Крысы

ПРОЛОГ

Дурная и совсем ошалевшая осень била тяжелыми порывами ветра. Я еле плелся, пряча голову под капюшон. По пути ночь выдавала мне острые запахи гнили от дворовой помойки и сырой почвы вокруг увядших клумб. Природа застывала в ожидании зимы и мои плечи непроизвольно дернулись, сбрасывая с себя холодные мурашки.

Сегодня я крыса.

Это значило, что охота должна была пройти как по маслу. Многие в подвале меня недолюбливали, но зато охотно разбирали себе мой улов. Я умел пробираться совсем бесшумно и не оставлять после себя следов.

Я всё делал тихо. За что и получил свое прозвище.

Тихий.

Но сегодня я отчего-то нарочно оттягивал момент. Долго бродил между лабиринтов многоэтажек, осторожно заглядывал за углы домов и сторонился детских площадок. Если бы к этому добавился скрип качели, задетой дуновением ветра, всё превратилось бы в жуткий фильм ужасов. Один из тех, которые отец любил смотреть на ночь, засыпая перед телевизором. Я часто удивлялся, как это зрелище могло убаюкивать, потому как я еще подолгу лежал и не мог сомкнуть глаз в ожидании острого крюка безумного однорукого убийцы.

Хруст сухой ветки под моей ногой добавил ужаса в зудящее сознание и я отпрыгнул в сторону, попутно прикладываясь об бетонную плиту панельки, покрытую россыпью каменной крошки. Ткань и без того тонкой куртки с треском порвалась в районе рукава, выставляя напоказ засаленную черную водолазку. Но меня тут же отвлек хлопок двери в угловом подъезде и я повернул назад, в поисках более удачного для "захода" места.

Снова петлял между домами в виде букв Г и П, нырял в залитые кромешной тьмой арки и перебегал от одной панельки к другой. Охота затягивалась. Пора было определяться, и я по наитию забежал в случайный подъезд, прислушиваясь к любым шорохам. В такие моменты выручала задержка дыхания, которую я тренировал не один месяц. Как и раньше, мне это здорово помогало выживать в суровой реальности, без подтекста о спокойствии.

В этом подъезде пахло сухими свежевымытыми лестничными площадками и чьей-то вечерней выпечкой. Здесь я еще не был, что определенно радовало. Лампочка на первом этаже не горела, а слева от меня стояло несколько прогулочных колясок и новенький велосипед. Таких подъездов в нашем районе можно было пересчитать по пальцам. Обычно они не радовали своим убранством, и самое большее, что они могли предложить, это откровенный запах кошачьей мочи и разлитого липкого пива на ступенях лестницы.

Поднимаясь от первого этажа ко второму, я по привычке заглянул наверх, в пространство между металлических перил. Это еще одно правило, которое иногда предотвращало опасную ловушку. Я сразу вспомнил Дикаря с его нелепой привычкой быть неосмотрительным. Он тогда легко отделался: пара зарубцевавшихся ям на правой щеке под глазом от тушения сигарет и перелом руки - это считалась небольшой платой за вторжение на чужую территорию охоты.

Именно эта девятиэтажка, как я помнил, принадлежала нам. И хоть район был хорошо изучен, всё равно стоило всегда быть начеку.

В полутьме я по привычке пробежался пальцами по почтовым ящикам. Не все они были целыми, попадались и вывернутые или вовсе оторванные дверки. В конце второго рядя, вблизи трубы мусоропровода я заметил ящик до отказу набитый газетами и парой писем. 35. Двузначное число въелось в мою память не зря. После пережитого я часто возвращался к нему в мыслях и тщетно отматывал время назад.

Как многое можно было бы изменить.

Тогда же, прибавив шаг, я уверенно начал двигаться наверх по лестнице. Каждый раз останавливаясь на площадках между этажами и проверяя обстановку. Где-то на седьмом, за дверью, обшитой узорчатой тканью, послышался едва различимый бубнеж телевизора. Он постепенно затих, когда я оказался на подходе к девятому. Последнему этажу, который венчал запертый, выкрашенный в грязно-серый, люк на крышу.

На площадке находилось всего четыре квартиры, и хоть моя первая цель была предопределена, я всё равно по привычке присмотрелся к остальным входным дверям, к каждой поочередно. С полным погружением, с задержкой дыхания, ступая предельно аккуратно. Все двери были совершенно разные: первая - металлическая, вторая - обшитая дермантином, третья - с деревянными реечками, в форме ромба, густо залитыми лаком, а вот четвертая казалась на их фоне менее приметной. Покрытая сплошным фанерным листом буро-зеленого оттенка, в полумраке верхнего этажа она создавала впечатление совсем черной.

Я подошел к ней со всей осознанностью. С решимостью, которая на тот момент и стала роковой. Ладошка даже в тканевой перчатке покрылась нестерпимым зудом и я, наконец, дотронулся до дверной ручки и надавил вниз легким неслышным движением.

Она оказалась не заперта.

ТИХИЙ

В квартире стояла звенящая и давящая тишина. В нос ударил запах старой пепельницы и сладкого металла. Шаг вперед был сделан за секунду до понимания случившегося.

Я запнулся и повалился на чье-то тело.

А если быть точнее — труп.

Прихожая сразу же уменьшилась до состояния спичечного коробка, а сердце застучало так быстро, словно собиралось выпрыгнуть из груди. Холод страха сгустился в горле, когда я умудрился вляпаться рукой в лужу еще теплой жижи, которая пропитала тканевую перчатку.

Кровь. Этот тошнотворный запах витал в воздухе прихожей.

Желание немедленно сбежать притупилось, когда я задел пальцами какой-то маленький предмет. Наощупь это оказался толстый перстень, и я, не задумываясь, схватил его, убирая в карман. Ведь мертвому он уже ни к чему. Хотя, конечно же, совершал непоправимую ошибку.

Глянув вперед себя в сумрак квартиры, я заметил тень, мелькнувшую в проходе комнат, которые следовали друг за другом паровозиком. Незнакомец стоял во второй по счету комнате и в чем-то бегло ковырялся. Пока раздавались звуки разбрасываемых на пол вещей, я наконец-то пришел в себя и додумался неспеша подняться и попятиться обратно к двери, которая так и осталась не прикрыта. Я молился лишь о том, чтобы обувь не оставила следов, а домушник-убийца не узнал, что кто-то стал свидетелем кровавой бойни. Мне стало сложно оценивать ситуацию и я буквально вылетел из квартиры, не удосужившись ее до конца закрыть.

Паника прокатилась волной по сжатому пружиной телу, когда я, не разбирая ступенек, на одном адреналине бежал вниз. Я старался делать это бесшумно, но не был до конца уверен, насколько хорошо у меня получалось. Я как можно скорее избавился от влажной перчатки, стянув ее кровью внутрь и затолкав во вторую, затем убрал этот отвратительный комок в карман. Попутно в другом кармане начал искать зажигалку, чтобы при первой возможности бегло осмотреть не испачкались ли ботинки, но не обнаружив ее в привычном месте, плюнул на всё, и только оказавшись на улице осмелился бежать. Так быстро, как только позволяла скорость бега школьника, который только что стал свидетелем убийства.

***

— Это тоже сюда гони, — пробасил Гном, один из старших, и выдернул из моих рук ботинки, которые на удивление оказались совершенно чисты. В крови заляпалась только перчатка и часть ветровки, но он отнял у меня всё, оставив дрожать у костерка в одних носках и нижнем белье. Майка едва спасала от просыревшего холодка, и я стал жаться ближе к огню.

— Обо всем, что видел, молчи. Усёк? — сказал Царь, подойдя к костру со спины. Он еще не показался в поле моего зрения, но я уже знал, чем грозит неповиновение главному. — Если пацаны узнают — нам всем хана. Завтра отнесешь часть хабара бабе Шуре, который Гном наковырял в доме напротив стоянки. И чтобы без фокусов мне.

Я кивнул на последнее и вздрогнул. Порыв ветра слизывал мою уверенность через окно подвала.

— Туши, — приказал Царь Гному, так и не встретившись со мной взглядом. — Пойдешь за гаражи до рассвета и сожгешь его шмотки.

— Что же мне теперь носить? — чертыхнулся я и смело поднял голову, крутанув шеей, так, что теперь мог посмотреть в черные точки его прищуренных глаз. Высокий подросток со скуластым лицом и ершиком на голове указал подбородком на Киселя, спавшего в углу.

— У друга своего спроси. В остальном — не мое дело, — отрезал Царь и полез в проем — туда, где ночевали он, Гном и Плакса.

Жилистый паренек с белесыми волосами, который, казалось, был младше всех, тут же подорвался на месте, поспешно сгреб свою картонку и вязаную кофту с оторванными пуговицами.

— Эй, Плакса, — остановил его я, когда Гном затушил костерок и пошел вслед за главным.

Плакса боязливо оглянулся.

— Обещаю принести из следующей ходки что-нибудь получше, — указал я взглядом на кофту, сжатую в его руках до побелевших костяшек.- Поделись со мной сегодня, а? У тебя таких много, а я, — я развел руками, открывая его взору свое скудное одеяние.

Его одолели сомнения, когда он посмотрел вслед уходящему Царю.

— Сладкого принесу, слыш? — продолжал уговаривать я, пока он теребил крупную вязку, не отрывая взгляда от перехода в соседнее подвальное помещение.

— Сникерс, — промямлил он загнанным голосом, и тут же, осмелев, добавил: — Два!

Я опешил вставая на ноги, и Плакса тут же стух. Я был чуть выше и крепче него. Его глаза сразу блеснули как у побитого пса.

— Один, и тряпку какую-нибудь, — добавил я, когда протянул ему руку. Плакса быстро сообразил в чем дело, и, не удосужившись дотронуться до меня, сиганул к проему.

ШУРА

— Снова ты со своим барахлом, — пробасила всем знакомая на районе грузная, мужикоподобная женщина, торговка. — Давай, вот на лоток высыпай. Учти, много не дам, — пригрозила она и я, согласившись с ней кивком, начал неловко доставать из тканевого рюкзака с облезшей картинкой всё то, что не пригодилось Царю.

— Это, — указала Шура на лаковый кошелек, — на помойку можешь сразу отнести. Ты же знаешь, такую ерунду у меня не покупают. Особенное что-то есть?

Она перегнулась через свою стоечку в виде прилавка и нагло заглянула ищущим взглядом в мой рюкзак. Сбывать ей остатки с Царского стола было обычным делом. Но она всегда искала что-то уникальное. То, чего ни у кого не было.

Я запустил руку на самое дно рюкзака и сжал хрустальный шарик в золотой оправе из последней крысиной вылазки. Его я не показывал никому, умело спрятав в дырявом носке. И он всё еще был покрыт бурыми пятнами. Баба Шура продолжала жадно впиваться взглядом в мою руку, утонувшей в рюкзаке, ожидая свою добычу, но я стремительно выпустил украшение и помотал головой.

— Больше ничего нет, — ложь отчего-то далась мне с трудом, но я выдержал паузу и застегнув молнию на кармане рюкзака, закинул его за плечо. — Сколько примерно выйдет за всё? — уточнил я, поглядывая на скромное содержимое лотка.

— Учитывая, что ты больше ничего сегодня не принес, думаю тысяч десять *булка хлеба в России стоила от 1000 до 1500 рублей* дам. Но не больше. Ты прям сдулся, ценного почти не приносишь.

— Так мало? — возмутился я и баба Шура попробовала сменить гнев на милость.

— Пятнадцать, но ни рублем больше, — отрезала она и кинула вороватый взгляд на рынок в стороне. Заметив неладное, она шлепнула меня по плечу, отталкивая от прилавка, и смахнула всё содержимое своей импровизированной торговой стойки в неприметную серую сумку. Когда я попытался возразить что-то еще, ее и след простыл, а между рядами контейнеров прошлись два хранителя порядка.

Я мгновенно отвернулся и сжал лямку рюкзака до боли в пальцах. Ноги не слушались, но я заставил себя уйти и скрыться в соседнем дворе в постройках на игровой площадке.

Забравшись в домик, я сел на измазанную песком скамеечку и вновь запустил руку в рюкзак. Позволил пальцам сжать улику и наполовину вытащил перстень на дневной свет. Прозрачный камень радужно переливался. Задумавшись о том, сколько он мог бы стоить, я не заметил как меня толкнули в спину сквозь вырубленное окошечко. Рюкзак полетел вперед, а я приложился щекой о выступавший угол скамейки напротив. Перстень выкатился и упал рядом. А я, забыв об острой боли в скуле, спрятал его во внутренний карман безразмерной спортивки, одолженной, как и потертые джинсы, Киселем.

Мой взгляд напоролся на подходящего к домику широкоплечего парня, старше меня лет на пять. Лицо мне было незнакомо, а вот он меня, кажется, отлично знал.

— Здорова, крыса! — он цокнул языком, лопнул пузырь жвачки, и, ловко сгорбившись, пробрался внутрь домика. Теперь он занимал чуть ли не половину его пространства, зажимая меня в самом углу. — Вытравить бы вас и делу конец, — продолжил он и сделал резкий выпад вперед, шугнув меня. Я втянул голову в плечи.

— Я уже ухожу, — буркнул я и попытался пролезть мимо него, но парень придавил меня одной рукой, усадив обратно на скамейку. Его сила поражала и я решил подчиниться.

— А я что, разрешал тебе валить? — усмехнулся он кривой улыбкой и я заметил тонкую щербинку между его передних зубов, а еще языки пламени татуировки, ползущие из-под ворота водолазки. — Чего зыришь? Маленький еще, — отреагировал он на мой любопытный взгляд на его шею и больно щелкнул меня по лбу.

— Ай! — вскрикнул я и незнакомец придвинулся ближе. С такого расстояния я даже видел его мутные голубоватые глаза и чувствовал горький запах сигарет.

— Будет еще хуже, если не перестанете нарушать уговор, мелкотня, — сказал он и осмотрел меня, свою жалкую жертву, загнанную в тиски. — Мы же к вам не лезем, вот и вы свои носы не суйте. А то я ведь быстро найду ваши норы.

— Это не я! — пропищал я и он громко фыркнул, сжимая воротник спортивной курточки на моей шее. Дышать становилось труднее.

— Крыса сдохнет как крыса, понял? — прошипел он и дернул меня так, что затылок до искр в глазах встретился с твердой стеной домика. — Еще раз, и я за себя не отвечаю. Мои все под присмотром, а вот в твоей норе, похоже, есть тот, кто совсем страх потерял.

Я громко сглотнул, понимая, что наш район давно перестал быть безопасным из-за банды Пескаря. Я слышал о них лишь дважды. Первый раз от Царя, когда он очертил наши границы и намекнул на банду по соседству, а вторым разом был слух от моего друга по крысятничеству, Киселя. Похоже, сегодня я встретился с их пешкой. Главарь же никогда не показывался таким как я. Они работали грубее, настойчивее и более открыто. Но никогда не были крысами. Больше беспощадными головорезами. На их руках легко могла быть кровь, кто-то из них не единожды сидел свой срок в детской воспитательной колонии и был приучен жить иначе.

Я кивнул и он резко отбросил меня в сторону, так, что я снова встретился с полом, усыпанным холодным и влажным песком. Когда я отдышался и потер шею, его уже не оказалось рядом. По пути обратно в подвал, я заглянул в ларек у трамвайной остановки и на последние сбережения взял Плаксе сникерс, оставляя себя ни с чем.

ПЛАКСА

Пыльный, измотанный и голодный я спустился через знакомый лаз и прополз еще пару метров прежде чем оказаться в привычном помещении, наполненном кисловатым запахом. Он смешивался с испарениями, образуя знатное амбре.

Двое наших копошились в углу, что-то жуя, а в закутке Царя стояла гробовая тишина. Я лишь заглянул, когда меня втащили за шкирку и усадили на шаткую табуретку.

— Плакса пропал, — выдал Царь и я ощутил тяжесть, которая дернула желудок и проскользнула вниз. Сникерс выпал из рук мне под ноги и я засуетился, поднимая его.

— Тебя еще долго не было, какого хрена? — главарь повысил голос и я скукожился, потому что не находил внятного ответа. — Видел его? Где разгуливал? От Шуры можно было вернуться за двадцать минут, а ты целый час шатался. Деньги где?

— Я обещал ему, — повертел я батончик в руке перед глазами Царя и он вырвал его у меня, вместе с деньгами, тут же дернув обертку со сникерса и смачно откусив.

Я опустил взгляд в пол.

— Он вышел следом за тобой, надо было передать кое-кому хабар, — пояснил Царь. — Обычно он справляется и бегом в подвал. А тут застрял, — он отвернулся, всё еще жуя сникерс и озвучивая свои мысли. — Ты за ним пойдешь, я дам наводку, придется тебе понять как он добирался. Обычно по прямой топает, но тут мог и сократить.

Главарь сунул мне в руки измятый и обглоданный по краям тетрадный лист в клетку со своей схемой. Нужная точка была отмечена жирной обводкой.

— Чтобы каждый гараж у меня вынюхал, — пригрозил Царь и я закивал, поднимаясь с табурета. — Вернешься с Плаксой, и я буду подбрасывать тебе подобные задачки. Хотя бы в порядок себя приведешь, — закончил он и окинул меня безразличным взглядом.

— А что, если нет? — спросил я, и Царь резко развернулся, сминая пустую обертку от сникерса.

— А ты постарайся, чтобы «да», Тихий.

ЦАРЬ

Царь сразу понял, в чем дело. Плакса был мертв.

Моя бледность и гробовое молчание, заставили его оттолкнуть меня в сторону и, потянув за собой только что вернувшегося Гнома, выбраться наружу. То, что тот был на поверхности в такое время, меня даже не сбило с толку, настолько я был ошарашен.

Стоял белый день, то время, когда без лишней надобности никто из наших, тем более таким составом, не покидали подвал. Яркое солнце слепило глаза и пригревало спину, пока мы втроем пробирались мимо недостроенной заброшки к лазу за гаражами. Длинная вереница металлических коробов, в котором жители микрорайона обычно хранили барахло, не уместившееся на балконе, превратилось из места, где можно было бегать по крышам в свободное от крысятничества время, в место расчетливого преступления.

Я уж точно не считал его случайным.

Гном первым увидел скрюченное, лежавшее лицом в низ тело бывшего напарника. Безжизненный Плакса удостоился и взгляда Царя, который быстро его отвел и приказал Гному пошариться в карманах убитого. Наблюдая за тем, как беспокойно он пинал ни в чем не повинные камни и ссохшиеся ветки, я думал о том, что ему сейчас, вероятно, тяжело было понимать, что он в мгновение лишился друга, почти брата.

— Хабара нет, бабосов тоже, — констатировал Гном, поворачиваясь к главному. — Это вообще как понимать? Металлисты совсем оборзели? Плаксу за что? Сложно было поговорить прийти?

— Забивай стрелку, — потирая шею, приказал Царь. — Будем выяснять, — только и сказал он и первым ушел с места преступления.

***

— Я гостей не очень люблю, — пожевав спичку и сплюнув ее на землю, сказал самый коренастый из шайки, заслоняя своей широкой спиной еще троих. Судя по всему, тех, кто был у него на побегушках, а значит тех, кто пересекался сегодня с Плаксой. — Так что давай реще выкладывай, че надо от нас.

— Сегодня на торговле вы убили Плаксу, — выступил вместо Царя Гном. Тот остался стоять чуть поодаль, оглядывая территорию металлистов. Заброшенный, повсеместно заросший молодым кустарником, проржавевший завод — укрытие таких, как Гиена и его люди.

— Эй, — выдал Гиена и Гном сконфузился, вжав голову в плечи. — За базаром следи! Я, в отличие от некоторых, делаю свои дела честно. Мне твой Плакса как рыбе зонтик. Кирпич товар забрал, капусту отдал, как и договаривались. Так что давай не задвигай мне тут дичь всякую.

— А вот пусть Кирпич и говорит, — настаивал Гном, и Царь укоризненно поглядел на него. Я же стоял и просто наблюдал за происходящим.

— Да без проблем, — согласился Гиена и вытолкнул вперед себя пацана ниже его на целую голову. Выглядел он как получивший двойку, так же подавленно и безнадежно. — Расскажи крысам, че за гаражами было.

Кирпич взглянул вначале на меня, а уже потом на Гнома. Царь даже не удостоился его внимания.

— Не знаю я, — выдал он и Царь нахмурился. — Всё как обычно сделал, товар осмотрел, бабло в пакете передал. Развернулся и пошел через лаз. А дальше не моя зона ответственности.

— Ну че? Доволен, Царь крысиного королевства? — утерев нос, поинтересовался Гиена. Царь, наконец, подошел ближе и впился взглядом в главаря металлистов.

— Смотри как бы кого из своих в следующий раз не досчитался.

— Я не понял, ты мне угрожаешь что ли, шкура серая? Тормози, иначе на арматуру кишки твои намотаю. — завелся Гиена и сжал руки в кулаки, намереваясь вступить в драку, если будет необходимо. — Шли бы вы с моей территории в свои зассанные подвалы и не мешали бы мне дела делать.

— Я послежу за вами, а то мутно как-то всё было.

— Ты добазаришься щас, понял? — взвинченный Гиена уже начал движение в сторону Царя. Гном сместился ближе ко мне. — Вали-ка пока цел, а дел я с тобой больше иметь не собираюсь. Мои пацаны свое четко отработали, а твой хилый кому-то другому душу задолжал.

— Его зовут Плакса! — повысил голос Царь.

— Звали, — безэмоционально заметил Гиена. — Крыса сдохла, мои соболезнования, — сплюнул он и покинул сходку, скрываясь в паутине металлоконструкций.

ЦАРЬ

Поняв, что дело принимает куда больший оборот, чем я предполагал, я решился пойти на чистосердечное к Царю. Рассказав на одном дыхании всё, что случилось тогда в злополучный день, когда я задержался после Шуры и умолчав лишь о перстне, я уставился на кривую арматурину под своими ногами. Лицезреть свои кишки на ней мне очень даже не хотелось.

Царь молчал очень долго, но в этом молчании было куда больше разрушительной силы, чем кому-то могло показаться.

Я вжал голову в шею.

— И ты молчал? — ни с того ни с сего Царь опрокинул единственный уцелевший стул, который недавно Кисель притащил с помойки. — Теперь из-за того, что ты язык в жопу засунул, у нас больше нет ходок к металлистам. — разъяренно заявил он. — Это был единственный канал сбыта после Шуры!

Стоя, съежившись под его холодным взглядом, я выслушивал всё это после того как он узнал про шестерку головорезов.

— Придется с ними теперь говорить, — он брезгливо отряхнул пыльную куртку и поднял тот самый стул, который только что швырнул. — И угораздило же нас так. Ты вообще знаешь, кто они? — спросил он и посмотрел на меня.

Я пожал плечами, выражая неопределенные эмоции.

— А вот лучше тебе и не знать, — подытожил Царь и махнул, чтобы я выметался.

***

Через несколько часов мы уже были на территории Пескаря, которого никто никогда не видел.

Укрытием им служили два смежных гаража в полузаброшенном кооперативе. Двое пасли расхлябанные ржавые ворота на въезде и еще один караулил проезд. Возле гаража с замазанными цифрами и облупившейся коричневой краской никого не было.

Царь смело подошел к приоткрытой на пару пальцев двери и пролез внутрь гаража, приказав жестом оставаться снаружи. Гном стоял поодаль, не решаясь даже близко ступить на их территорию.

Спустя минуту, Царь выглянул из гаража и поманил нас пальцем. Гном замотал головой, давая понять, что не особо желает встречаться с теми, кто готов убить, даже не почесавшись. Я же, набравшись смелости, юркнул за Царем в полумрак гаража. Тяжелая утепленная дверь, прорубленная примерно в тридцати сантиметрах от земли, с грохотом хлопнула позади меня.

В этот же момент я встретился с наглой и щербатой ухмылкой той самой шестерки, который шугал меня на площадке.

— Здорова, мелочь! — кивнул он мне своим подбородком и указал, чтобы я садился напротив него, рядом с Царем.

Оказавшись напротив шестерки, я всеми силами пытался даже не дышать. Настолько он умел вызывать к себе страх.

— Слушайте сюда, крысы, — начал он и меня ненароком покоробило. — Чтоб здесь я видел вас первый и последний раз. А пока вы тут оба передо мной ссыте в свои штанишки, вот что я скажу. Мне руки свои марать о жалкую сопливую крыску вроде вашего Плаксы вообще не досуг. Если б я кого и пошел пришивать к стенке, так это кусок пожирнее. Так что ты меня не за того держишь, Царь. Не суй нос в мышеловку, иначе она щелкнет однажды прямо по твоему горбатому носу, сделав его еще уродливее. Тебе этого малого надо беречь как зеницу ока, — указал он на меня кивком головы. — Если еще хоть одна крыса посмеет забежать на мою территорию… Усёк?

— Не тебе решать, ты всего лишь шестерка. Где Пескарь? — осмелился спросить Царь, и я покосился на него.

— Я за Пескаря, я его уши глаза и руки, ясно вам? Хер ты его увидишь, крысиное дерьмо, — почти выплюнул он в лицо моему главарю. — Я ведь тебе не только хвост оторву, но и весь ваш подвал найду и вырежу, чтобы неповадно было. — Ищи крысу, которая бегает не там где надо, и вали, пока я вас прямо тут не порешал.

Шестерка достал массивный кастет с запеченной на нем бурой кровью и приставил его к щеке тут же замершего Царя. Острые выступы вонзились ему в щеку.

Царь неожиданно для меня заскулил и зажмурился. Таким я его еще никогда не видел.

— Будешь меня и Пескаря бояться — будешь жить-поживать, а нет — встретишься со мной. И я тебя не пожалею, сука. — Он отнял кастет от щеки Царя и демонстративно хлопнул его ладонью, приводя в чувства. — Алё, крыса. Не ссы! Но молиться начинать вполне можешь.

Поднявшись, Царь на ватных негнущихся ногах увел меня и совсем потерянного Гнома из гаражного кооператива.

***

Мы долго шли, прижимаясь к кромке шоссе и глотая пыль от проносящихся мимо машин. Наступал вечер и небо затягивало клочками серых туч. Я плелся последним, неотрывно глядя на спину Гнома. Его черная дутая курточка блестела бензиновыми всполохами от иногда проскальзывающих последних лучей солнца. Настроение было самое что ни на есть паршивое.

Желудок не к месту заныл от голода и я покосился на придорожный продуктовый на подходе к нашему микрорайону.

— Есть хочу, — сказал я так честно и неожиданно, что Царь обернулся на меня и уставился непонимающим взглядом.

— Хочу свое задвинь подальше, Тихий. Прокосячился — поэтому ни шиша сегодня не получишь. Два дня держался, и еще сможешь.

— Пусти на ходку, — начал клянчить я, так как знал, Царь долго не любит строить из себя грозного и скоро сдастся.

— Дикарь идет, все терки к нему, — отрезал вдруг Царь и я стух, понимая суть сказанного. Ведь Дикарь никого с собой не брал, и делиться уж точно не собирался. Но попытаться всё-таки стоило.

Вернувшись в подвал, я первым делом отправился в закуток к нашему местному «меченному» и всеми правдами и неправдами таки напросился на ночную охоту с дележкой найденного. Мне было поручено добыть еду, пока он занимается «серьезными» делами. Так он описывал грабеж самого ценного из квартиры того, кто доверялся миру и не запирал дверь на ночь, или же просто забывал.

Я согласился, потому что выбора у меня и так не было. Неизвестно, смог бы я ходить на крысиную охоту после случившегося. И, если говорить честно, я даже ненавидел этот выбор. Ненавидел его тогда, когда впервые оказался здесь, но делал это потому что всегда хотел жить. Потому что всегда боролся, даже когда батя сверкал острым кухонным ножом у меня перед глазами. Даже когда, давясь, я глотал отдающую болотиной воду в чугунной ванне.

Являясь крысой, я продолжал выживать. Каждую ночь, изо дня в день, как бы рискованно и погано это не было.

КИСЕЛЬ

Я одичало жевал найденную колбасу и не обращал внимания на рядом идущего Дикаря. Он осмотрительно выбирал путь для возвращения в подвал и оглядывался по сторонам. В его рюкзаке покоилась какая-то ваза, кошелек с деньгами и золотая цепочка, в моем же кусок сыра, связка сосисок и молоко. Мне казалось, я впервые не взял ничего ценного, того, что можно было быстро толкнуть бабе Шуре или отдать Гному, чтобы позже они сплавили товар металлистам.

На самом деле, Шура не особо меня любила, так как я вечно не приносил особо ценного, зато вот Дикаря она упоминала каждый раз, намекая на то, чтобы я становился похожим на него. А я не хотел. Для меня было грубо забирать то, что в такое непросто время посреди девяностых, могло спасти людей от перевала за черту бедности.

Я их жалел. И это могло показаться любому из наших недостойным поведением. Ты приходил сюда добровольно, спасаясь от жизни снаружи, в суровом мире, и обязался принять на себя правила мира подземного.

Крысиного.

Ты был обязан стать как все они и воровать по ночам. Красть всё, что плохо лежит и шкериться среди панелек. Вот она — наша истинная суть. Быть как крыса.

Вернулись мы с Дикарем достаточно быстро и без приключений. В подвале нас встретили, впервые за всё время отобрав рюкзаки. Я хотел было сопротивляться, но всё-таки не стал перечить Гному и Царю, учитывая вчерашнюю встречу с головорезами.

Дикарь, отвоевав немного денег, наконец сдался и удалился к себе. У меня же отобрали всё, даже надкусанную колбасу, и отправили спать, обещая на завтра не оставить голодным. Но на следующий день я проснулся совсем не от голода, а от того, что меня тормошил один из наших, указывая на помещение, где находился Царь.

Я проколупал глаза и, шатаясь, поплелся мимо пустого закутка Дикаря, к главному, готовясь выслушивать о том, что снова не смог взять что-то ценное. Хотя кольцо с места убийства до сих пор хранилось у меня. Я везде носил его с собой.

— Эти падлы всё никак не успокоятся, решили всё-таки вытравить нас по одному, мрази, — процедил Царь, едва увидев меня в проеме, и сплюнул. — Киселя твоего порешали. — Сказал он, и я начал медленно врастать ногами в бетон от ошеломляющей новости. — Гном нашел его тут недалеко. — брезгливо заключил он, и холод еще больше опоясал мое горло. — Еще и Дикарь пропал, продолжил он, — наверное, или тоже убили, или утащили его к себе в логово, пытать будут.

Но я уже не слушал. Новости о смерти друга казалась чем-то вроде мощного взрыва внутри головы, после которого в ушах остался тонкий ультразвук, исключая все остальные мысли и слова извне.

— Я сам пойду к Пескарю! — сказал я и побежал из подвала прежде чем Царь попытался схватить меня за рукав.

— Стоять, крыса! — крикнул он мне в след, — Пришибут так же как Киселя, будешь знать!

— Это был мой друг! Пусть убивают! — ответил я, сам не понимая во что ввязываюсь. Слезы заволокли зрение.

— Ну и вали! — неожиданно и на эмоциях крикнул мне вслед Царь и я, не задумываясь, выскочил наружу.

Я бегом завернул за угол и столкнулся с Гномом. Наорал на него так посреди улицы, средь бела дня, пытаясь выяснить, где труп Киселя. Услышав лишь невнятное мычание, я оттолкнул его и побежал вдоль многоэтажек в сторону шоссе.

Пескарю это просто так с рук не сойдет.

Машины проносились на бешеной скорости, меня обдавало хлестким ветром и пылью, но я не переставал бежать, где-то вдали видя перед собой крыши гаражей. Бежать мне так оставалось совсем недолго, потому что в следующее мгновение меня с силой толкнули и повалили в канаву. А после ударили чем-то тяжелым, так, что в глазах померкло.

ТИХИЙ

Я не знал, сколько провалялся вот так, с мешком из-под прелой картошки на голове и со связанными руками. Света вокруг не было, как и не было ощущения присутствия кого-то еще.

Спустя вечность, за спиной пробежала самая настоящая крыса, задевая онемевшие руки острыми когтями. Послышался отдаленный шорох и приближающиеся человеческие шаги. Повязка на глазах мешала разглядеть того, кто остановился передо мной.

— Меня искать будут, — попытка, которая заставила кого-то глухо хмыкнуть и я дернулся всем телом, пытаясь сместить веревку на запястьях.

— Не будут, — коротко дал понять похититель и я сглотнул. От чего-то начало мутить. — Кому ты нужен?

— А тебе зачем? — я пытался вслушаться в голос и на секунду мне даже показалось, что я его знаю, но потом всё-таки устал в играть в угадайку от тотального истощения. Возможно, меня нашел тот, кто убил того пожилого человека в квартире?

— Перстень гони, — приказал некто и сердце стало биться быстрее от складывающейся картинки в голове. Несомненно, это был он. Тот самый человек с кровью на руках. Ведь больше никто не знал про перстень.

Значит, я всё-таки наследил. Значит, он меня выследил.

Может, и Плакса с Киселем — тоже его рук дело?

— Хрен тебе, а не перстень! Выкуси! — огрызнулся я, перед тем как получил кулаком в район челюсти. Голова дернулась до хруста в шейных позвонках и я повалился на холодный бетон.

— Скажи спасибо, что живой, — добавил он, и я сплюнул кровавую слюну куда-то себе под ноги.

— Тебе? Тогда, в квартире, за что ты кокнул старика? — осмелившись спросил я, и уловил тяжелую паузу в нашем нелепом диалоге.

— Сам отдашь или мне еще раз по твоей тупой башке съездить? — на удивление это предложение прозвучало от незнакомца совсем безэмоционально, и я нахмурился.

— Прирежь меня как Киселя, и дело с концом! — я не хотел сдаваться, но твердая рука оттащила меня в какой-то угол, прижав к холодной шершавой стене. Он стал обшаривать меня, пока я извивался и выворачивался, стараясь его пнуть. Но, конечно же, он нашел его. Когда он остановился, я понял, что перстень теперь был у него в руке.

— Вот и славно, — сказал он, прежде чем вырубить меня чем-то тяжелым.

ТИХИЙ

Я понятия не имел, сколько пробыл без сознания, валяясь в кромешной темноте. Вся одежда просырела и неприятно липла к телу, отдавая холодком. Тело затекло так сильно, что боль разнеслась по нему, как только я попытался перевернуться. Я прислушивался и водил головой из стороны в сторону. Спустя несколько попыток, сумел сесть и подтянуть замерзшие ноги. Где-то снаружи шел ливень, а рядом капала вода.

Поерзав руками, стянутыми до синяков, я постепенно смог высвободиться. И первым делом я стянул холщевый мешок, жадно глотая влажный густой воздух незнакомого мне подвала. Он был совсем крошечный, с низким потолком. И кошкой. Она забилась в углу напротив, зябко жавшись к стенам. Ее мокрая шерсть говорила о том, что совсем недавно она попала под ливень снаружи. Повернув свою морду, она глянула на меня яркими зелеными глазами и тут же отвернулась. Ей было всё равно, как впрочем и остальному миру, который сейчас меня окружал. Справедливым он был или нет, я на тот момент еще, увы, не знал.

Первым делом, когда дождь стих, превращаясь в морось, я выбрался из подвала. Кошка последовала за мной и скрылась в кустах поблизости. Я же, прихрамывая, поковылял в наш подвал, плохо ориентируясь в сумерках. Позже я понял, как далеко я был от нашего микрорайона. Когда я доплелся до знакомого мне дома, начало накатывать странное ощущение.

И оно получило подтверждение, когда я спустился в подвал.

Он был пустым и безликим. Арматурины прошивали бетон, трубы торчали из всех углов, как и раньше. Но внутри больше не было ни души.

Я осел на пол и уставился в одну точку. Всё как-будто бы в мгновение потеряло всякий смысл. Просидев так до глубокой ночи, я принял решение разыскать ребят. Ведь не могли же они исчезнуть совсем бесследно?

Но самое обидное заключалось в том, что меня самого будто бы никто и не пытался искать всё это время.

Может, они тоже попали в плен или их вырезали по одному, как и обещал шестерка Пескаря? Судьба крыс стояла под угрозой. Кто бы за этим ни стоял, я решил отправиться на поиски.

***

Второй поход к головорезам увенчался успехом. Еще издалека меня встретила знакомая физиономия.

— Кто это тут к нам пожаловал? Такой маленький и храбрый, чтобы встретиться со смертью, — подначивал знакомый мне шестерка.

— Кого там принесло, Петля? — спросил кто-то за его спиной, и я судорожно сглотнул.

Теперь я хотя бы знал кличку правой руки Пескаря.

— Крыса пожаловала к нам на поздний ужин. Сама прибежала, — он сделал довольную лыбу и схватил меня за шею. Воздух сразу же застрял в легких, не имея возможности выйти наружу. Гримаса Петли сменилась на отвратительно-злобную. — Ты че тут забыл, пацан? Еще и один. Как смело.

— Царь где? — прохрипел я, несмотря на то, что он сильнее сдавил мое горло.

— Мой маленький друг, — начал он так вкрадчиво, наклонившись к моему уху, что я вздрогнул. Произведенный эффект его, кажется, удовлетворил. — Знаешь, почему меня Петлей зовут?

Я едва мотнул потяжелевшей головой.

— Потому что это мой излюбленный способ убивать.

В конце его фразы, моя трахея была готова хрустнуть, но он неожиданно разжал пальцы и я отшатнулся, закашливаясь.

— Крысы твои сильно нам задолжали, пришлось их выкурить из подвала. Жаль, разбежались паскуды по новым норам. Но ничего, — улыбнулся он, глядя на меня. — Зато теперь это больше не их территория. Не могу дождаться, когда мы начнем там крышевать. Замять бы пару кровавых дел, что у вас там прогремели, и делу край. Мы же не хотим к дядям милиционерам. Думаю, ты тоже, так что прятаться там не советую.

— Значит, не знаете? — спросил я, заглядывая за его плечо, где два подростка ковырялись в мотоцикле.

— Бежал бы ты отсюда, крысеныш, — добавил он, доставая самокрутку. — Да побыстрее, чтобы я не видел тебя тут больше, понял? А то руки чешутся. Придушу ведь ненароком. А если Пескарь явится, так вообще сразу в ящик сыграешь.

Он закурил и сладостно выпустил густой табачный дым, от которого загорчило в горле. Запах приклеился к моей ветровке, и испарился лишь тогда, когда я вернулся обратно в микрорайон и долго сидел в том самом домике на детской площадке. Ветер холодил шею, пока я кемарил, привалившись к бревенчатой стене.

Когда я разлепил глаза, было уже утро, люди появлялись то тут, то там, спеша на первый автобус. Жизнь обнулилась за ночь и началась заново, скрипя своими шестеренками и продолжая ход вечности.

Только вот всё то, что произошло накануне, не испарилось, а вновь настигло меня новой волной. Мне нужно было найти остальных, потому что они не могли пропасть бесследно. Вряд ли они перекочевали в другой район, хоть это и было лучшим решением. Там нас еще мало кто знал.

Искать над было здесь. Они точно были где-то поблизости.

***

Я долго терся у пустых контейнеров на местном рыночке и, ссутулившись, высматривал бабу Шуру. Она начинала довольно рано и старалась уходить до обеда. За это она ценилась еще больше, и поток сбытчиков не иссякал, а преумножался. Через нее, по сути, проходили все самые мутные товары. Скупать краденое она начала много лет назад, когда заставила жизнь, после очередной решетки. И это был ее единственный хлеб, который могла себе позволить грубоватая и мужикоподобная женщина с несколькими сроками за плечами.

Такие люди как она уже не могли стать иными и адаптироваться под бурно текущую жизнь. Их возможности ограничивались, поэтому они вновь и вновь соскальзывали на эту заманчивую дорожку, пытаясь точно так же как и мы, крысы, выживать в суровые девяностые.

Вскоре, недалеко от себя у противоположного ряда, я заприметил еще одного мальчишку, со спины показавшегося мне довольно знакомым. Когда он обернулся в сторону только что пришедшей Шуры, я узнал в нем Гнома, но подходить сразу не решился, выжидая, когда он уйдет.

Выглядел он немного зашуганно, и торопливо доставал товар, сваливая его на заготовленный лоток. Едва она рассчитала его и он поплелся в сторону соседнего квартала, я, не теряя ни минуты, подбежал к бабе Шуре.

— Вот тебе лоток, выкладывай, — начала Шура знакомым голосом, и после моего молчания и бездействия она сложила руки на груди и оперлась на прилавок, подаваясь ближе ко мне. — Ну и чего ты застыл как изваяние? — спросила она грубым голосом, и я сник с непривычки. — Нет ничего, значит топай обратно, не задерживай меня. Мне ваше барахло еще сортировать потом полдня.

— К вам только что Гном приходил, — начал было я, и Шура поглядела по сторонам подозрительным взглядом, затем адресовала его уже мне.

— Был, и что с того? — ответила она так, будто покрывала их. Что-то точно было не так. Не так как раньше.

— Давно он ходит с полным рюкзаком к вам? — уточнил я, и баба Шура сузила глаза, вглядываясь в меня еще более пристально.

— Несколько дней носят хорошую добычу. Видимо, крысятничество у них процветает, в отличии от тебя, — заметила женщина и убрала лоток вниз, туда, где хранилась сумка. — Отбился ты от них что ли, пацан?

— Меня похищали, а когда вернулся в подвал, там никого не было, — вывалил я на нее и баба Шура покачала головой, упирая руки в бока.

— Друзья твои, видимо, не особо чесались о тебе. Нашли лакомый кусочек и позабыли, — сказала она и задумалась. — Таскают они мне отменный товар, где берут — не знаю. Но и я за счет них подзаработать неплохо за эти дни смогла. Ходят они вон оттуда, уж не знаю, там ли и промышляют. За это судить не берусь.

— Это же территория головорезов, — заметил я, и она потерла шею, поглядев вдаль, где проем арки зиял в какую-то другую жизнь, в которую она не стремилась.

— Вот поэтому тебе и не надо к ним, — поставила она точку в нашем разговоре, но я не успокоился и пошел прямиком туда, за исчезнувшей в арке низкорослой фигурой Гнома.

Я не должен был его упустить.

ГНОМ

— Гном? — я нагнал и остановил его, схватив за плечо. Гном выдал хук, но промахнулся, отскакивая назад от неожиданности.

— Тихий? — удивленно спросил он, и я даже растерялся, но не забыл накрывающую меня злобу со смесью горечи.

— Я был у Шуры и всё про вас знаю, — сказал я, придав своим словам еще большей значимости, чем было на самом деле.

— Слушай, — замялся он, — нас жестко прессанули головорезы. Кто-то снова воровал на их территории, но мы не при делах, я так ему и ответил! Но, думаешь, они слушали? — начал оправдываться Гном, пока я настойчиво продолжал смотреть ему в глаза, которые он вечно опускал в пол.

— А меня всё это время кто-то в плену держал, пока вы тут пировали, — слова сами соскользнули с языка и Гном нахмурился. — Это был тот домушник, от которого я сбежал. Он таки забрал у меня кольцо.

— Какое еще кольцо? — спросил Гном, и я понял, что не упоминал о нем раньше.

— Тогда я кольцо оттуда спереть успел, но Шуре не толкнул.

— Значит, и от нас скрыл? Себе присвоил то, что в общак должно сливаться? — напрягся Гном, отступая. — Иди ищи себе другое место, где можно прикормиться. Я-то думал, мы один за всех и все за одного, прикрыл тебя еще тогда, когда ты прибежал после ходки.

— Гном, — начал я, но он отмахнулся, делая еще шаг назад и косясь на мужчину, выходящего из подъезда рядом с нами. Гном молчал до тех пор, пока тот не скрылся из виду.

— Я, Царь и Дикарь, — процедил он, глядя на меня презрительным взглядом, — крысы, а ты — говно собачье. И у нас тебе делать нечего.

Он развернулся и ушел, пересекая двор по диагонали и исчезая между домами.

И всё, что мне оставалось тогда делать, это искать себе убежище и молиться, чтобы за мной не пришел сам Пескарь. Бояться его стало чем-то новым. Видимо, наступал момент, когда придется самому бороться за свою жизнь, теперь, когда рядом не было ни Киселя, ни крыши в виде Царя.

***

Ночлег нашелся не сразу. Пришлось рыскать по району несколько часов, чтобы в итоге удобно устроиться на порванном матрасе, взятом с помойки возле трубы отопления в одной из панелек на отшибе, возле самой трамвайной линии.

Засыпать тоже было не легче. Я перемалывал наш разговор с Гномом по десятому кругу и искал какие-то параллели и подвохи, но так и не смог придумать им оправдание насчет себя.

Проснулся я среди ночи от яркого кошмара, в котором шестерка Пескаря медленно и с удовольствием душил меня, глядя на то, как я закатываю глаза и синею от нехватки воздуха. Пробуждение пришло только в тот момент, когда в моем затуманенном обзоре появился кто-то еще, хищно скаля зубы.

Я не должен был этого делать, но выбора у меня не оставалось, кроме как пойти на то, что обличит моих бывших соратников-крыс. Кто-то должен был однажды это сделать, и именно поэтому я взял на себя эту гнусную миссию.

***

Добраться до гаражного кооператива по ночи оказалось самым что ни на есть преимуществом. Незамеченный шакалами Пескаря, я просочился к гаражам, где обитали головорезы. Задержал натренированное дыхание и прислушался к бурному разговору за металлической дверью, приоткрытой на два пальца и из которой сочился противный желтушный свет.

— Да успокойся ты, Петля, не спалят нас, — подбадривал своего напарника еще один такой же утырок головорезов.

Я сглотнул и осмелился подкрасться еще ближе, чтобы заглянуть в щель замочной скважины, сквозь которую я хорошо разглядел длинного Петлю в свободной футболке и еще одного старшеклассника, ходившего взад и вперед. На шее шестерки теперь можно было свободно разглядеть чернильную татуировку, которая опоясывала все его горло, обвиваясь, будто змея.

— Крысам мало было того, что мы их пришугнули. До сих пор помню, как дергался Плакса. Хилый заморыш, которому вверяли передачки, еще пытался сопротивляться. Но я его быстро сделал. Жаль, уже пустой был, а так бы поживились.

— Продолжают охотиться, жалкие шкуры, и не боятся! — раздосадовано добавил второй, который мерял гараж шагами, более коренастый и с бритой головой.

— Я бы их выкурил, да только где они? Еще и трупак другой крысы всплыл, страхово теперь вмешиваться, накроют — раз плюнуть.

— Я знаю, где, — вставил я в их диалог, и Петля даже подскочил от неожиданности с шаткой табуретки. Привычная щербатая лыба немедленно приклеилась к его лицу.

— Бессмертная крыса снова пожаловала к нам, — сказал он и сплюнул. — Откуда вести, крысеныш? Сорян, но я туго тебе верю. Велика вероятность, что ты мусоров на хвосте притащил.

— Нет хвостов, — честно ответил я и смело шагнул в их гараж, мельком глянув на дверь, пристроенную в кирпичной стене.

— Слушай, кстати, а чего это я тебя на облаве не заметил? Куда заныкался? — спросил он, бегло осматривая меня и выглянув на улицу, затем закрыл дверь вплотную. Сразу же стало нечем дышать, но я попытался справиться с накатывающим ознобом.

— В плену был, — выдал я, и Петля хохотнул вместе со вторым головорезом.

— Сырой, слыш? Эту крысу кто-то похитил прям во время нашей облавы, — обратился он к некому Сырому и тот гоготнул, но после смерил меня мутным взглядом. В этот момент я понял, что похищали меня явно не головорезы, и перстень я отдал кому-то другому. Но кому?

— Мне не нравится твоя рожа, но за то, что сдал тех мелких гаденышей, уважаю, — пробасил он рыхлым низким голосом. — Ведь бояться Пескаря надо даже в могиле, так? Скоро они в нее попадут, а ты, крысеныш, сегодня покажешь нам, где затаилась вонь.

ПЕСКАРЬ

Теперь в гараже нас было пятеро: я, Царь с Гномом, Дикарь, отчего-то вечно пялящийся на меня, и Петля. Меня вновь передернуло от его гадкой ухмылки, когда он подошел к нам и шугнул так, что Гном чуть-ли не зарылся с головой в пол.

— Поганые шкуры, — процедил он сквозь зубы, и я отвел взгляд в сторону, как раз снова встретившись лицом к лицу с Дикарем, который тут же отвернулся. — Признавайтесь, кто имеет самые длинные загребущие лапы?

Царь зажмурился что есть сил, и я сразу понял, кто был зачинщиком облав на квартиры после потери нашего подвала.

— Мало ему было! Крыса драная! — прикрикнул Петля. И в какой-то момент, в котором все съежились от страха, из двери к смежному гаражу, вышагнул еще один человек. Петля сразу отступил.

Пескарь.

Высокий и угловатый подросток с жидкими русыми волосами и жестким взглядом темных глаз, с длинным шрамом на щеке. Он по-хозяйски сдвинул Пескаря, который утер нос рукавом, обернулся, и решил закурить.

— Кот из дома — крысы в пляс? — сказал Пескарь и подошел, склонившись над нами.

Он перехватил зажигалку у своей шестерки и, не отрываясь, посмотрел на меня. В этот момент внутри у меня перещелкнуло, потому что в руках он держал мою зажигалку. С дурацкой наклейкой единорога.

Это был он. Он тот домушник, с которым я встретился тогда, в квартире убитого. Тот, кто загреб под себя почти весь микрорайон и контролировал его, не утруждая себя даже смыть кровь со своих рук.

— Чего уставился, мелкий? — спросил он как раз в тот момент, когда Гном, кряхтя, отползал в сторону. Но Пескарь ловко наступил ему на куртку и Гном притих, шмыгая носом.

— Это ты тогда ограбил квартиру и убил хозяина, так?

— Смелый какой, а? — цокнул он и, улыбнувшись, посмотрел на Петлю.

— И Плаксу с Киселем тоже ты прикончил.

— Про Киселя ты на меня не вешай, я не настолько тупой, чтобы следить кровью повсюду. Мы только Плаксу пришили, потому что иначе вы не понимаете. Крысы сдохнут как крысы, помнишь?

— Кто тогда? — закричал я, и он схватил меня за грудки, чиркнув зажигалкой перед мои лицом.

— А ты у крыс своих спроси, — предложил вдруг он, и я покосился на Гнома, который стал белым как мел, а Царь и вовсе отвернулся от меня.

— Гном? — спросил я, чувствуя, как начало сосать под ложечкой, а ноги медленно превращались в ватные.

Хорошо, что в тот момент меня держал Пескарь, иначе бы я осел на пол. Как оказалось, к смерти Киселя он не имел ни какого отношения.

Гном же сначала посмотрел на Царя, а затем опустил глаза в пол. И тут я понял гораздо больше, чем хотел.

— Ты! Это ты убил его! — я заверещал, вырываясь из рук Пескаря, и он меня легко выпустил, тем самым позволив мне наброситься на рослого Царя, который еще больше вжался в угол и принимал от меня тумаки.

Я пинал его, пока Дикарь и Гном смотрели, сдвигаясь всё дальше от моих рук и ног, которыми я без сожаления размахивал. Лицо Царя превращалось в месиво, кровь внутри меня закипала всё больше с каждым ударом, но в какой-то момент меня от него оттащили.

— Крыса, отбой! Фу! — потребовал Пескарь, удерживая меня за шкирку.

Он тряхнул меня и развернул к себе, резанув взглядом.

— Еще немного, и вы у меня все ссать кровью будете, крысеныши, — осклабился он и вдавил меня в ближайшую стену.

— Меня не запугаешь! — дернулся я, а Пескарь только усмехнулся.

— Ну и вали! А я посмотрю, как тебе руки заламывать будут и в обезьянник упекут. Для начала, — подчеркнул он последнее.

Заметив робость и надлежащий эффект, Пескарь придвинулся ко мне. Его грубая ладонь держала мою ветровку, тяжелый хмурый взгляд цементировал и приковывал к полу, а широкая фигура вскоре закрыла мне весь обзор на остальных в этом гараже.

— Потом ты там не забалуешь, Тихий. Я там был, — добавил он как бы невзначай. Непринужденно, словно весь тот срок, что он там отбывал, был для него раем. И шрам, расползшийся от скулы к самой шее — поцелуем ангела. — Ты там попросту не выживешь. Так что я тебе кое-что предложу, а ты пораскинь своими неглупыми мозгами и реши, какой финал своей никчемной жизни ты хочешь.

Гном кашлянул, и я, кажется, начал понимать, к чему клонит Пескарь.

— Твоя доля будет 50% от того, что притащишь, — начал он. — Но крысовать придется много и по-крупному. Никакой паленой фигни. Можешь рассовать ее по своим карманам, меня же интересует что-то подороже. Тем более, это будет и в твоих интересах. А еще, с этого дня никакой бабы Шуры, — Пескарь поднял глаза и прошил взглядом Гнома, Царя и Дикаря, которые вели себя непривычно тихо в логове головорезов.

Я оглянулся на отчего-то теперь зашуганную парочку наших главных, раньше казавшуюся мне слишком смелыми. Тогда, в подвале, они виделись мне хозяевами положения, и я не мог представить свою жизнь без существования под боком у этих двоих. А сейчас они растеряли весь свой авторитет, превратившись в пришибленных жертв.

Картинка происходящего медленно начинала складываться в четкое понимание. Нас всех теперь будет крышевать Пескарь.

Пес-шестерка сидел и облизывался напротив всех нас. А мы, как оказалось, всегда были для них не помехой, а самым настоящим лакомым куском.

Мы хорошо умели воровать.

Мы умели быть крысами.

— У тебя сутки на обмозговать, — вернул меня в реальность Пескарь своим низким прокуренным голосом. — Откажешься или решишь делать ноги вместе со своими невдупленышами — я найду вас и по одному вырежу. Просто сверну шею, как цыплятам, — закончил он и сплюнул на деревянный пол, покрытый слоем грязи.

Получалось, если я хотел жить и как-то выбраться из этого замкнутого круга, выбора у меня и не было.

***

Прошло несколько недель с тех пор как мы активно крысятничали. Мне пришлось согласиться на условия Пескаря, как и всем остальным. Я до сих пор ненавидел Царя, которому теперь было положено охотиться, как и мне с Дикарем.

Так не могло продолжаться, и мне стоило обдумать, как освободиться и попробовать наладить свою жизнь. Потому что оставлять всё как есть после случившегося, зная, что я способствовал человеку, который являлся убийцей и не скрывал этого, плохая затея. И нам всем ничего хорошего не светило.

Я предпринимал несколько провальных попыток донести свои мысли до Гнома, пытался говорить с ним. Он игнорировал меня, повторяя, что сбежать из-под крыла головорезов просто нереально, куда бы они ни подались.

Но я всегда думал иначе.

ДИКАРЬ

Выход всегда был. Нужно было его просто внимательно поискать.

Именно после этой мысли я стал всё больше следить за Дикарем, его отлаженной и четкой работой на крысиных вылазках. По всем повадкам он казался мне схожим с головорезами. А еще постоянно молчал и четко выполнял то, что от него требовалось. Меня он держал на подхвате, в то время как я тоже пытался помогать, но его это явно раздражало.

Достучаться до него не получалось от слова совсем.

Однажды, в ночь без вылазки, ко мне пришел Гном, чему я сильно удивился. Он рассказал мне о том, что на самом деле так же как и я, хочет выпутаться из лап Пескаря. Что платит он им намного меньше уговора. И это было правдой, но я больше не обращал на это внимания. Деньги меня уже интересовали меньше прежнего.

— Царь слишком боится, что Пескарь всех переубивает, если мы откажемся ему крысятничать. Поэтому и молчит, прижав одно место, — подытожил Гном, и я глубоко вздохнул, лежа на спине. — Тихий, мне тоже страшно, но я готов рискнуть вместе с тобой. Ты думаешь, я знал о том, что он Киселя завалит? — спросил он, но я ничего ему не ответил, тупо уставившись в обшарпанный потолок гаража, который нам выделили.

Я с Дикарем ночевал наверху. Тот сейчас спал отвернувшись к стенке.

— Помнишь, как нашел тебя? — снова послышался шепот Гнома, который ворочался так же, как и я сам. — Ты самый мелкий был, когда я тебя только привел. Ну и несло же от тебя тогда кошатиной, ободранный весь, худой как арматурина. Отмывал тебя еще от стекловаты. Спустя год ты стал самым лучшим, ловким и тихим. Я уж и забыл твое настоящее имя.

Я и сам практически стал забывать свое настоящее человеческое, а не крысиное имя. Только вот оно мне ничего не говорило обо мне самом. Иван, так звала меня мама, которую теперь я мог лишь смутно вспоминать, и громкое «эй ты» от отца, которое и не имя вовсе, а как оклик шпаны в подворотне.

Я помнил свое настоящее имя только ради того, чтобы иногда помечтать о жизни, которую не смог заполучить, о матери, образ которой с каждым днем всё больше расплывался неясным пятном. О себе, том, который как и все, в рубашке и брюках топал бы с рюкзаком за плечами в школу и прилежно учился, вместо крысиных забегов по незапертым квартирам в поисках ценного. О том, кто не живет в подвале рядом с теми, у кого руки по локоть в крови невиновных людей.

— Как хорошо, что я не разучился мечтать, — неосознанно сказал я вслух и Гном приподнялся на локте, прислушиваясь, что я скажу дальше. — Может, и не ерунда это всё — что если очень сильно захотеть, то всё обязательно получится.

— Что получится? — будто прикидываясь совсем глупым, спросил Гном, продолжая неотрывно и с любопытством глазеть на меня в темноте.

— Жизнь получится, Гном, — ответил я, — Та, которую хотим мы, а не какой-то придурок.

— Мне казалось, это и есть жизнь, — растерянно произнес Гном, и я покачал головой в знак отрицания. Гном стал крысой задолго до меня, а значит, и жизни-то нормальной совсем не видел. Наверное, сразу из детдома в подвал. Вот поэтому такая реальность — предел его мечтаний.

Да и умел ли он мечтать?

— Жизнь, где мороженное не тогда, когда можно, а когда хочется. И так, чтобы аж челюсти начинало сводить от холода. Там, где мама будет ругаться из-за того какая ты бестолочь, но всё равно потом пожалеет. Там, где можно не прятаться, учиться, найти друзей. И там, где можно больше не крысятничать.

— А так вообще можно? — еще тише прошептал Гном и я, наконец, повернул к нему голову.

— Наверное, — как-то смазанно ответил я, не до конца понимая, что после того, кем мы стали, сможем ли мы стать нормальными в том мире. — Но мечтать-то не вредно, — добавил я и отвернулся.

Гном еще долго ворочался, как и я. Ночь без вылазки казалась очень странной и пустой. Наутро Пескарь хотел о чем-то поговорить, но, только начав, отвлекся на свою шестерку, заглянувшего в гараж. Сказав, что это срочно, они оба покинули гараж, исчезая в прохладном, но солнечном утре.

Кроме меня, Царя и Гнома здесь остались еще пара людей Пескаря. Дикаря почему-то среди нас не было, хотя ночью он точно спал, это я помню.

Они засуетились лишь после того, как у одного из них спиликал пейджер.

— Валим! — выкрикнул один из них и бросился со своим приятелем наружу, оставляя нас растерянно и с полным непониманием смотреть им вслед.

ТИХИЙ

Это было последним что я помню, до того как мне пришлось рассказать обо всём тучному и весьма хмурому милиционеру с блестящей залысиной. Потом был изолятор, боль в спине и ногах от побоев при допросе. Никого не волновало, дети мы или нет.

— Это я был крысой, — на очередном групповом допросе признался Дикарь и моя челюсть чуть не встретилась с полом. Он никогда не показывал своей уверенности что-то исправить, а теперь я слышал от него признание. Но, как я понял немногим позже, это была больше личная месть Пескарю, а не желание вытащить нас всех.

И да, это он тогда продержал меня в подвале в соседнем доме и выкрал кольцо, которое мельком видел, когда я перепрятывал его из носка. Моя же неосмотрительность в тот момент, кажется, спасла, или погубила всех нас.

Он отвлек меня от пришествия головорезов, рискуя тоже быть пойманным. Держал кольцо при себе до последнего и не подавал виду, что хоть как-то намерен сломать систему, которая и без этого дышала на ладан.

Шрамы не исчезнут с его лица, как и я не забуду ту встречу с трупом в квартире. Но вину за ту кражу он отчего-то взял на себя и попутно сдал Пескаря со всеми потрохами. Единственное, как я смог его поблагодарить, это взгляд и короткий кивок. Дикарь практически спас судно и крыс на нем, дав нам шанс стать людьми, отвечающими за свои поступки.

Потом еще примерно полгода нас таскали по судам и следствиям, наверное, очень сильно радуясь, что наконец смогли заковать в наручники целых две банды несовершеннолетних, которых не могли вычислить на протяжении пяти лет. Дальше шла череда лиц и постоянные фразы свидетелей и потерпевших о том, что они видели нас по одному в разных кварталах микрорайона или чаще всего на рынке. Бабу Шуру я больше не видел, но слышал, что ей досталось не меньше нашего, если не больше, за причастность ко всем кражам.

А через еще полгода меня привезли в интернат для особо трудных подростков и дали напутствие, что я сдохну прямо здесь, в этих выцветших и облупленных стенах. Гнома и Царя больше не было рядом и я надеялся, что их тоже увезут в какой-нибудь интернат, а не оставят гнить в тюремной камере.

***

— В комнату милиции, — скомандовала завуч интерната, заглянув в комнату, где уже год жил я и еще четверо таких же «трудных» как и я подростков.

Я бросил взгляд на Кирю, который стал мне другом, что было немаловажно в таком суровом месте, и он обнадеживающе улыбнулся мне в ответ. Так было каждый раз перед походом к милиционеру, потому что обычно хороших новостей он не приносил.

Я сел напротив хорошо знакомого мне лейтенанта милиции Лопарёва И.И. Очень высокого и неуклюжего мужчины средних лет с водянистым взглядом. Сегодня, как и ровно каждый месяц до этого, он открыл свою папку и достал оттуда бланк. Единственное отличие было в том, что бланка было два, и во втором он впервые за всё время попросил меня поставить подпись, чего я совсем не умел. Но после краткого пояснения, что это такое, я таки поставил закорючку, схожую с первой буквой моего имени «И». Текст в бланке я прочитать так и не успел, а милиционер, убрав бумаги обратно в свой портфель, отпустил меня.

Ровно через неделю завуч приказала собрать вещи, и я, недолго думая, скидал свои скромные пожитки в рюкзак. Киря с полными грустью глазами наблюдал за моими сборами и не верил в то, что я ухожу. На тот момент я думал, что вернусь через пару дней, ведь так уже было, когда меня забирали на допросы. Правда, вещи попросили взять с собой впервые, но кто их знает.

Когда я попрощался с ним, его тут же увели в комнату милиции, а меня забрали на серой буханке и увезли далеко от специнтерната.

Когда в тот же день я стоял в зале районного суда, то ожидал, что все мечты рухнут. Что нет никакой надежды на то, что они когда-либо осуществятся. Но когда увидел отца, побитого временем и кем-то еще, отчего на его лице расцвели бурые кровоподтеки, понял, что наверное еще не всё потеряно.

— Расскажите суду, какое насилие он над вами совершал, — спросили меня откуда-то справа и я словно забыл все слова на свете. Особенно всё поплыло перед глазами, когда я всё-таки смог с помощью психолога рядом со мной рассказать им о том, как меня топили в грязной ванне, избивали и морили голодом, приковав к батарее. О горах пустых бутылок, которые начали появляться в нашей квартире после смерти мамы, о том, кто был моим отцом и о том, кто никогда не считал меня своим сыном.

В интернат я так и не вернулся, как и не знал больше ничего о судьбе Кири.

ЭПИЛОГ

Меня определили в самый обычный детский дом, в котором я прожил несколько лет. В нем я завел на удивление еще больше друзей, чем когда-либо мечтал, а потом оказался в комнате директора детдома. Некоторые говорили, что после этого есть шанс попасть в семью. Но я не верил. Потому что никогда не искал у судьбы снисхождения.

Летнее солнце играло в отражениях стеклянного стеллажа, отбрасывая брызги радужных точек по светлым обоям и дивану, на который меня попросили присесть. Директором детдома была Лариса Давыдовна, светловолосая женщина в классическом костюме и круглых очках. Ее лицо излучало доброту, а глаза внимательно просматривали подшивку моего личного дела.

— Ну что, Иван, как настроение? — спросила она, не отрываясь от изучения бумаг. — Скоро твой день рождения, пятнадцать лет. Большой совсем парень.

— Хорошее, — ответил я тихим голосом, и добавил, когда она на меня посмотрела, — наверное.

— Без наверное звучит лучше, согласись? — подметила она и приятно улыбнулась, так, что я совсем растерялся. — Порядок не нарушал, вел себя примерно. С уроками справляешься, математика хоть и хромает, но я вижу, что ты стараешься. Тебе может эти иксы и игреки и не понадобятся там, во взрослой жизни, но на троечку надо наскрести. Анжеле Михайловне ты очень по душе, поешь хоть и тихо, но хорошо в ноты попадаешь, слух хороший. Может и в артисты пойдешь, в телевизоре покажут.

— Не хочу в телевизор, — как-то испуганно отозвался я, покосившись на черный ящик в углу ее кабинета, и Лариса Давыдовну хохотнула.

— Забавный ты, Иван, может, поэтому у тебя так много друзей, — ответила она и убрала все бумаги в подшивку.

Этим она напомнила мне того милиционера в интернате для трудных подростков. Ожидал я только новую отправку куда-то еще. Где всё продолжилось бы по кругу. Новый детдом или спецшкола, новые друзья — нескончаемая спираль моей жизни, в которой я бежал как крыса.

— Завтра к тебе придут, — вдруг сказала она, и меня окатило как ледяной водой. В голове взорвались первые мысли. Отец? Пескарь? А может Гном? Или милиция? — Ты, главное, веди себя естественно, и старайся не разговаривать пока тебя не спросят.

— Я ведь тогда всё им рассказал! — я неосознанно вскочил с дивана и загнанным взглядом посмотрел на Ларису Давыдовну. Она замерла от моего восклицания и даже неторопливо сняла очки. Так ее глаза стали менее выразительнее и она сама будто стала совсем другой.

— Ванечка, — сказала она как бы обнимая меня моим же именем. Мне до сих пор было непривычно его слышать от других. — К тебе придут потенциальные родители, а не милиция. Тебя могут забрать, понимаешь?

Но я не понимал, в панике глядя на нее. Она встала из-за стола и остановилась напротив меня, положив свою мягкую ладонь мне на плечо.

— Если повезет, ты будешь жить в семье. Таких взрослых, как ты, очень редко забирают, поэтому я очень переживаю за тебя.

Я сделал полшага назад и рука директрисы соскользнула с моего плеча.

— Я не хочу, — мой грубый ответ напряг даже меня самого. А ведь я мечтал однажды начать жить нормальной, обычной жизнью. Но теперь почему-то испугался.

— Тебе пока стоит знать только одно: они очень хорошие.

— Откуда вы знаете? — уточнил я, всё еще выглядя, как загнанный щенок.

— Я беседовала с ними уже много раз. Люди не молодые, у них уже растет мальчик чуть младше тебя. И они очень надеются, что ты сможешь с ним подружиться. Поверь, — добавила она и вновь надела очки, становясь прежней собой, к которой я привык, — они переживают не меньше твоего.

Я отвернулся от нее и снова сел на диван, будто подбитый этой новостью. Долго пытался представить себя с таким багажом в доброй семье.

— Я им не подойду, — откликнулся я и, встав с дивана, направился к двери.

— Ваня…

— Так им и передайте, Лариса Давыдовна.

Вышел и хлопнул дверью.

Впервые за всё время, проведенное здесь, показал свой характер. А потом, добежав по коридору до закутка с креслом и унылым растением на подставке с длинными листьями, достающими до пола, позволил себе зареветь. От какого-то бессилия и опустошенности. После того, кем я был, разве я мог быть вхож в дом хороших честных людей? Тот, кто вырос на улице и грабил квартиры.

— Вань?

Я собрался за доли секунды, вытирая глаза дрожащими руками. Лиза, девочка с которой я дружил, осторожно приблизилась ко мне и присела на корточки.

— Что она тебе сказала? — поинтересовалась Лиза. — Тебя переводят в другой детдом?

— Хуже, — отозвался я и нахмурился, разглядывая свои пальцы. — Возможно, меня заберут в семью.

— Разве это плохо? — воскликнула она и растормошила меня, потрепав по плечу. — Это же мечта любого детдомовца. Попасть в семью — счастье, — промурчала она мечтательно и прикрыла свои голубые глаза.

— Я не принесу им счастья, — буркнул я и закатил глаза, а Лиза тут же открыла свои и нахмурилась.

— Это еще с чего?

— А с того, что я был крысой, — бросил я, как плюнул.

— И что? — ее брови взметнулись вверх и я был поражен такому удивлению.

— Как что? Таких не должны брать в семью.

— Да они даже больше в тебе уверены, чем ты сам, — заметила Лиза, и я покосился на нее. — Это шанс, Ванька! Чтобы то, о чем ты мечтал, сбылось.

— Мало ли, о чем я мечтал, сейчас совсем другое, — ответил я, продолжая пререкаться с Лизой.

— Знал бы ты, насколько ты упрямый! — только и ответила она, поднимаясь на ноги и разворачиваясь.

— Не факт, что я им понравлюсь, — мое отрицание, кажется, начало доводить Лизу и она обернулась.

— Быть такого не может, ты всем нравишься, — добавила она и ушла в свой корпус, а я почему-то залился краской.

***

— Я чувствую себя какой-то вещью, которую будут рассматривать под лупой перед покупкой, — возмутился я, в сотый раз одергивая рубашку, которая передавливала горло. Меня уже не бросало в панику при мыслях о прошлом. Жизнь не стояла на месте и я готов был пойти с ней в ногу.

— Это они! — прошептал худющий Димка, карауливший всё это время возле окна. Его лицо с поросячьи сплющенным носом наверняка можно было увидеть с улицы. — Зырь, зырь! — он истыкал пальцем стекло возле себя, показывая на подъехавшую машину, смахивающую на внедорожник. — Нифига у них тачила! Тоже такую хочу, когда взрослым стану!

— Тебе еще девять, — проронила Лиза, которая выглядывала из-за косяка, появившись будто из ниоткуда. — Сто раз еще передумаешь, а по итогу мотоцикл купишь.

— Ты че, экстрасенс что ли? — разозлился Димка и отлип от окна, потирая нос.

— Просто предполагаю, а что, нельзя? — продолжала она дразнить самого младшего.

— Да ладно вам, — остановил я их пререкания и пошел к выходу из комнаты.

На самом деле Лиза практически всегда оказывалась права, когда «предполагала». И откуда это чутье в ней только было, я не понимал. И если так, то и в ситуации со мной она, видимо, тоже предвидела исход.

***

Я увидел их задолго до того, как меня позвали.

Мирная пара средних лет проследовала по большому коридору вслед за Ларисой Давыдовной, скрывшись в ее кабинете. Я расстегнул пуговку у горла, пытаясь прийти в себя и вспомнить, кто я есть на самом деле.

Не крыса. Давно нет.

Я Иван Сорокин, мне без двух недель пятнадцать, и я веду себя хорошо, насколько это возможно. Я забыл, когда в последний раз ночевал в подвале и был голодным. С тем же успехом я почти забыл лицо отца, который сделал меня тем, кем я не хотел становиться.

Меня потряхивало от волнения, когда Ирина Антоновна наш завуч, вела меня мимо кабинетов прямиком туда, к ним. И я даже не знал, чего боюсь больше, что меня отвергнут или заберут.

— А вот и Ванечка, один из наших лучших воспитанников, — такими словами встретила меня директор и ко мне одновременно с ее словами приклеились еще две пары глаз будущих родителей. Я почему-то не решился взглянуть на них и потупил взгляд в пол, на свои новые черные кеды, контрастировавшие со светлым линолеумом.

— Познакомься, это Петр Олегович и Татьяна Владимировна, они пришли познакомиться с тобой.

— З-здравствуйте, — от волнения заикнулся я и, наконец, переключил свое внимание с кед на людей, которые поднялись с дивана, слегка улыбаясь мне.

Их приветственная мягкая улыбка не пробудила во мне ответной, но я хотя бы перестал трястись. Угрозы эти люди для меня точно не представляли.

— Здравствуй, Иван, — поприветствовал меня мужчина в строгой серой рубашке и брюках, и протянул широкую ладонь, которая при прикосновении оказалась более твердой и сильной чем я думал.

Он был высоким, но не худым. С четкими симметричными чертами лица и нежно-голубыми, прозрачными как льдинки глазами. В темно-русых волосах уже пробилась седина, но она не старила его, а придавала статусности. Наверное, он был инженером или работал директором — настолько важным мне казался его внешний вид.

Когда Петр Олегович уверенно пожал мою влажную ладошку своей сухой и теплой рукой, он взглянул на супругу.

— Ваня, здравствуй, — сказала она и смущенно улыбнулась, ее волосы до плеч как-то по-особенному обрамляли круглое лицо, подчеркивая естественную красоту. — Мы очень рады познакомиться с тобой.

Я кивнул, протягивая руку и ей, еще больше смущаясь того, что мои ладони оставались влажными. Она этого, кажется, и не заметила, либо не показала виду.

После неловкого знакомства они очень аккуратно задавали мне разные вопросы, спрашивали о моих интересах и предпочтениях. И я впервые задумался о том, как многое в этой жизни меня увлекает. Раньше о таком я мог только мечтать.

Когда за ними закрылась дверь, в кабинете остались только я и Лариса Давыдовна. Обычно приятное тиканье стрелок ее настенных часов теперь звучало в моей голове набатом перед казнью. Они ушли потому что поняли, что я им не нужен, или они еще подумают, стоит ли брать меня с весьма странным багажом из прошлого? А может быть они сейчас пошли в следующий детдом и будут задавать всё те же вопросы уже другому мальчику?

Вопросы в моей голове прервала директор, садясь за свой стол напротив меня.

— Ты молодец, — только и сказала она, улыбнувшись как и всегда очень по-доброму. — Ты им несомненно приглянулся.

— Вы хотите сказать, они захотят взять меня к себе? — спросил я, так до конца и не веря тому, что это может случиться.

— Почему же нет, — подтвердила она, и я вспомнил о том, что сказала Лиза.

Они обе тогда были правы.

***

В последующую неделю у меня произошла еще одна встреча с моими предполагаемыми будущими родителями. Прогулка прошла в пределах парка возле детдома, на которой я позволил себе немного расслабиться и попробовать провести время так, чтобы, если вдруг что, было бы что вспомнить.

Я ел мороженное, шел рядом с малознакомыми мне взрослыми и воображал себе, как это было бы — быть их сыном? Они казались мне очень мудрыми и доброжелательными людьми. Петр Олегович то и дело находил темы для общения со мной. По итогу всего выяснилось, что я хотел бы попробовать себя в рыбалке, хотя до сих пор смутно представлял, как на тонкую палочку с леской и малюсеньким крючком можно поймать настоящую рыбу.

В своих банальных познаниях я был для этого мира ребенком, свалившимся с Луны, но эти взрослые хотели помочь мне адаптироваться в нем, а также поделиться всеми своими знаниями.

— Завтра едешь к ним на один день, помнишь? — сказала Лариса Давыдовна, протягивая мне листок с полем для подписи, когда я вернулся с прогулки. — Мне нужно твое согласие.

Взяв ручку, я занес ее над линией и замер.

— Они мне так ни разу и не сказали про второго мальчика, — проговорил я, и она вновь улыбнулась. — Как его зовут?

— Узнаешь, Ванечка, — только и ответила она. — Ты, главное, дотерпи до завтра. Будет очень важный для тебя день.

Я черкнул букву И, теперь уже сливающуюся с большой С, переходящей в петельку, и вышел из кабинета.

***

Петр Олегович забрал меня рано утром прямиком с крыльца детдома. Он приехал без Татьяны Владимировны, и я забеспокоился, всё ли в порядке, но спросить так и не решился. Мы ехали практически в тишине, объезжая центр города, в котором я бывал очень редко. Раньше — иногда с отцом, позже — с экскурсиями от детдома. Но в этой поездке он открылся для меня будто совсем по-новому. Я вглядывался в мельтешение за окном автомобиля до рези в глазах, словно никогда больше этого не увижу.

Добравшись до места назначения, я выпрыгнул из машины и терпеливо ждал возле подъезда, пока Петр Олегович заберет из багажника несколько пакетов и закроет машину. Район был незнакомый — новый и современный. Дома из красного кирпича очень сильно отличались от тех типовых панелек в районе, где я вырос. По этой причине мне сделалось чуточку спокойнее, ведь я больше не встречу тех людей, с которыми или «у которых» воровал.

— Пойдем, Иван, — произнес Петр Олегович, проходя мимо меня, — нас уже заждались.

Отмерев, я засеменил следом за ним внутрь прохлады подъезда.

— Сейчас чай пить будем, я торт купил, — сказал он, поднимаясь по лестнице. В этом доме не было привычных мне лифтов, поэтому я глазел по сторонам, замечая в межэтажных пролетах кладовки, на месте, где обычно в панельках располагался мусоропровод.

— С клубникой? — неожиданно уточнил я, и Петр Олегович сразу улыбнулся. Вопрос вылетел из моего рта спонтанно, но я сразу понял, что он не посчитал это невежеством.

— Именно с ней, — подтвердил он и повернул к следующей лестнице, ведущей на последний пятый этаж. — Тебе понравится, я тоже ее люблю.

Последняя фраза стала для меня чем-то вроде тонкой ниточки между мной и ним, которая в последствии, как я верил могла стать очень прочной.

Квартиру нам открыла сама Татьяна Владимировна и у меня повеселело на душе еще больше. Она заботливо забрала у меня мой небольшой рюкзачок и предложила надеть тапочки. Я стоял в большой чистой прихожей, за спиной шуршал пакетами и снимал обувь Петр Олегович. В конце коридора из комнаты выглянула похожая на облако пушистая кошка. Она смотрела на меня, не решаясь выйти из-за угла.

В их доме приятно пахло свежезаваренным чаем и невероятным уютом, если это состояние вообще могло хоть чем-то пахнуть. Я всё ждал появления мальчика и хотел уже было спросить, но он сам попался мне на глаза. Он смотрел на меня самым счастливым взглядом на свете, пока я рассматривал что угодно, кроме него.

— Киря! — воскликнул я так громко, что шуршание на заднем плане прекратилось. Не знаю, кто из нас кинулся вперед первым, я или мой давний друг, но мы врезались друг в друга, крепко обнявшись.

Сделав, наконец, шаг назад, я смог разглядеть его получше. Худоба сошла, он вытянулся и стал примерно одного со мной роста, хотя и был помладше. Довольное лицо светилось самым настоящим детским счастьем. Зная его прошлое, я никогда бы не поверил, что он выберется из такого места как специнтернат. Когда-то давно его заставляли толкать наркотики и стоять на стреме у воров. Мелкий пацан-беспризорник, рано потерявший родителей, однажды просто обязан был оказаться здесь, в этой любящей, как я уже не сомневался, семье.

***

С тех пор как я первый раз побывал в их семье, прошло уже больше чем полгода. И совсем недавно они, дооформив все документы, смогли забрать меня домой.

Я до сих пор привыкаю к этому слову. А еще к слову семья, брат, отец и мать. Я сам захотел их так называть, точно так же, как и Киря. Наша с ним встреча перевернула мою жизнь с ног на голову и я, хоть и потихоньку, но начал верить в счастье, а еще больше — мечтать. Всегда с теплотой вспоминал Лизу, ведь она видела куда дальше меня.

Я больше не крыса.

Я Иван. Пока что еще Сорокин, но совсем скоро буду гордо носить фамилию мои новых родителей.

И я наконец-то не в подвале.

Я дома.