Куросио

Глава 1

Если бы посторонний взгляд мог проникнуть в то место, куда нас зашвырнула прихотливая рука Судьбы, и увидел бы наши заиндевевшие лица, пусть знает — мы не сдались. Хотя от нас уже ничего не зависит. Всяк замерзающий и одинокий — да будет замечен и согрет. Простите, если этот текст окажется до неприличия переполнен банальностями, и не взыщите — возможно, это моё последнее письмо, и нас никогда уже не найдут.

Говорят, якобы холод — лучший скульптор. Он сохраняет, формирует и закаливает. Чушь! Оболочку, нашу незамысловатую — почти одинаковую у всех, — может быть. Может быть — ты и завтра будешь выглядеть так же, как сегодня. И через годы сохранишь моложавый вид. Но холод коварен. Он пробирается внутрь, в самую глубину сердца. И сковывает его равнодушием и безжалостностью. В свирепый мороз выживание — единственная твоя забота. А выживание, какие бы дифирамбы ни пели коллективу, всегда строго индивидуально.

Экзистенциальный холод, ничуть не милосерднее холода физического. Стоит ему задуть и вот вы, словно шопенгауэровские ежи, сползаетесь, чтобы прижаться друг к другу тёплыми боками. Эй, давай ближе! Ещё-ещё, вот так! Но незаметно вместе с теплом соседа приходит раздражение его вознёй. Тут как водится — или-или. Или неминуемая боль близости — или леденящее одиночество. Да, старый мизантроп Артур, говоря это, не замерзал насмерть в морозной пропасти, но его аналогия полна и применима к нашей ситуации. Врозь нам холодно, рядом — тесно. Что поделать, таков неизъяснимый закон общежития.

Но мы нашли баланс. Беспечно рассыпавшись в стороны, мы затеряемся и сгинем поодиночке. А излишняя теплота превратит нашу группу в бесформенную кашу, где, склеившись по-родственному, мы будем не в состоянии выполнить возложенную на нас задачу. Да, все мы тут — один живой организм, но каждый индивидуален, каждый играет только ему отведённую роль.

Значит ли это, что мы несём некую повинность? Возможно, но лишь перед собой. Перед своим внутренним кредитором и цензором. И более ни перед кем. Будь прокляты все лицемерные хитрецы, призывающие тебя выполнить свой долг. Особенно те, от которых ты ничего не брал и не видел. Откуда им, прохиндеям, знать — в чём он? Говоря о высоком долге и пытаясь тебя усовестить, эти ушлые дельцы просто-напросто хотят поиметь тебя бесплатно. Моральный долг — доброволен. И взывать к нему так же нелепо, как заставить полюбить. Мы же сами выбрали свою судьбу, и лично я своей доволен, хоть и оказался здесь, внутри лютой неподвижной стужи.

Боже, за какие грехи воздаёшь? Только гадать и остаётся. Не зря Данте поместил всех самых страшных грешников в ледяное озеро Коцит, где они, вмёрзшие по пояс, грызут друг друга в вечной скорби и кромешной тьме. А ведь ещё недавно, до того, как действительность превратилась в снежные пустоши, ты видел в своём нахождении тут — чего скрывать — смысл жизни.

А в чём он? Эта простая, но неразрешимая мысль, посещала даже тех из нас, кто считает своё бытие бессмысленным и предрешённым.

Есть расхожее мнение (и я поначалу придерживался его), что Творец, вылепив нас такими, какие мы есть, придал нам определённый смысл бытия — один для всех. Сотвори он нас иными — вполне логично — поменялась бы и суть. Но теперь мне стало казаться, что помимо базового, непреложного смысла, центральной идеи бытия, вокруг которой мы все крутимся и которой подчинены с рождения, — у каждого может быть своё, пусть крохотное, но индивидуальное значение. Которое мы страстно стараемся заиметь себе. Не потому, что обладать предназначением и понимать его — роскошь, которую могут позволить себе немногие, а потому, что без него страшно жить. Неприветливо, тоскливо, вот как теперь в этом ледяном аду. А главное, непонятно — зачем?

В связи с этим, я считаю, что сам по себе вопрос — в чём смысл жизни — нелеп и фамильярен. Задать его может либо абсолютный болван, либо хам, плюющий на личные границы, либо манипулятор, зачем-то лезущий к вам в душу. Хотя знаете — а мне не жалко, господин невежа, поделиться с вами очевидным и личным. Если, конечно, я просветлел настолько, что это личное постиг. Но подойдёт ли мой смысл вам? Будет ли он одинаково хорош для двоих и будет ли им внутри него уютно?

Где-то наверху громыхнуло и, кажется, блеснул свет. Чёртова стужа, никогда не предполагал, что от холода возможны галлюцинации. Мои товарищи по испытаниям глухо ворчат и ёжатся. Температура вокруг запредельно минусовая и вгоняет в уныние самых бодрых. Но братья мои из особого теста, и их закалка — причина того, почему мы вместе.

Вот говорят, что мы — продукт воспитания и обстоятельств. А это не просто красивая формулировка, данная заскучавшим философом, отринувшим ведущую роль генетической наследственности. Этой продажной девки известно кого. Это — матрица к обретению смысла существования: то, что в нас вложили — тем мы и можем быть полезны, в определённых условиях. В этой простой формуле мой личный смысл бытия — стать полезным. В чём, вы спросите? Да хоть в чём, Боже ты мой. Хоть в чём-нибудь! Самый законченный эгоист подспудно ждёт, что и на него обратят внимание. Что и он тоже сможет кому-то пригодиться. Эта простая и кристально-чистая мысль отчётливо видна теперь, в этой ночной, бесконечной стуже. Инеем проступает со всех сторон — польза, а не забвение. А забвение всегда где-то рядом и никогда не далеко. Нужно просто перестать быть хоть кому-то нужным.

Польза? Б-р-р-р, меня передёрнуло, не столько от холода, сколько от случайной мысли. Ну вот решил ты, что полезен. Жизнь свою угрохал на доказательство этого, из кожи вон лез, стараясь помочь. А там? На другом конце?

Когда ты цепенеешь в этом ледяном аду, тебе кажется, что в любом случае жертва твоя не будет тщетна. Не борей с трамонтано вдул тебя сюда, в эту снежную долину, а чья-то воля. А значит был и мотив, идея. И ты ей следовал. А теперь даже не просишь ни оценки, ни похвалы, Бог с ним. Был бы толк. Было бы всё не напрасно. Но вдруг тот, кто послал тебя сюда, утратил эту идею? Вдруг она ему перестала быть необходимой да и просто интересной? Выветрился изначальный замысел, растаял как прошлогодний снег. Но ты-то нет! Ты всё ещё здесь, как упорный болван, пытаешься доказать свою полезность, когда про неё и думать забыли. Как, собственно, и про тебя. Тьма и холод — твоя награда. Найдут, прочтут, что ты откуда-то из сибирских далей, и, отвернувшись забудут вновь. Забвение, что может страшить более?

И вот когда кажется, что даже надежда здесь замерла и окоченела, в тот самый момент ты видишь свет. Никогда освобождение не случается во тьме. Разрушение оков всегда сопровождается ярким светом, где бы он ни засиял — внутри или вовне. Даже Смерть, плавно завершая своё дело, отступает и открывает за собой путь, в конце которого долгожданное сияние возвещает о победном конце страданий.

И над самым покинутым и ничтожным когда-нибудь воссияет заря спасения. Узрели её и мы. Словно сама Судьба опустилась сквозь толщу льда, стали и тьмы, протянула свою милосердную руку и вытащила из бездны холода и отчаяния, в которой мы было решили, что нам пришёл конец.

Не буду в деталях описывать наше спасение, нет в нём ничего необычного для постороннего глаза. Но только не для нас! Ибо несказанное счастье — избегнуть смертельной опасности, и ощутить, что тебя не забыли. А значит, ты нужен. А значит, то, что ты считал смыслом своей жизни, — оказалось им. Это ли не награда?

Нас словно вынесло колючим Северо-ледовитым потоком на просторы Отца-океана, и мы попали в ласковые объятия Куросио — тёплого, искрящегося в солёных брызгах течения — и плавно закружили в его горячих водоворотах под золотисто-жёлтым солнцем. И нас грело, грело, грело…

Я смотрел на своих братьев, на тех товарищей, кому, как и мне, посчастливилось спастись из ледяного плена. Как они распускались, наполнялись любовью к этому миру и радостью собственного значения, которое скоро сменит приятное и гордое чувство выполненного долга. Мы буквально росли на глазах. Небывалое облегчение знать, что наша миссия вот-вот будет выполнена. И возможно кто-нибудь увенчает наши головы листьями лавра и напишет о нас оду, как о героях древности. Кто ты, неизвестный автор, кто осмелится рассказать нашу короткую, но славную историю?

Мы — продукт воспитания и обстоятельств. Если есть в тебе что-то хорошее, оно и расцветёт, покажет себя миру при благоприятных условиях. Нужно просто покинуть бурлящую муть невежества, глупых желаний, сонной лени и всплыть на поверхность, обновлённым и прекрасным, белоснежным и чистым. И тогда тебя заметят. И ты сможешь реализоваться так, как ты того хотел.

А если внутри тебя ком дряни, подделка, ложь, а то и того хуже — пустота, — то в какую среду тебя ни помести — ничего путного из тебя не выйдет.

Любовь. Необозримой любовью переполнится твоё сердце, когда вдруг осознаешь, что обрёл своё Предназначение.

Теперь всё будет по-другому, иначе, чем раньше.

Теперь всё будет — хорошо.

— Ниночка, ешь, пожалуйста, скорее, пока они горячие. Перестань капризничать. Нам скоро выходить.

— Мам, я хотела с майонезом!

— Ничего. Полопаешь сегодня со сметаной, не подавишься. А ну ешь, кому сказано!

Ниночка принюхалась к сытному пару, исходящему от тарелки. Запах был густой, мясной с пряными нотками зелени укропа и лаврушки. Потом она ловко подцепила деревянной ложечкой большой ароматный пельмень, облитый со всех сторон белоснежной тягучей сметаной, и отправила его в рот.