Лепесток гортензии

Глава 1

Карету нещадно трясло, заставляя меня переваливаться с одного бока на другой. Я пытался держаться ровно, но каждая кочка или ухабина разбитой дороги заставляла меня вздрагивать, подпрыгивать и наклоняться.

Чертовы южане с их чертовыми коммуникациями. Никакого понимания адекватной, мощеной дороги, по которой свободно может проехать хоть всадник, хоть экипаж.

А ещё это солнце… шторки были задернуты практически с самого начала моего путешествия, но проклятое светило плавило каркас кареты, заставляя плавится как сам корпус, так и мое тело, скованное броней.

По идее должны были уже приехать, ибо прошло несколько часов, как мы въехали на территорию графства Сигн, но чертов возница видимо, хочет получить плетей!

Другой причины я просто не вижу.

Еще одна кочка…

На сей раз меня качнуло довольно сильно и рука больно ударилась об дверцу кареты, благо, та не открылась. Я зашипел от болит, стиснув зубы, и зло посмотрел на рукав своего сюртука.

Дорогая, приятная и мягкая ткань красного цвета с золотистой строчкой и вышитыми вензелями. На нее ушла куча денег, если она хоть немножко помялась, то клянусь честью, я прикажу сжечь возницу на костре!

Ему повезло — ткань цела. Однако, от резкой боли мои пальцы разжались и на дно кареты упало письмо с печатью в виде орла, держащего в когтях горящие мечи.

Герб самого Императора!

Немедленно подняв бумагу, я краем губ поцеловал письмо. К великим вещам нужно относится соответствующе!

Несколько дней назад, когда в мое небольшое имение прибыл гонец с этим даром, я едва не задохнулся от радости. Ещё бы — сам Император даровал мне баронский титул и замок Ют впридачу!

Конечно, это было вызвано смертью моего отца и его любимого старшего сына, но кому не наплевать на родственников, когда тут такое счастье сваливается на твою голову!

Еще и дает его тебе не какой-то там герцог или протектор. А сам император Витал!

— Да хранит его Создатель… — едва слышно прошептал я, подпрыгивая и ударяясь головой о потолок кареты.

Ещё пару часов — и мы были на месте. Едва выйдя из кареты, я потребовал у возницы объяснений, почему мы так долго ехали.

— Господин, простите, но дороги после войны и дождей пришли в полную негодность, а…

— Вы везете не какого-то там простолюдина! — закричал я, тыча ему письмом Императора в лицо, — а дворянина, настоящего барона, одарённого милостью нашим великим правителем! Тридцать плетей — обратился я к Авортону, стоящему рядом, — и пусть спит с лошадьми эту неделю. Знакомится с ними поближе, ахахаха!

— Да, мой господин.

Авортон и ещё два моих солдата схватили ублюдка под руки и потащили в конюшни моего нового замка.

Исполнительный этот парень, конечно. Начальник моей личной стражи, пусть пока и немногочисленной, но зато какой!

Возница кричал и упирался, но удар латной перчаткой по его надутому лицу быстро сбил с него спесь. А я, тем временем, внимательно осматривал свои владения.

Было видно, что он в небольшом запустении. Покосившиеся стены, загаженный двор, весь в навозе, сене и грязи. Уже порядком износившиеся дома с дырами в крышах, жители, семенящие в обносках туда и сюда и главное здание — небольшое прямоугольное строение с двумя высокими башнями, явно старинными, в одной из которых зияла громадная брешь, видимо, осталась от осады.

Пока мои глаза внимательно осматривали вверенную мне территорию, ко мне уже семенила какая-то женщина. Одета она была непривычно — стеганый черный кожаный дуплет, военные сапоги и небольшой меч за поясом показывал, что это необычный житель замка.

Едва подойдя ко мне, она поклонилась и, внимательно смотря на меня, произнесла:

— Господин Сержио Матеуш, приветствую Вас в замке Ют!

— Да, да — ответил я, надменно осматриваю её снизу вверх, — только вот я не просто господин, а барон!

— Прошу прощения, ваша милость, — она ещё раз поклонилась, показывая свое уважение, — меня зовут…

— Мне плевать. Лучше скажите, милочка, кто ты такая?

— Управляющий замком Ют, Ваша милость.

— Баба? — я искренне удивился, — а ты вообще знаешь, как устроена крепость? Что нужно покупать, как управлять людьми и так далее?

— Да, Ваша милость, — она слегка наклонила голову, не показывая лица, но я уверен, на нем отразилась отчетливая печать страха, — я служила управляющей этим замком три предыдущих хозяевах, де Ютах, а также Вашему отцу и старшему брату.

— Фу, — я скривился, — не смей произносить даже имена этих бонтаунских варваров, которых наш Император завоевал. Лучше приготовить мне и моим людям ужин и добрую постель, твой хозяин утомился с дороги!

— Да, Ваша милость, как будет угодно. И ещё — с минуты на минуту должен приехать наместник Венселас Дюбуа-Векс, он хотел с Вами поговорить.

— Наместник?! Сюда?! А ну живо, готовь на стол и зови людей, пусть здесь все быстро уберут!

— Да, Ваша милость.

Эта новость меня не на шутку встревожила. Не ожидал, честно говоря, что в день моего приезда сюда прибудет сам наместник!

А что, если ему что-то не понравится?

Например, мой внешний вид? Или моя одежда?

А может даже, герб моего рода?

Эргастул его побери, так и знал, что этот тупой цветок гортензии на дверях кареты меня только позорит!

Первым делом я немедленно подозвал слугу, чтобы тот снял с меня панцирь, а также почистил мой сюртук от пыли. Тот мгновенно подбежал и пока занимался своими обязанностями, я увидел, что никто особо не торопится выполнять мои приказы.

Жители и рабочие замка лишь слонялись туда и сюда, как сонные мухи, даже не пытаясь что-то сделать, хотя я точно слышал, как управляющая отдавала приказы.

Тут не удивлен. Кто будет слушать женщину, возомнившую себя начальником?

Я набрал в легкие воздух, собираясь закричать и отдать приказ, как вдруг топот лошадиных копыт и появившиеся за ним всадники мгновенно заставили меня заткнуться и опустить голову в знак почтения.

Через открытые стальные решетки ворот на небольшое открытое пространство внутрь замка въезжала небольшая процессия из четырех всадников. Первый был в темно-красной пластинчатой броне с бордовым широким плащом с золотой окантовкой, с массивным рыцарским мечом с позолоченной гардой в виде годовые орла.

За ним — трое сопровождающих в броне и орудием попроще, но в таких же темно-красных цветах Империи.

Это был наместник графства Сигн Венселас с охраной.

Как только он приблизился ко мне, я тотчас склонился ещё ниже, показывая тем самым свою покорность и уважение.

— Выпрямитесь, Сержио — услышал твердый голос с ноткой насмешки, — Вы теперь барон. Вам не стоит кланяться настолько низко.

— Да, Ваша светлость, — я выпрямился и внимательно посмотрел на Венселаса, — благодарю Вас, господин, за оказанную милость и клянусь…

— Извольте, — фыркнул наместник, — здесь нет милости. Этот замок — просто груда камней с небольшим количеством душ. Вы сюда поставлены не для расшаркиваний, а для продуктивной работы, которую начал Ваш отец. Вам ясно?

— Да, господин.

— Хорошо. Я прибуду сюда через месяц и надеюсь воочию лицезреть Ваши успехи. Не подведите меня и нашего Императора.

— Клянусь Вам, Венселас — я поднял сжатые кулаки к небу, повышая голос, — лягу в проклятую бонтаунскую землю костьми вместе со своими людьми, но задачу выполняю в срок!

Наместник усмехнулся, кивнул и ответил:

— Ну-ну, смотрите, как бы Ваши клятвы не стали реальностью.

После этих слов я немного смутился. Может, не стоило вот так вот бросаться словами?

Дюбуа же вместе со своими войнами направил своих лошадей к выходу. Мне стало не по себе, что они уезжают вот так вот, в спешке, поэтому пришлось подбежать к наместнику и предложить остаться:

— Позвольте, Ваша светлость, накормить Вас, Ваших людей и лошадей, а также предложить отдых, Вы, верно, приехали изделека и…

— Нет уж, спасибо — Венселас презрительно усмехнулся, — травить свой желудок местной дрянью не особо улыбается солдатам Императора. Прощайте, Сержио.

— До свидания, Ваша светлость, легкой Вам дороги!

После этих слов всадники также внезапно удалились, как и появились, оставив меня стоять в раздумьях посреди замка. Привести замок в порядок за месяц?

Да ещё и при таком управляющем?

Особенно меня задели слова Венселаса про местную стряпню. Ему то хорошо, а мне себя то придется травить этим долгое время, если не всю жизнь.

Задумавшись, я медленно побрел в донжон замка Ют — или, как такие строения называет чернь, в башню господина.

— Ничего, барон Сержио Матеуш — прошептал я себе под нос, — ты со всем справишься, ты же целый барон!

— Я ещё раз тебе повторяю! Мне плевать, как ты и твои каменщики это сделают, но брешь должна быть залатана в течении двух недель, ты меня поняла?!

— Но, господин, позвольте. За такие гроши чудо вообще, что я смогла найти хоть каких-то сносных мастеров, а ведь мы ещё огромную сумму потратили на садовников и…

— Обращайтесь ко мне по статусу, Аленна, сколько раз я тебе повторяю!

Резкий хлопок нарушил тишину моего кабинета.

От внезапного потока воздуха колыхнулись свечи, и тени от них на мгновение напомнили каких-то старинных монстров из старых сказаний.

Но никаких чудовищ в комнате не было. Был лишь только я и мой управляющий — Аленна Доколье. Ее щека багровела от удара, но тело женщины даже не двинулось с места. Даже глаза не излучали ненависти, жалости или мольбы.

В них читалась только усталость и безразличие, от которых мне на мгновение стало неловко, но я погнал эту мысль прочь.

— Прошу прощения, Ваша Милость — щелкнув челюстью и слегка поклонившись, ответила Аленна, — хорошо. Все будет готово в срок.

— Ну так бы сразу! А то голову мне мучаете, невозможно, невозможно…

Аленна вышла прочь, захлопнув за собой дверь, а я устало откинулся на бархатном кресле.

О, Создатель…

Эти южане… они такие ленивые…

Банально, первое мое поручение — это высадить гортензии во дворе.

Я сам произнёс это вслух, и от собственного голоса мне стало чуть легче, будто слово было не приказом, а заклинанием. Гортензия — не куст и не прихоть. Это герб. Это знак. Это то, что должно встречать взгляд раньше, чем трещины на камне и ленивые лица южан.

Отец говорил об этом так, будто говорил о крови.

Я помню его руки: всегда чистые, даже после дороги, даже после совета. Он держал лепесток между пальцами, как держат печать перед тем, как поставить на документ.

— Запомни, — говорил он мне, и голос у него был тихий, но от этого не становился мягче. — Гортензия не просто цветок. Для нашей династии это обещание. Цветок терпения и власти. Помни об этом. Хотя, — он усмехнулся, — тебе то, младшему, хилому и бедному, это зачем.

Действительно. Зачем.

Тоже мне отец.

И вот сейчас они сажали гортензии. Неправильно. Невпопад и неровно.

Так, что цветы не приживались или рождались уродливыми, будто смеясь надо мной и моей властью.

Я не стал уподобляться их примеру. Напротив, решил позвать ещё зрителей — стражу.

Они кричали, молили о пощаде. Но все тщетно. Их забрали.

Потом коридоры. Потом лестница вниз. Камень под ногами стал холоднее, воздух — тяжелее. Внизу всегда пахло одним и тем же: железом, мокрой верёвкой и человеческим страхом. Палач уже ждал, как будто он был частью распорядка дня, как свечи и отчёты.

— На дыбу, — сказал я.

Художники попытались что-то сказать, но слова там не держались. Только хрипы.

Я сел. Положил руки на подлокотники. Устроился так, чтобы всё было видно.

Я наслаждался криками.

Наслаждался властью, которая делает шум возможным. Тем, что человек извивается, и мир не рушится от этого.

Тем, что я могу.

С каждым натянутым оборотом верёвки, с каждым сухим треском в плечах, картинка в моей голове становилась яснее. Будто боль другого выжигала туман в моей собственной.

И вместе с этим — всплывала другая картинка.

Старший брат. Его улыбка. Его терпение — не отцовское, а другое, липкое. Как он держал меня за подбородок, заставляя смотреть, как смеются слуги. Как он говорил:

— Ты должен быть благодарен, Сержио. Это воспитание. Это забота.

Тогда слов нет было. Только молчание.

А теперь я смотрел — и внутри меня поднималось что-то сладкое и тёмное: не месть даже, а облегчение. Будто наконец-то доказал кому-то невидимому, что умею быть сильным. Что умею причинять боль не хуже.

Палач вопросительно глянул на меня.

Я поднял руку.

— Довольно. Пока.

Садоводов сняли. , Кто-то повис на дыбе, кто-то упал и блевал кровью.

А я лишь улыбнулся и громко сказал:

— Завтра утром ты попробуешь ещё раз. И если Создатель будет милостлив, — моя рука медленно опустилась на его голову, — то ты получишь золото и свободу. В противном случае же, — мои пальцы вцепились в его голову, — твоя голова будет торчать на пике.

Я улыбнулся и пошёл обратно вверх — туда, где свет свечей казался почти приличным.

На следующей день гортензии были высажены именно так, как мне было нужно. Вот она — сила власти!

Так прошла неделя, за ней вторая. Эти тупые южане продолжали меня бесить.

Переодически я забрался вопросом — почему? Зачем они это делают?

Я же поставил четкий срок. А они будто издеваются и не собираются меня слушать.

Северяне, хоть и были не были такими покорными, все же слушались с первого раза. Заваевывать их солдатам Империи было куда сложнее, чем южан, но подчинялись они охотнее. Такое чувство, будто жители покорённого Императором Бонтауна были настолько разные, что по своей сути, представляли из себя два разных народа.

Вот и сейчас, я четко сказал — нужно ставить мешки с зерном не под навес, а рядом. А эти идиоты затаскивали его внутрь, будто знали больше меня.

Я вышел во двор и остановил двух слуг, которые занимались переноской:

— Ты поставил мешок сюда, должен был рядом с навесом..

— Простите, Ваша Милость, но дождь намочит зерно, поэтому я…

— Мне плевать на твои «я». Ты научишься слушаться. Или мой палач тебя научит.

Он побледнел, губы задрожали.

— Перенеси, — приказал я. — И потом перенеси обратно. И снова. Десять раз. Пока не поймешь, что думать здесь могу только я.

Он подчинился. Я стоял и смотрел, как он таскает мешок туда-сюда, спина ломится, руки трясутся. На третьем круге он уже едва дышал. На шестом — у него потемнели глаза. На девятом — он уронил мешок.

Я сделал шаг вперёд.

Он попытался поднять мешок и не смог.

— Ублюдок— сказал я негромко, словно констатировал погоду. — Тупой южанин. Вот у нас, на севере, это поручение уже сделали бы пять раз подряд.

Я подозвал другого слугу.

— Ты. Подними. И помоги ему. А потом отведи его к Авортону. Он знает, что делать с ублюдками.

— Ваша Милость… — пискнул второй.

— Это приказ, — повторил я. — Ослушаешься — обоих казнят.

Они кивнули, как обреченные.

Я пошёл дальше и увидел Аленну у лестницы. Она стояла, записывала что-то в свои бумаги. Спокойно. Как будто вокруг не происходило ничего, кроме очередной строки расходов.

— Ты всё это видишь, — сказал я, подходя.

Она подняла глаза.

— Вижу, Ваша Милость.

— И что думаешь?

— Думаю, что они будут работать, пока не упадут, — ответила она. — И завтра вы увидите только тех, кто ещё может стоять.

Слова были простыми. Но в них было что-то, что мне хотелось ударить: не дерзость — разум.

— Ты хочешь сказать, что я ошибаюсь? — спросил я.

— Нет, Ваша милость. Просто хочу сказать, что камень не кладут руками, которые дрожат от голода, — спокойно произнесла она. — И гортензии не растут в земле, где люди боятся поднять взгляд.

Я остановился.

На секунду стало тихо, даже птицы будто притихли. Мне хотелось, чтобы она закричала. Чтобы она попросила. Чтобы хоть раз показала, что ей больно. Тогда всё было бы привычно.

Но она стояла ровно.

— Ты слишком много говоришь, Аленна, — сказал я.

— Вы же слишком мало слышите, — ответила она так же ровно.

В эту секунду я понял, почему она меня раздражает сильнее всех: её нельзя было победить привычным способом. Её можно было сломать — но она уже была сломана чем-то до меня, и потому не трещала. Не давала удовольствия.

Я сделал шаг ближе.

— Ещё одно такое слово — и ты пойдёшь вниз, — сказал я тихо. — На дыбу.

Аленна молчала. И в этом молчании было не согласие, а усталость.

— Как прикажете, Ваша милость, — наконец сказала она и опустила глаза — ровно настолько, чтобы это выглядело как подчинение.

Я ушёл, оставив её стоять среди двора, среди грязи и приказов, которые теперь становились законом замка Ют.

А дни шли дальше, сменяли ночи и все повторялось. Южане медленно, но верно становились все податливей и податливей. Хотя и приходилось учить их жить правильно. Так, как надо.

Тупая чернь не понимала, что я забочусь о них. Делаю их жизнь лучше. Знаю больше, чем они.

Я заставлял прачек стирать заново, если складка на простыне казалась мне слишком выдающейся.

Я ломал ложки о стол, если металл был плохо отполирован.

Я заставлял поваров повторять одно блюдо трижды, пока вкус не становился «как надо», хотя я сам не мог объяснить, что это значит. Просто главный здесь — Сержио Матеуш, он дворянин. Он аристократ и барон. Ставленник Императора на покорённой земле.

А значит, знает лучше. И больше.

Каждый раз, когда они приносили очередную версию блюда, я чувствовал, как во мне поднимается знакомое: раздражение от того, что мир не умеет читать мои мысли, и удовольствие от того, что за это можно наказать.

Однажды я велел повесить на ворота щит с гербом моей династии — гортензией. Его повесили чуть криво.

Ублюдки не понимали, насколько это важная вещь. Поэтому сделали свою работу плохо.

— Снять, — сказал я. — И повесить снова.

— Ваша Милость, он же тяжёлый…

— Тогда тяжёлым будет и наказание, — ответил я.

Они повесили. Я снова нашёл кривизну — возможно, уже выдуманную, но от этого она не стала менее настоящей для меня.

Трое провисели на цепях пару дней — «чтобы запомнили, что такое ровно».

Аленна в эти дни ходила рядом, как тень, собирая обломки моего порядка в таблицы и списки. Она не плакала. Не умоляла. Иногда, когда я проходил мимо, я видел, как её пальцы чуть дрожат над бумагой — не от страха даже, а от усталости, от бесконечного подсчёта того, что невозможно удержать.

Я не спрашивал, как она спит. Плевать. Главное, что работа идет.

И всё же брешь начали латать.

Не потому что мастера вдруг стали лучше. Потому что Алена поставила людей у извести и камня, как я приказал.

Потому что воровать стало опасно. Потому что я сделал так, что страх стал дешевле зарплаты.

Стена росла — уродливым шрамом, но росла.

Гортензии, пересаженные туда, куда я сказал, стояли вдоль дорожки, и белое в их соцветиях стало резче — не потому что они изменились, а потому что я хотел так видеть.

И тут, прогуливаясь вечером по замку, я увидел её.

Девушку в легком белом платье, с головокружительно длинными белыми волосами, точеной фигурой и изумительными карими глазами.

Что-то внутри меня закололо. Рот наполнился слюной, а в голове теперь была только одна мысль.

О Создатель. Как же я её хочу.

Авортон навел справки. Её звали Нира де Пату, дочь мелкого дворянина, казнённого Императором за измену.

Жила она за пределами замка, но была моей поданной.

Я начал следить за ней. Видел, как она приносит в замок еду, как идет до отхожего места, как весело болтает с одним глупым и молодым слугой.

Странное дело, но скоро этот слуга пропал, а его тело нашли в реке, с несколькими колотыми ранами. Нира в тот день пришла ко мне, в слезах, и просила найти убийцу. Я обнял её и произнес:

— Мадемуазель, я сделаю всё, чтобы найти этого ублюдка, который вызвал у Вас столько слез!

Авортон вскоре нашел кого-то бродягу, на которого свалили вину. Бедняга был повешен в тот же миг.

Да, он был не виновен. Ну и что. Не вешать же мне Авортона за исполнение моих приказов.

Нира… я не мог спать спокойно, думая о ней, о её фигуре и груди, о волосах, которые мне хотелось держать в руках, они будоражили мое сознание, заставляли зубы скрипеть от желания.

Она так напоминала мне бывшую жену. Мы были счастливы, но потом эта тварь сбежала от меня, прихватив мою дочь. А отец смеялся надо мной:

— Дурак, не смог даже свою женщину удержать!

И где она сейчас? Не знаю. Надеюсь, как и мой отец — в могиле.

Но Нира была здесь. Как и все женщины, она была коварна и опасна, но её я не только ненавидел — в своих мечтах видел на своем ложе, связанную и кричащую.

И меня — счастливого от осознания полной власти над податливой женской плотью.

Так проходил день за днем, но вскоре на дороге поднялась пыль.

Имперские всадники въехали во двор, как нож в масло. Чистые плащи. Сухие лошади. Звук копыт — уверенный, без суеты. И среди них — карета, не слишком роскошная, но достаточно, чтобы любой понял: это не местный баронский транспорт. Это — власть, которая не нуждается в доказательствах.

Я вышел навстречу.

Венселас сошёл с лошади, не торопясь, будто знал: здесь никто не посмеет заставить его торопиться. Он был в дорожном, но всё равно выглядел так, как будто его одежду только что выгладили на чужих спинах.

Он посмотрел вокруг. На стену. На двор. На гортензии.

Я задержал дыхание, сам не понимая, почему.

— Хм, — произнёс Венселас. — Стало… приличнее.

Это было почти похвалой. В его устах — похвалой.

Он прошёлся, остановился у дорожки, наклонился — не до земли, конечно, просто чуть — и взглянул на гортензию. Потом поднял глаза на меня.

— Герб твоей семьи, Сержио? — сказал он. — Это хорошо. Символы держат людей лучше цепей.

Я почувствовал, как внутри что-то расправляет плечи. Как будто наконец-то мой порядок получил печать. Как будто отец — не живой, но всё же — кивнул бы.

Я повернулся и увидел Аленну чуть в стороне. Она стояла с теми же бумагами. Лицо — камень. Щека уже не багровела так ярко, но след остался, как метка.

Венселас бросил на неё короткий взгляд — равнодушный, как на мебель.

— Управляющая? — спросил он.

— Да, — сказал я. — Моя.

Аленна чуть наклонила голову.

— Ваша Светлость, — произнесла она правильно, без дрожи, без желания понравиться.

Венселас кивнул, будто отметил галочку.

— Хорошо.

Я улыбнулся — уже по-настоящему, впервые за долгое время. Мир наконец сделал то, что я хотел: признал меня.

Я повернулся к слугам, к стражникам, к поварам, ко всем этим лицам, которые последние недели учились бояться моего голоса.

— Сегодня будет пир, — сказал я громко, чтобы услышали все. — Пусть замок запомнит этот день.

И добавил тише, уже для себя, чувствуя, как сладко поднимается в груди предвкушение:

— Пусть все увидят, что у их барона есть вкус. И власть. И гости, которые довольны.

Я уже видел столы, свет, музыку — и то, как они будут улыбаться, потому что я скажу им улыбаться.

Пир — это тоже символ.

И я собирался сделать его идеальным. Даже если кому-то придётся за это расплатиться.

Пир шёл ровно, как хорошо натянутая струна. Музыка звенела, вино текло, жир блестел на блюдах, свечи делали лица приличнее, чем они заслуживали. Я сидел чуть ниже Венселаса — как и положено, — но достаточно близко, чтобы все видели: я при нём.

Я — хозяин. Я — полезен.

Гортензии на столах стояли белыми островками. Белыми, как обещание. Как герб, который теперь был не на бумаге, а в воздухе.

Конечно, это все стоило денег. Моих денег. Я постоянно подзывал Аленну и смотрел на её подсчеты, от которых мне становилось дурно. Тогда меня спасало только вино.

Венселас ел мало. Он больше наблюдал. И чем дольше он наблюдал, тем сильнее мне хотелось понравиться. Эта мысль была мерзкой, но я гнал её, как гонят собаку ногой.

Нира сидела не слишком далеко — я распорядился. Белое платье ловило свет свечей и отражало его мне в глаза, как тонкая издёвка. Она улыбалась, когда нужно. Опускала взгляд, когда нужно. Слишком умно для дочери изменника.

Авортон не был на пиру. Он вместе с парой верных стражников ждал в галерее — действовал по моему плану. Но пока для него не пришло время.

Я поднял кубок.

— Ваша Светлость, — сказал я ровно, — для меня честь принимать вас в этом месте. Я привёл замок в порядок, как вы видите. Брешь залатана. Двор…

Я хотел перечислить ещё. Хотел, чтобы слова стали лестницей, по которой я поднимусь к его одобрению.

Венселас не поднял кубок сразу. Он посмотрел на меня — и я вдруг почувствовал себя слишком громким. Слишком торопливым.

— Ты говоришь про порядок— произнёс он мягко. — Это слово тебе нравится, Сержио?

По залу прошёл лёгкий смешок. Осторожный. Как шёпот мышей.

Я улыбнулся.

— Конечно, Ваша Светлость. Без порядка…

— Без порядка, — повторил Венселас и наконец поднял кубок. — Да. Это важно. Особенно когда у тебя его нет внутри.

Смех стал чуть громче. Уже не мыши. Уже люди.

Я замер, держа улыбку на лице, как держат маску, которая вдруг стала тяжёлой.

— Не… не понимаю, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Понимаешь, — ответил Венселас. Он говорил спокойно, как будто обучал ребёнка. — Ты просто привык, что тебя боятся. А страх — плохой переводчик. Он всегда переводит твою глупость как в ложное ощущение власти.

Я почувствовал, как кровь ударила в виски. Внутри всё сжалось — то самое, детское, когда старший брат смотрит на тебя и ждёт, когда ты ошибёшься.

— Ваша Светлость, — произнёс я, и язык внезапно стал толстым, — я выполняю ваш приказ. Я удержал…

— Удержал? — Венселас поднял бровь. — Ты удержал что? Садовников? Горшки с цветами? Свою слюну, когда видишь юную деву?

Смех в зале вспыхнул, как сухая солома. Кто-то подавился вином. Кто-то отвёл взгляд слишком поздно.

Я почувствовал, что меня видят. Не как барона. Как… животное, которое надели в бархат и посадили рядом с человеком.

Нира опустила глаза, но я заметил: уголок её губ дрогнул. Будто она изо всех сил старалась не улыбнуться.

Аленна стояла у стены. Лицо — камень. Но в глазах… я увидел не сочувствие. Я увидел то, что бесило меня больше всего: тихое подтверждение.

Венселас сделал глоток и поставил кубок.

— Ты хотел показать мне символы, — продолжил он. — Гортензии. Прекрасно. Но символы работают только тогда, когда за ними есть смысл. А за тобой пока что — только привычка компенсировать пустоту жестокостью.

Он повернул голову к гостям, словно обращался уже не ко мне, а к залу.

— Запомните, — произнёс Венселас. — Порядок начинается не с дыбы. Он начинается с головы.

Снова смех. Тише. Уже не радостный — унизительный, липкий.

Я почувствовал, как улыбка на моём лице треснула. Я попытался сглотнуть — горло было сухим. Вино стало кислым.

— Ваша Светлость… — выдавил я.

— Тише, — сказал Венселас, даже не повышая голоса. — Сиди. Ты хозяин. Хозяева не убегают.

Он произнёс это так, будто заранее знал, что я хочу сделать. Будто держал меня за воротник одной фразой.

И именно поэтому я встал.

Стул скрипнул слишком громко. Музыка на мгновение сбилась, как сердце, которое пропустило удар.

Я поклонился. Коротко. Не как подданный, а как человек, который всё ещё пытается сохранить остатки себя.

— Простите, — сказал я. — Мне нужно… проверить караул.

Кто-то хмыкнул. Кто-то сделал вид, что занят костью на тарелке. Никто не остановил меня.

Венселас лишь чуть улыбнулся и поднял кубок — уже без меня.

— Иди, — сказал он. — Проверь.

Я вышел из зала, и дверь закрылась за мной мягко, почти заботливо. Но забота эта была хуже удара: она означала, что мой позор даже не достоин громкого хлопка.

В коридоре было холоднее. Тише. И гортензии у дорожки, казалось, тоже стали другими — не белыми, а бледными. Не гордыми, а жалкими.

Я остановился, прислонился к стене и вдохнул.

А потом сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Пир продолжался без меня.

Я ожидал в своих покоях. Верно, было уже за полночь и гости начали расходится. Думаю, Венселас тоже ушел в заранее приготовленные покои.

Мерзкая мразь. Мне бы хотелось сейчас зайти к нему, вонзить в его надменную рожу кинжал, но нельзя. Это мой господин и я обязан подчинятся.

На низком деревянном столе рядом с кроватью стояла ваза с роскошным букетом свежих белых гортензий. Я подошел к ним, ноздрями втянул их свежий сладких запах.

Создатель… как же они пахнут…

Внезапно я услышал чей-то плач и звук шагов по коридору. Ровный, гулкий, как будто солдаты по каменным плитам шел отряд солдат на марше.

В этот же миг мое лицо исказила улыбка. Мой план был приведен в исполнение, кто ещё может идти по коридору в столь поздний час.

В дверь тихо постучали три раза.

— Открыто, — сказал я.

Авортон и солдаты, державшие вырывающуюся Ниру, вошли внутрь.

— Ваша милость, — Авортон поклонился и показал на девушку, — как Вы и приказывали, она здесь.

— Отпустите и ступайте. Можете выпить за мое здоровье.

— Слушаюсь, Ваша милость.

Ниру толкнули, причем достаточно сильно, и девушка упала к моим ногам. Авортон же вместе с солдатами удалились, закрыв дверь с обратной стороны.

Она плакала. Её превосходное платье было порвано в нескольких местах, бледная, тонкая кожа была усеяна свежими синяками и ссадинами, волосы спутаны и висели клочьями.

Я же выпил ещё вина и подошел к ней.

— Ваша милость, — прошептала она, рыдая, — прошу Вас, я ещё невинна, отпустите меня.

— Встань.

Она послушалась и, опираясь на дрожащие руки, поднялась с земли, держа руками спадающее платье.

Мои пальцы опустились на её подбородок. Кожа… такая мягкая и податливая.

— Знаешь, чем отличается чернь от знати? — смотря ей в глаза, спросил я.

Она молчала. Впрочем, её ответ и не был нужен.

— Тем, что знатный муж всегда берет, что хочет. А знаешь, чем отличается женщина от мужчины?

Нира не говорила. Лишь молча смотрела своими прекрасными глазами прямо на меня.

— Тем, что женщина обязана подчиняться, а мужчина — подчинять.

После этих слов я зашел за её спину, толкая её к кровати. Она пыталась упираться, но куда ей, хрупкой и беспомощной, сопротивляться мне.

Мои руки вцепились в ткань платья и с легкостью разорвали её. Пред глазами предстала она в своем естественном обличье.

Белая, тонкая кожа. Прекрасные изгибы женского тела, которые так преступно закрывает одежда.

Я кусал свои губы от нетерпения и уже просто не мог сдерживаться.

Ещё один толчок — Нира лежит на животе на моем ложе. Осталось немного — просто снять эти проклятые штаны и забрать свое. То, что принадлежит мне по праву рождения, праву сильного.

Страх — это ложное ощущение власти. Так сказал Венселас. Поэтому он спит один на своем ложе, а я сейчас буду…

Мои мысли прервал стук в дверь. Короткий, одиночный стук, который заставил меня отвлечься.

— Идите прочь! — громко и властно сказал я, оборачиваясь.

И в тоже мгновение резкая боль пронзила нижнюю часть мой спины.

Я ощутил что-то холодное внутри меня. Что-то острое разодрало мою плоть, впиваясь с кожу и мясо.

Один укол, заставивший меня скривится, а затем ещё и еще.

Меня зашатало. Мои руки потянулись к мечу, что лежал рядом с кроватью, но в этот момент дверь распахнулась и внутрь зашла Аленна.

Она была одета как обычно, только вот меч не был на её поясе. Он был в ее руках.

Моя управляющая подошла ближе, замахнулась и ударила.

Кончик клинка ударил четко по лицу. Рассек его слева на права, оставляя тонкий но болезненный порез.

На мой левый глаз сразу же хлынула горячая кровь. Стало адски больно, я попытался закрыть лицо руками, но сзади меня снова толкнули, да так, что мое тело напоролось на выставленный Аленной меч.

Послышался противный треск кожи и хруст костей. Я скривился, тело сковал непонятный спазм и фонтан крови вперемешку с плотью выплеснулся на Аленну.

А она лишь откинула меня в сторону, доставая из моего тела клинок.

Я лежал на полу. Мое тело медленно немело, мне хотелось закричать, позвать на помощь, молить о пощаде, но слова утопали в кровавой блевоте, которая наполняла мой рот. Глаза округлились, каждый новый вздох был судорожней предыдущего, моего телу просто не хватало кислорода, как тут.

Над моим телом стояла Аленна вместе с Нирой, уже закутанной в мой черный плащ. В руках у последней был тот самый букет гортензий.

Аленна усмехнулась и посмотрела на меня.

— Ваша милость, надеюсь, Вы довольны? Мы убиваем хуже или лучше, чем на севере? И мы уложились ровно в срок, как Вы и хотели?

Тварь смеялась. Я же попытался поднять свои окровавленные руки, понимая, что помощи не дождешься, но…

— Что случилось? — спросила Нира насмешливо, — у Вас не получилось поиметь дочку мятежника? Как жаль — она улыбнулась, смотря на букет гортензий в её руках, — красивые цветы, Ваша милость. Но я не могу их принять, пускай они останутся при Вас.

Нира опустилась ко мне. Захлебываясь кровавыми соплями, я попытался спросить, почему, за что и…

Но девушка раскрыла мне рот лезвием кинжала, разрезая глотку и вставила стебли цветов в мой рот.

Я не мог дышать. Воздух не поступал внутрь. Кожа чувствовала, как организм расслабляется, что-то теплое стекает по моим ногам, пальцы судорожно сжимались, пытаясь хоть немного ухватится, остаться в этом мире, но мозг понимал.

Это конец.

— Нира, это уже третий знатный имперец, которого ты убила — смеясь, сказала Аленна, — И единственный, кто почти тебя взял. Понравился, что ты подпустила его так близко?

— Да кому он понравится, — улыбнулась Нира, — самодовольный, напыщенный индюк, который подыхает в луже собственного дерьма и мочи. Пойдем отсюда.

По удаляющимся шагам я понял. Они ушли.

В комнате не осталось никого. Только мое онемевшее тело, которое практически не чувствовало себя и запах.

Сладкий. Приторный вкус гортензии на моих устах.