Кресло

Глава 1

— Деда, я давно тут... Рассказать тебе собирался кое-что.

— Ну и чегой? Раз начал, так продолжай. Внимательно слушаю тебя, Славик.

— В общем. Помнишь, у бабушки блюдце с украшениями было? Ну вазочка такая фарфоровая, в буфете стояла.

— Ну, ну. И чёй с ней?

— Так вот. В классе пятом когда учился, к нам девочка перевелась. Гимназистка, прилежница, волосы по пояс густые, волнистые, родинка под губой... И улыбка у нее была такая, знаешь...

— Ооо, стало быть, глаз положил.

— Ну положил, да.

— И что с девочкой той приключилось?

— Решил я долго не думать и сразу к ней подсесть, пока одноклассники мялись. Быка за рога, так сказать... Заобщались, вместе со школы ходили. А она тут прям, рядом, на Весенней жила. И уже когда более-менее сдружились, она позвала меня в гости, фильмы по видику смотреть, а я как раз у отца кассету с Терминатором откопал недавно или с чем-то таким. Ну пришел я, смотрим, и вижу: у нее на стеллаже просто куча всяких блестяшек, побрякушек. Сережки, цепочки там. Сказала, что ей очень нравится бижутерия и это все — ее личная коллекция. Тут я вспомнил про вазочку...

— Та-ак?

— Перстень. Тот, что ты подарил на золотую свадьбу. Бабушка его не потеряла, вот что я хочу сказать... Это я его взял, чтобы девочку впечатлить...

— А... Аааа, ахаха! И ты скок, пятнадцать лет об этом вот и молчал? О-ой, ахаха.

— Совсем не злишься? Я же плохое сделал.

— Да какой плохое то, Славик? Конечно, смолчать было непорядочно. Но не в ошибках ли радость прячется? Девочку ж порадовал?

— Ну да.

— Ну и сё. Скажешь тоже. Скок прошло уже, лет десять поди.

— Пятнадцать же.

— Ну вот, да, я и говорю. А я вон, твоей бабушке, взамен перстня, знаешь чего? Она ж у плиты все да в саду, никак время на себя сыскать не могла. А я её: хэть! И за новую швейную машинку как усадил, ка-ак завел патефон с ее любимым Чайковским. Славик, поверь, так твоя бабушка еще мне в жизни не улыбалась. Если б не ты, я б и не заметил, как она шить любит. Так вот.

— Надо же... О, а помнишь Гришку?

— Драчуна со второго? Помню, конечно, помню.

— Он на свадьбу вот к нам с Наташкой пришел, позвал его кто-то, понимаешь ли, и как давай пургу гнать за то, что повышения я не достоин, что лицемер я и подпевала. Сам ничего не добился, сидит на шее у дочери собственной, в её квартире последние дырявые носки пропивает, а мне еще и говорить что-то смеет.

— Злоба берет?

— Да еще какая!

— Выходит, правду говорит?

— Да ты что?! Я сил не жалел после выпуска. Техникум, еще и сверхурочка попутно, чтобы аренду за квартиру выплачивать. На машину сам заработал. Ты же меня знаешь, как никто. Я о себе никогда не врал, все по существу, никакого хвастанья. Сил вложил — немерено. Вот и повышение у меня заслуженное.

— Так и с чего злостно? Если знаешь все.

— Ну как... Что смеет говорить такое, еще и при жене моей.

— Руки отнялис у тебя?

— Нет.

— А мож глаз подбило его руганью?

— Нет...

— А тыкни-ка меня тростью в живот. Она вон, у комода стоит.

— Да не буду я.

— Почему же?

— Ну ясно ведь. Не хочу больно делать.

— Так это ж не слово. Пустяки.

— К чему ты?

— Нц. К тому, Славик, что от живого удара, который телом чувствуешь, больно всегда. А от того, что ушами ловишь, больно бывает только тогда, когда ты сам решил, что эта боль — твоя.

— Хах... Я понял.

— Так-то вот. Не бери на себя чужого, а то сам так себе врагом и сделаешься.

— Слав. Слава!

— Да, мам.

— Вот ты где. Ну чего так долго? Нас машина уже ждет у подъезда. Тетя Лена, кстати, только на похоронах будет, на поминки не поедет. У сына ветрянка высыпала, говорит, температура под сорок. Ой, кошмар... Короче, давай, я тебя у машины жду. — Перед тем, как уйти, она бегло оглядела сына и добавила, — И лацканы отряхни, на чёрном любую ворсинку издалека видно.

— Спасибо, дедушка. До встречи. — Кресло напротив качнулось, устало скрипя.