Люби меня крепко–крепко!..

Глава 1

— да отстань ты уже...

На очередную смску Лизы Макар скорчил рожицу. Лизка... Ей четырнадцать, лезет как малолетка. К нему, к пятнадцатилетнему девятикласснику! Да как это вообще допустимо!

Только вот сегодня она не позвонила вечером. Палец Макара уже был наготове — отклонить вызов, по привычке.

Он поймал себя на том, что ждёт этого. Звонка. Не чтобы отклонить... Чтобы до конца поверить, что он кому-то настолько нужен, чтобы звонить второй год подряд и не получать ответа ни разу.

Он вздрогнул.

«Подумаешь мелкая не написала. Не в счёт, да и всё.»

Голосок внутри замер.

«А вдруг... Что-то случилось? Она же всегда пишет. И в школу не пришла.»

Мозг Макара начал лихорадочно перебирать события дня: в буфете Лизы не было, у кабинета информатики тоже, на переменах длинная светло–русая коса не мелькала... Внутри, что-то очень глубоко внутри заплакало. Не картинно и горестно. Тихо так... Как только может плакать то, что действительно болит. Что не видно было её улыбки — даже болезненной и бледной. Что никто не смотрел грустно и прямо, с искрой и любопытством узнать, какой он человек.

Лизка. Тьфу. Маленькая занозка, зашедшая под равнодушие слишком глубоко и начавшая скрипеть. Как больная кривой настройкой скрипка. Так, что сжимается что-то совсем маленькое, но ощутимое до дрожи.

Не любовь. Это слишком... Томное и красное что-ли. Слишком для взрослых и их проблем. И не влюблённость — для неё нужны бабочки и киты в животе. Это нечто... Нечто другое. Как мазайка из опалов — черных и зелёных, белых и плачущих голубых, почти янтарно сверкающих осколков и того, на чем это держиться. Что-то свежее, зелёное, горькое и желанное одновременно. Слишком строгое для нежности. Слишком крохотное для любви. Слишком с разными цветами для влюбленности.

Макар сжал губы в полоску.

«Не время о ней думать. Я думаю о ней потому, что она перестала делать то, что от нее ожидалось. Только по этому. Я никогда не...»

Пришла смска. Макар медленно нажал на значок уведомления.

От друга. Лёшка написал. Голосовое. Так только когда то, что передать словами не может — слова задыхаются. У Макара перехватило дыхание.

— «Мак... там это, Живкину в больницу положили. Ав-вария на магистрали, состояние тяжёлое. Какое-то там осложнение пер-релома ребер что ли. Номер не сказали, но скорая и реан-нимация приезжали. М-мама Живкиной переживала страшно — вся белая, глаза выпученные, руками рот заткнула и ничего сделать не могла. Ее папаша Лизы едва уволок домой, этот...»

Лёхина речь была немного размыта из-за слёз — их там были ручьи. Лизку было... Жалко...

— «Погоди, всмысле папа Лизы?» — Макар отправил сообщение онемевшими пальцами, которые чувствовали только холод.

— «А ты чё, не в курсе, отст-талый? Весь поток знает» — Макар потупил взгляд. А Лёха был влюблен в Лизу класса с пятого. Следующее сообщение заставило сердце замереть ещё раз.

— «Лизин биологический отец маме изменил и сбежал, а потом она вышла замуж за афро-американца – друга со студенчества. И этот тип, что биологический, приперся в больницу к Лизке весь в слезах. Мама Лизы его выпнула, такууую там истерику устроила.» — Макар одеревенел. — «а ты и дальше сиди, тупи, что ничего не замечаешь.»

Лёшка вышел из сети. Не обиделся, а дал подумать – за это можно было давать трезвую оценку его эмоциональным качелям.

Живкина Елизавета. Лиза.

Макар вскочил со стула. Хотя нееет. Он медленно, не отрывая взгляда от дисплея смартфона, встал и рваным движением взял уличные джинсы.

***

...Прямо так, в домашнем свитере он выскочил на улицу. Родителей дома не было — он не знал почему.

Больница не-знаю-какой-номер, непойми-какая-палата, не-зная-что-сказать-ей — у Макара не было каких-то шансов, чтобы увидеть Лизу. Реанимация... Блин. От одного только слова хочется не двигаться.

Онемевшие щеки на холоде в минус пятнадцать — и откуда такая холодища?.. — и какие-то дурацкие слезы. И мысль. Стучащая, как дуло в висок. «Вдруг, я приду, а ее там уже нет?..». Это заставляло бежать все быстрее. Он подскользнулся. Больно — подбородком об асфальт, коленом и грудью об гололёд.

«Не сейчас! Точно не сейчас! Лишь бы добежать, пожалуйста, лишь, пожалуйста...»

Странное дело — когда ему было плохо, он всегда начинал просить. Лишь бы пожалуйста... Колено горело, грудь сжималась от холодного воздуха.

Кровь размазывалась по воротнику свитера, становилась колючей от жуткого мороза вокруг. Перед глазами заплясали красные и черные пятна — обычно говорят про жёлтые или синие... А у него красные – режущие глаза и пальцы, покрывшиеся снегом, который падал с неба.

«Я точно иду туда? Вдруг я уже заблудился? Вдруг уже давно сбился в пути...»

Захлебываясь мыслями и резными снежинками Макар продолжал бежать. Потому что точно не сейчас. Точно уж НЕ В ЭТОТ РАЗ.

Пожалуйста...

***

...Ворота больницы были лёгкими, но пахли плесенью и упаковками медикаментов. Как будто сам воздух не хотел быть с кислородом. Только удушающий газ вытяжек из палат.

Но он уже этого не помнит — это было как во сне. Сне, что хочется забыть, но который въелся в память.

Одиннадцать минут второго.

Мама Лизы — худая, как скелет, женщина с пепельно-рыжими волосами — сидела тут же, дремля от усталости. Ее пальцы иногда дергались, царапая бортики стула.

Макар сидел в одной позе уже час. Или полтора... Или всю ночь?

Телефон был на беззвуке, но никто не звонил. Ни мама, ни папа, ни Лёшка.

«Ни совесть...»

Он криво усмехнулся. Лиза. Он же... Ёе не любит и не любил н-и-к-о-г-д-а. Или так только кажется?

Он вспомнил пятый класс.

Новенькая.

Лёха шепчет на ухо: «Смотри... какая!». И правда. Без косметики, коротких юбок и каре. Самая обычная девочка. Слишком обычная для девочек-подростков. Обычные брюки, жилет поверх обычной белой рубашки и две косички, завязанные в хвост. У Лёшки, как тот сказал, свело желудок и он отпросился в туалет. А Макар знал — Лёха там давиться со своими мыслями, сидя на бачке. Привык — ничего не говорить Макару, хоть и знал, что друг никогда не осудит.

***

...мама Лизы что-то бормотала во сне, слезы катились по ее щекам очень быстро, высыхая на полпути.

Вышел врач. В полчетвертого утра.

— стабилизировали. Процентов шестьдесят на сорок, что сможем спасти.

— навестить можно? — голос показался слишком тусклым и тихим от долгого молчания.

— конечно. — врач покосился на Лизину маму. — она с вами?

Женщина спала уже спокойнее. Будить... Нет.

— не беспокойте её. — голос Макара прозвучал ещё тише и жалостнее.

— хорошо. — мужчина кивнул и положил ладонь на плечо парня. — кем вы приходилось Елизавете?

Макар сглотнул.

— а можно так пойти?

Врач покачал головой.

— жертвенно – сидеть всю ночь у операционной. Что ж, пройдёмте. Но наденьте халат. — его взгляд остановился на подбородке Макара. — вам тоже нужна помощь, молодой человек.

...Лиза лежала на кушетке. Небледная. Даже с болезненным румянцем на щеках и лбу. И невооружённым ухом слышно — дыхание было слишком тихим.

— вы нуждаетесь в помощи. Присаживайтесь. Девочка никуда не денется. — возле уха прозвучал приглушённый голос доктора. — спасём. Никуда не денется.

Никуда не денется. Слова звучали как обещание. Наверное.

— смотрите мне в глаза. — врач пропитал ватку перекисью водорода и, придерживая подбородок парня, промакнул царапину. — чудо, что не сломали.

— чудо, если она не сломается. — голос Макара сорвался на шёпот. — я точно дурак, если не скажу ей что-то, когда она откроет глаза. — он прикрыл веки. — что за бред несу...

Мужчина молча слушал.

— Макар... Тебя ведь так зовут? Макар. Был такой знаменитый боксер, тоже Макар. А струсил собаку у гопников отбить. А ты, ты не струсил. Хотя бы сейчас не дал деру от себя же.

Парень поднял широко раскрывшиеся глаза, на которых блестела предательская влага.

— если ты «мужик», ты не обязан прятать чувство. Думаешь, девочке хочется, чтобы ты стал стеной? Глухой, как горох? — доктор посмотрел Макару в переносицу. — можешь выплакать всё. Чтобы внутри не было озера с болью.

Что-то пикнуло на большом мониторе возле кушетки. Врач поднял голову, внимательно всматриваясь.

— вот теперь подойди ближе. Я не хочу. — он едва приподнял уголки губ. — можешь подождать. Не требую смелости.

***

...Макар подошёл к кушетке почти не дыша.

— Лиз... Ты слышишь? Если да... То не уходи... Пожалуйста... — он больше не смог сдерживать слезы и горечь в голосе. — Ли-из...

Ее рука была обжигающе горячей. Может, так казалось после холода коридоров и улицы.

Кончики горячие пальцев попытались сжать его ладонь.

— Ма... Макар... Ты при... Пр... пришел... — язык ее не слушался, заплетался. Слеза оказалась горячее рук.

Это не было поцелуем привычного смысла. Их глаза не закрылись в истоме. Это было дыхание выживших — лишь оно соприкоснулось.

В палате было темно.

На улице был мороз.

Дома Макара ждало наказание не за приступление.

А здесь... Он так хотел остаться здесь. Обнять плачущую Лизку и забыть годы тишины...