Меня тут больше нет

Глава 1

МЕНЯ ТУТ БОЛЬШЕ НЕТ

Александр Скидановский

У старика ушла жена.

Нет, не туда, куда уходят пожилые люди. Жива, слава богу, жива. Хотя такая же старая и больная, как и сам старик.

Ушла к своей единственной дочери и внуку. В далёкий город.

Долго собиралась. Много вещей брать было неудобно. Прощаться старались без слёз. Провожать было некому.

Своих общих детей у них не было. Эта дочь — её единственный ребёнок.

Такси приехало вечером. Перед самым приездом машины позвонила дочь:

— Мама, не опоздай. Самолёт у тебя уже через три часа.

Они обнялись. Оба знали, что, скорее всего, в последний раз.

Она погладила его по щеке и молча ушла.

Старик остался стоять в прихожей. За дверью ещё слышались её шаги. Потом хлопнула дверь подъезда. Через несколько минут под окном заработал двигатель.

Он подошёл к окну и долго смотрел вслед красным огонькам.

Она оставила ему записки на бумажках. Заклеила их плотно скотчем. Хороший клей весь потратила на эту последнюю свою заботу о нём.

Теперь по всему дому белели её послания:

«Не забудь выключить».

«Закрыть».

«Выпить таблетки».

«Масло в холодильнике».

«Крупы здесь».

Не хватало только одной записки.

Чтобы на входной двери висел самый главный плакат. Большой, почти во всю ширину двери. И на нём, её крупным почерком, чтобы было всего несколько слов:

«Меня тут больше нет».

Чтобы каждое утро было всё понятно.

И хотя такого плаката не было, старик видел его отчётливо. А потом достал рулон обоев из кладовки, отрезал лист в ширину двери и плотно приклеил его на дверь. Потом принёс чёрный маркер из ящика стола и написал. Теперь всё стало на свои места.

Первую неделю он вздрагивал от каждого шума в квартире. Ему всё казалось, что она стукнула чашкой на кухне или в ванной зашумела вода.

Иногда он даже спрашивал:

— Нина, ты там?

И только потом вспоминал плакат на двери.

С плакатом верилось, что да, это правда: её тут нет и больше не будет.

По утрам он просыпался и аккуратно, по привычке, заправлял постель. Сначала свою половину, потом её. Подушку поправлял особенно тщательно, будто вечером она могла зайти и заметить, что он опять заправил кое-как.

Потом шёл на кухню и готовил еду. Готовил, потому что на дверце шкафчика было написано:

«Крупы и консервы здесь».

Он послушно доставал крупу и варил кашу.

Но бумажки, на которой было бы написано: «Садись, ешь», не было.

Поэтому поначалу он и не ел.

Не привык один.

Ставил перед собой тарелку, садился за стол и ждал. Сам не понимал чего. Потом каша остывала, покрывалась сверху тонкой плёнкой, и старик убирал её в холодильник.

Из дома он выходил вечером. Когда уже совсем темно.

Чтобы соседи, которых он помнил ещё младенцами в колясках в этом дворе, не спросили:

— А где Нина Аркадьевна?

Говорить правду он не хотел, а врать за всю жизнь так и не привык.

Однажды выйти незаметно не получилось.

У соседнего подъезда он встретил Ивана Петровича. Такого же старика, как и он. Три месяца назад тот похоронил жену.

Ещё недавно Иван Петрович был крепким пожилым мужчиной. Пускай с сединой. Но даже в старости ходил быстро, первым здоровался и любил остановить кого-нибудь во дворе и что-то весело или нервно обсудить.

Теперь он стоял у подъезда, тяжко опираясь на трость, которой ещё недавно у него не было.

Они увидели друг друга одновременно.

Старик хотел перейти на другую сторону двора, но остановился.

— Добрый вечер, — сказал Иван Петрович.

— Добрый.

Оба замолчали.

Иван Петрович посмотрел на него, потом отвёл глаза.

— Один теперь? — тихо спросил он.

Старик не сразу ответил.

— Уехала.

— Надолго?

— К дочери. Внук болен.

Иван Петрович кивнул. Он всё понял, хотя старик больше ничего не объяснял.

— Если что, заходи, — сказал он ему. — Просто так. Чай попьём.

— Спасибо.

— У меня чай всегда свежий. Только пить его не с кем.

Старик посмотрел на него и впервые заметил, как сильно тот изменился за эти три месяца.

Лицо осунулось, щёки провалились. Спина согнулась. Пальто висело на нём так, словно снято с чужого человека.

Иван Петрович не просто постарел.

Он одряхлел за три месяца на много лет.

Старик испугался этого лица. Испугался, что увидел в нём себя через несколько месяцев.

Поэтому больше не смотрел соседу в глаза.

— Ну, я пойду, — сказал он.

— Иди.

Они неспеша разошлись в разные стороны.

Старик шёл по знакомому двору и смотрел под ноги. Споткнуться было нельзя.

Теперь нельзя.

Раньше у него были свои руки и ноги и ещё две дополнительные пары дома — всегда готовые прийти на помощь.

Сейчас остались только эти.

Магазин был круглосуточный и всегда с покупателями.

Старик выбрал его потому, что раньше, когда они ходили вдвоём, это была, наверное, единственная торговая точка в округе, куда они заходили крайне редко.

Значит, никто не задаст вопрос, которого он боялся и который снова ударил бы куда-то в грудь:

— А где ваша бабушка?

Он покупал сахар кусочками, белый хлеб и чай.

На витрины с вкусно пахнущими копчёностями смотрел равнодушно.

Единственное, что он хотел себе из прошлой жизни, — молоко.

Но не свежее, а сгущённое.

Две банки.

Чтобы не ходить часто. Про запас.

В конце месяца принесли пенсию.

Почтальон была единственной, кто знал, что выплату сюда теперь нужно приносить одну. Вторую начисляли уже где-то в другом отделении, в далёком городе.

— Как вы тут? — спросила она.

— Нормально.

— Нина Аркадьевна звонит?

— Звонит.

Это была правда.

Жена действительно звонила. В первый раз сказала, что долетела хорошо. Во второй спросила, пьёт ли он таблетки и не забывает ли закрывать газ. Потом звонки стали реже и короче. Её дочь сказала, что звонок по межгороду дорогой.

О себе она почти ничего не рассказывала.

На заднем плане иногда кто-то тяжело дышал или плакал.

Наверное, внук.

Старик сказал:

— Ты не переживай. У меня всё хорошо.

Она ответила:

— Я знаю. Я не переживаю.

И они оба поняли, что врут друг другу.

На второй неделе старик вспомнил, что есть телевизор.

В новостях говорили о незнакомых событиях и людях. Показывали города, в которых он никогда не был, политиков, которых он не запоминал, и войны, причины которых он уже не пытался понять.

Старик вдруг осознал, что совсем выпал из жизни.

Последние годы единственным окном в мир была она — его жена.

Она рассказывала, что подорожало, кто умер, кто женился, кто из соседей заболел и почему нельзя покупать масло в больших бутылках.

Теперь она далеко.

Ухаживала за своим внуком — сыном дочери, которую родила тридцать семь лет назад, ещё до знакомства с ним.

Внук был болен тяжёлой болезнью. Ему требовался постоянный уход.

Дочь сама не справлялась: одна, в чужом краю, да ещё и, видимо, прошлая тяга к спиртному до конца не ушла. Потому, наверное, и родила больного сына.

После первой поездки к дочери жена сказала старику:

— Отдать внука в интернат для инвалидов — всё равно что убить. Только не сразу. Пока хватит сил, буду ухаживать за ним. Ты сможешь прожить без меня, а он — нет.

Старик тогда ничего не ответил.

Он и сейчас не знал, обидела его эта фраза или просто оказалась правдой.

Продать квартиру и уехать всем в тот город — так было бы правильно.

Но старик там не выживет.

Слишком жарко, а у него гипертония и еле-еле стучащее сердце после череды инфарктов.

Оставалось дожить последние свои дни здесь.

В родном городе.

В доме, в который он въехал пятьдесят лет назад. В только что построенный тогда микрорайон с одинаковыми пятиэтажками-хрущёвками.

Он помнил, как они были счастливы этой новой квартире. И такое же счастье было за каждым окном этого нового дома. Как было уютно вечером на кухне, если здесь выключить свет, а в ванной — включить.

Через небольшое окошко под потолком ванной свет, как ночник, освещал стол и их двоих, сидевших напротив друг друга. Они сидели и тихонько мечтали о счастливом будущем.

Но, видимо, правда, что счастье похоже на клавиши пианино: белые чередуются с чёрными, диезами и бемолями.

Такое счастье бывает только раз в поколение.

Детям достались времена перемен, а внукам — последствия.

Старик снова начал выходить днём.

Просто понял, что ночью стал хуже видеть и однажды едва не упал возле магазина.

Соседи всё-таки останавливали:

— А где Нина Аркадьевна?

Он отвечал:

— У дочери.

И сразу шёл дальше, чтобы не пришлось объяснять.

С Иваном Петровичем они больше не встречались.

Через несколько месяцев скотч начал отклеиваться.

Бумажки одна за другой падали на пол.

Старик каждый раз молча поднимал их и приклеивал обратно. Купил в магазине новый рулон скотча. Разглаживал каждую записку ладонью, чтобы держалась крепче.

Пока они висели на стенах, ему казалось, что она просто вышла ненадолго.

В тот вечер он долго сидел на кухне.

Выключил свет, а в ванной опять оставил.

Через маленькое окошко под потолком мягкий свет падал на стол, как и много лет назад, когда они сидели здесь вдвоём.

Теперь будущее уже прошло.

Перед сном старик обошёл квартиру.

Проверил газ.

Закрыл окно.

Выпил таблетки.

Всё сделал так, как она написала.

У входной двери остановился.

Большой лист всё ещё держался крепко:

«Меня тут больше нет».

Старик провёл по нему ладонью и тихо сказал:

— А я пока здесь, Нина. Пока здесь.

Он лёг на свою половину кровати.

Её подушку, как всегда, поправил и укрыл краем одеяла.

Ночью одна из записок отклеилась и упала на пол.

На ней было написано:

«Утром не забудь выпить таблетки».

Но утром старик уже не проснулся...