел. Чувствовал. Жил ей пусть и краткое мгновение.

Никита медленно пошел на работу. В ушах снова играл привычный шум - мрачный, депрессивный, безопасный. Но теперь он его почти не слышал. Внутри звучала другая музыка. Та самая, старая, живая. Она еще звучала.

Он шел по лужам, не обходя их, и смотрел под ноги. Обычный серый день. Обычный серый город. Обычная серая жизнь. Но шаг стал чуть легче. Дыхание чуть глубже.

Он не знал, вернется ли это чувство. Может, оно было только на миг, только чтобы напомнить, что он еще не совсем умер. Может, завтра снова накроет серостью. Но сейчас, пока эхо этой песни еще жило в груди, он шел. Просто шел. И этого было достаточно.

Вечером, дома, он сел на кровать, достал телефон, открыл плейлист. Никита долго смотрел на него задумчивым взглядом. Потом нажал «Редактировать» и удалил все.

Осталась лишь одна песня.

20. «Выхода нет»

На станции было пусто, тихо, безлюдно. Поздний вечер, час, когда нормальные люди уже занимаются своими делами дома, смотрят телевизор или готовятся ко сну. Лишь пара фигур виднелись в дальней части станции. Парочка, устало сидевшая на на лавке в ожидании своего вагона.

Юля стояла у края платформы. Носки ее выступали над ямой, на дне которой матовым отблеском манили рельсы, тихо гудящие от вибрации приближающегося поезда. Она вглядывалась в черную пустоту тоннеля, высматривая поезд. Тусклые желтые фонари, плафоны который не протирались уже несколько дней, освещали ее со спины, отбрасывая длинные размытые тени, замершие на полу. В руках ничего. Ни сумки, ни телефона, ни даже мелочи на билет. Она здесь не чтобы ехать.

Поток воздуха из тоннеля ударил в лицо - холодный, тяжелый, пахнущий пылью, смазкой и железом. Где-то далеко гудело, нарастало, приближалось. Юля слушала этот гул и отсчитывала секунды. Свои последние секунды.

Долгий, тяжелый период. Она уже не помнила, с чего началось. Просто однажды утром проснулась и поняла что дошла до грани. Что больше она просто не может. Не может вставать по утрам, есть изо дня в день одну и туже еду, дышать этим воздухом. Не может жить в мире, где для нее не нашлось места. Месяцы прошли и она все больше потеряла связь с реальностью. Смысл в своем существовании. Но сейчас, важно было только одно: сегодня вечером она здесь. И это последний вечер. Всего один шаг. И все закончится. Ничего не будет. Лишь тишина.

Гул продолжал нарастать. Свет фар вагона вырвался из темноты тоннеля, ослепил на мгновение. Поезд приближался быстро, с грохотом и какой-то обреченностью. Словно неживая груда металла знала, зачем она спешит к этой станции. Юля сделала вдох, чуть подала ногу вперед, перенесла вес, и...

Поезд влетел на станцию и с лязгом заскрежетал по рельсам. Не та линия на которой она ждала его. Звук доносился из-за спины. Стих. Ее обдало затхлым воздухом туннеля. Но рельсы на ее пути так и продолжали дрожать, в ожидании скорого прибытия другого вагона. Того самого, который она ждала.

Двери позади открылись с шипением, и оттуда вывалилась толпа. Юля замерла. Шаг не случился. Она слегка подалась назад. Оглянулась и уставилась на людей выходивших из вагона. Она смотрела на них и не могла отвести взгляд.

Люди не выходили из вагона. Они буквально вываливались, как толпа безумных зомби. Не веселая толпа, не шумная, не спешащая по делам. Это были люди, возвращающиеся с работы. С поздней смены. С суточных. С тех работ, на которых выживают, словно в постапокалиптическом мире. Складские наборщики, продавцы ночных смен, заводские работяги. Злые, уставшие, желающие лишь добраться до постели и уткнуться носом в подушку.

Мужчина лет сорока, в мятой рубашке, мокрой от пота подмышками. Галстук съехал набок, глаза красные, под ними мешки, даже не темные, уже черные. Инженер или бригадир, но видно их тех, что сами физически вкалывают похлеще простых работяг. Он тащил сумку, тяжелую, с продуктами, часть из которых успела помяться в вагоне. Но ему было уже не до этого. Дотащить бы до дома.

Женщина, старше, лет пятидесяти. Выцветшее старое платье, колготки сбились, в затяжках, туфли стоптаны и затерты, на плече висит огромный баул, из которого торчат какие-то овощи и упаковки: зеленый лук, край буханки, пачка дешевого стирального порошка. Лицо серое, как стена тоннеля из которого вынырнул поезд, глаза потухшие, почти безжизненные. В них не было даже отчаяния, только тупая, бесконечная усталость. Она шла, чуть согнувшись, и каждый шаг давался со все большим трудом.

Парень, молодой, но уже с проплешиной. В руках ноутбук, в глазах пустота. Он смотрел в телефон, но экран был выключен. Просто смотрел, чтобы не встречаться ни с кем взглядом, просто потеряться в толпе.

Девушка, ровесница Юли. Красивая. Но красота эта была затоптана, замусолена, стерта. Волосы тусклые, губы обветренные, под глазами синева. Запах еды и дыма. Официантка или повар. Она несла пакет с какой-то снедью и жевала булку на ходу, автоматически, бездумно.

Они выходили и выходили, один за другим, и конца им не было. Десятки, сотни - уставшие, согнутые, раздавленные жизнью. И каждый выглядел хуже, чем Юля себя чувствовала. Гораздо, значительно хуже.

Они только что вкалывали по двенадцать часов, чтобы прокормить семьи. Чтобы свести концы с концами, платить ипотеку. Просто чтобы выжить еще один месяц. И они все еще здесь. Они все еще едут домой, чтобы завтра встать и сделать это снова. И послезавтра. И через месяц. Через год. И через десять лет. До самого конца.

Женщина с баулом поравнялась с Юлей. Остановилась на секунду, перехватывая сумку, и случайно встретилась с ней взглядом. Задержала его на Юле, молодой, хорошо одетой, стоящей у края платформы. В глазах женщины мелькнуло что-то. Не сочувствие. Не вопрос. Скорее, раздражение. Может брезгливость. Или даже усталая зависть. Она слегка сморщила нос, отвела взгляд и пошла дальше, к эскалатору. Какой-то тощий мужичок пристроился за ней, и казалось, вот-вот уткнется в ее спину носом. Юля осталась стоять.

Поезд уехал. Платформа быстро опустела. Юля осталась одна у края платформы, и лишь порывы воздуха из тоннеля все трепали ее волосы. Где-то далеко гудел поезд, которого она ждала. Она смотрела на опустевший эскалатор и думала.

Думала о том, что все эти люди живут вот так. Каждый день. Встают, идут, работают, едут в этой духоте, тащат эти сумки. И не прыгают под поезда. У них есть ради чего жить. Или просто нет времени на подобные мысли.

Она представила себе их утро. Будильник в шесть. Холодный душ, потому что горячую воду снова отключили. Кофе наскоро, дешевый и растворимый, бутерброд всухомятку. Дорога в битком набитом транспорте. Работа, где начальник орет, клиенты идиоты, коллеги бесят все пуще с каждым днем. Потом снова дорога, уже ночью. Ужин из того, что удалось купить по дороге. Телевизор на пятнадцать минут. Больше и не получится, ведь усталость и сон возьмут свое неотъемлемо. И все это лишь для того, чтобы повторить этот круг снова. Изо дня в день. Без выходных. Без надежды. Без смысла.

А у нее есть целый день, чтобы лежать и страдать. Страдать от того, что она никому не нужна, что не нашла в жизни смысла, что каждый день скучная рутина. Она может просто лежать на диване и смотреть в потолок. Может не есть, не пить, не выходить из дома. Может вообще ничего не делать. Лишь страдать. Страдать до такой степени, чтобы однажды спуститься в метро и стоять на краю перрона, в ожидании поезда, на котором она не собиралась ехать. И она решила, что это невыносимо.

Юля медленно отступила от края. Один шаг назад. Потом еще один. И еще. Не спеша повернулась и пошла к эскалатору. Встала на ступеньку, схватилась за поручень. Механизм медленно понес ее наверх.

В голове была каша. Решение, которое казалось таким твердым, таким окончательным, рассыпалось в прах. Не потому, что она полюбила жизнь. Не потому, что нашла смысл. Просто увидела этих людей. Которым тяжелее. Которые не сдались. Или просто не успели сдаться.

Эскалатор нес ее вверх, к выходу. Холодный воздух подземелья сменялся теплым, сырым, летним. Гул, наконец-то пришедшего на ее путь поезда, затихал.

Она вышла на улицу. Ночь, фонари, мокрый асфальт после недавнего дождя. Пусто. Тихо. Юля постояла немного, потом медленно побрела в сторону ночного супермаркета, который светился желтыми окнами в конце улицы. Взяла бутылку вина.

Дома, Юля сидела с бокалом в руке и смотрела в окно. Завтра будет новый день. Она, наверное, встанет и пойдет. Куда-нибудь. Может, устроится на работу. Может, просто выйдет проветриться. Может, опять лежать. Неважно. Не потому, что в этом есть какой-то смысл. А потому, что надо. Просто надо.