Лычки

Глава 1

Воспоминание разблокировано.

В/ч [ВЫМАРАНО], г. [ВЫМАРАНО], 2005 год.

Меня перевели в эту часть всего пару дней назад и сходу, не снимая новеньких, ещё не обмякших сапог, госпитализировали в местный медпункт. Диагноз в медкарте гласил что-то размыто-соматическое, но реальный был куда прозаичнее: «Нечего тебе на учебном сборе ноги морозить — привыкай к новому месту службы в тепле».

Разумеется, за пару недель до присяги меня из этого «рая» выпишут. Выгонят на мороз, чтобы я как миленький научился чеканить строевой шаг, вбивая каблуки в плац, и на ощупь разбирать засаленный автомат. Но сейчас я уже вовсю в приёмном покое. Градусники под мышками, лютая армейская потница, кровавые мозоли от дубовых портянок — нескончаемая вереница таких же зелёных, как я, солдат катилась через мой кабинет.

Но мы теперь стояли по разные стороны баррикад. Каким бы «духом» я ни был сам, моя задача заключалась в простейшей военной арифметике: минимальными средствами вернуть их назад в строй. Как можно быстрее. Некоторые, конечно, пытались «закосить» — натирали головки градусников о застиранные простыни, глотали грифели от карандашей. Но господи, все эти детские уловки были известны фельдшерам ещё со времён царя Гороха.

Сам медпункт — приземистое одноэтажное здание. По штату — ровно десять коек. По суровой объективной реальности — все двадцать, впритык.

Я находился здесь на абсолютных птичьих правах — новобранец без присяги. Однако в мои решения никто даже не пытался вмешиваться. Причина проста: из трёх срочников, составлявших весь младший медперсонал, только у меня в дипломе чёрным по белому значилось: «Медбрат».

Остальные двое: первый — юрист, с треском отчисленный с последнего курса; здесь он числился санинструктором-дезинфектором. Второй — ветеринар-недоучка, не проучившийся в своём институте и года. Он заведовал каптёркой и процедурным кабинетом. Впрочем, заведовал временно. Все знали: как только я приму присягу, ключи от процедурки перекочуют ко мне.

Приёмные часы на сегодня закончились. За мутным, покрытым морозными узорами окном валил густой, тяжелый снег. Я смотрел, как солдаты моего призыва счищали его с плаца фанерными лопатами, формируя идеально ровные, прямоугольные сугробы.

Офицеры к шести вечера разъехались по домам. Дежурным по медпункту остался сержант-срочник. Сейчас они в кабинете напротив приёмного покоя смотрели по телевизору какой-то фильм, пока я заканчивал заполнять бесконечные журналы и амбулаторные карты. Правды в этих бумажках не было ни на грош. Сплошное сочинение на тему «Как мы успешно лечим армию».

Вечерняя поверка в медпункте — процедура особая. Она шла параллельно с общеполковой, но по своим законам. Поверка сопровождалась измерением температуры и выдачей нехитрого набора: анальгин, парацетамол, мукалтин. Тем, кто сильно температурил, я давал разжевать таблетку аспирина. Нехитрая, суровая, но эффективная мера.

Отбой. Солдаты расходятся по палатам, пружины панцирных кроватей тоскливо скрипят. «На тумбочке» остаётся дневальный из тех, кто уже идёт на поправку. Тяжёлая дверь медпункта закрывается на замок. Теперь без разрешения дежурного по медпункту вход сюда запрещён.

Я закончил с бумагами, зашёл в кабинет дежурного и сел перед телевизором. Спать не хочется, в голове целый сумбур от всего, что происходило за день. Мы лениво перебрасываемся вопросами, смеёмся над какими-то глупостями.

Тяжёлый стук в дверь нарушает нашу солдатскую идиллию.

Дежурный сержант идёт открывать, а я выглядываю из кабинета скорее из любопытства. В приёмный покой заносят бесчувственное тело младшего сержанта и укладывают на кушетку.

— Ребят, мы его оставим у вас до утра отоспаться, чтобы не спалили, — говорит один из принёсших. — Мы на узле связи лычки отмечали, ну он перебрал. Можно же?

— Оставляйте, — по-барски отвечает дежурный сержант. И уже мне: — Отнеси его в дальнюю палату. Пусть проспится.

Вот оно — солдатское братство. Прикрыть от офицеров сослуживца — почётно. Правда, нести бессознательного — та ещё задача. Перехватываю его руку, чтобы взвалить на свои хрупкие плечи. Рука холодная и влажная.

А пульса — нет.

Что за чёрт?..

Отпускаю руку и щупаю пульс на сонной артерии. Улавливаю слабую, едва ощутимую, нитевидную волну. Хватаю тонометр. Подходит дежурный.

— Ты что делаешь? Я же сказал — отнести в дальнюю.

— Погоди, — отрезаю я и накачиваю манжету.

Слушаю. Сорок верхнее, нижнего нет вообще. Тяжелейший сосудистый коллапс.

— Он сейчас сдохнет прямо тут! Открывай процедурку!

— Чего?..

— Ноги держи!

Хватаю стул, ставлю его на кушетку и поднимаю на него ноги пьяного пациента. Почки у него из-за критического давления сейчас просто не работают. Внутрипочечное давление упало, фильтрации ноль. Если будем тянуть время — начнется некроз, и мы их больше не запустим.

— Что с ним? — дежурный сержант впадает в ступор и даже не шевелится, чтобы пойти за ключами.

— Почки отказывают! Если сейчас ничего не сделаем — он до утра не доживёт!

Наконец до того доходит реальность происходящего, и он со звоном отпирает процедурный. Влетаю туда. Хватаю капельницу, стойку и флакон двадцатипроцентной глюкозы. Вены спались. Кое-как нащупываю жгутом и с первого раза попадаю. Начинаю капать. Достаю из шкафа аскорбиновую кислоту и добавляю во флакон для поддержки миокарда. Это минимум. Теперь нужно экстренно поднимать тонус сосудов.

Чистый адреналин сразу нельзя — на пустые, непаретичные сосуды получим жестокую аритмию. Хватаю преднизолон. Вкалываю внутривенно струйно сразу две ампулы — мощная противошоковая доза, чтобы стабилизировать мембраны и повысить чувствительность адренорецепторов.

Измеряю давление, пульс — пока всё так же. Жду. Дежурный стоит за спиной, бледный как полотно. Молчит.

— Докладывай начмеду, — говорю я. — Если не выберется — всем каюк.

Тот медлит. Думает, что обойдётся, боится подставлять себя и парней.

— Звони, кому говорю!

Снова измеряю давление. Поползло! 60 на 20. Пульс стал чуть увереннее. Вот теперь пора. Достаю адреналин. Полкубика в капельницу — пусть потихоньку начинает поджимать периферию.

Снова жду. Контролирую пульс, давление. Растёт понемногу. Глюкоза заканчивается. Переключаю на обычный физраствор — нужно восполнять объём циркулирующей крови. Давление 80 на 40… Ну, родимые, работайте. Добавляю остаток — полкубика адреналина — прямо в вену и тут же вкалываю фуросемид. Теперь только контролировать и ждать, ответят ли почки.

Проходит час. Сижу рядом на табурете. И вдруг по штанам младшего сержанта расплывается мокрое, характерное пятно.

Отлично! Пошла фильтрация! Давление стабилизировалось. Продолжаю капать физраствор, вымывая токсины.

Сижу рядом всю ночь, не смыкая глаз. К утру добавляю ещё фуросемид, чтобы окончательно форсировать диурез. На столике рядом стоят уже четыре пустых флакона.

Начмед приезжает всегда рано. Сегодня — особенно. Зашёл в приёмный, остановился, осмотрел мокрого и уже почти протрезвевшего младшего сержанта, потом посмотрел на меня с синяками под глазами.

— Товарищ майор, — начинаю я доклад, вставая с табурета. — Поступил ночью в состоянии алкогольной интоксикации. Острая сосудистая недостаточность, давление 40/0. Предположительно — анурия . Проведена экстренная стабилизация гемодинамики. Введены: глюкоза 20% — 400 миллилитров с аскорбинкой, преднизолон 4 миллилитра струйно. Адреналин 0,5 капельно после подъёма диастолического давления до 20, после подъёма до 40 — добавил адреналин повторно, фуросемид и продолжил инфузию физраствором. Час назад добавил фуросемид. Диурез восстановлен.

Майор молча оценил вид пациента, пустые флаконы и меня. Опытный врач, он сразу понял, от какого прокурорского разбирательства я только что спас всю санчасть.

— Как очнётся — сделай ему промывание и ведёрную клизму, — спокойно произнёс он. — Терапевтического эффекта уже не будет, но воспитательный останется. — И уже в сторону ни живого ни мёртвого дежурного: — Дежурный, ко мне в кабинет на доклад.