Крайний Север

Лёд

Приторной сладостью в горле стоят лозунги тех, кто обещает всем радость и спокойствие. Ведь они и правда считают, что скажи «халва» и во рту станет сладко. Пока во рту только горько от земли с берц и металлически от крови с губ. Этот вкус знают все, кто с нами. Старики, школьники, женщины, мужчины. Любящие друг друга, даже если по обе стороны баррикад.

Я пишу это не потому, что нам нужна помощь. Мы макаем свои тела в пену «небесных» огнетушителей, потому что горим чаще, чем солнце с небес. Главное, что бы горело сердце.

Я пишу это не потому, что каждое утро на моём автоответчике десятки сообщений, в которых только угрозы. Ко мне который год уже едет некоторый человек, лишь бы рассказать зачем в хлебе дырочки. Знал бы тот абонент о том, скольких таких Я тут видовал, и как им к лицу теперь деревянный ящик. Им нечем пугать ни меня, ни нас.

Моё начало стало поводом для тревоги многих, ибо для них – настанет конец. Вот такой юмор бытия – начало для кого-то конец. Это как желающая опохмелиться голытьба рухнет на павильон за углом серой перхотью, оповещая о новом завтра. И к этому завтра они приплыли по инерции, подарит инсульт, лишь бы как-то стало легче. Что бы поменьше в пьяном бреду ругались за стеной. Что бы меньше людей застрелилось в подъезде. Этому не суждено бывать, как снегу в августе.

На алтаре для заклинания у них пахнет жареным собачьим мясом. Звуком бензопилы разносится визг людей, кто против собачьих жертвоприношений, но никто кроме нас не взял в руки вилы. Никто, кроме нашего Отца не бился в конвульсиях, тяжело раненный в живот. Мы уходили, оставляя его одного. Он хотел если и умереть, то героем. Он сжёг себя вместе с их алтарём. Вместе с их домом, главным символом власти. Пламя подарило нам ответы, которые мы искали. И жизнь Отца заимела ещё больше смысла, когда его труп остыл.

Они все щенки. Волчьи щенята, что невероятно злые и тревожные. Беспочвенно, беспричинно – их просто так воспитали. Самые молодые из них похожи на репликантов своих родителей. Тех, за чьи головы я назначал награды. Тех, кого я лично готов линчевать и сейчас. У нас с ними вражда, и весьма по явным причинам. Воевать с их потомками причин нет. У этого поколения лицо злого школьника.

И это поколение лишь сильнее раскачивает маятник. По телевизору говорили, что надо потерпеть и не раскачивать лодку. Её тяжело раскачивать, когда она потонула. От того и рождаются дети, которым не суждено стать стариками. Мои любимые игрушечные солдатики. Но, они будут расти всему вопреки, так и не узная про наши скелеты в шкафах. Во всех смыслах – скелеты. Они подрастут, и даже самый праведный веган среди них станет мясником, потому что всегда им был в душе. И будет смотреть на меня с таким лицом, будто я гуманоид, и с его уст сорвётся «иди-ка сюда, маленький пидарас».

И из-за этого мы становимся всё злее. Не потому, что хотим этого. Нам просто не оставляют выбора. Нам создали выбор без выбора, дома без отопления, краны без воды. Нас хотят изжить, как вредителей. Им тесно на нашей земле, потому что МЫ ещё тут. Хоронимся тихими зимами в ледяных покрывалах. Теряемся в кронах деревьев июльскими ночами. Слепые руки обстоятельств заставят их задохнуться, приняв очередную дозу опиатов. У них это нелегально, но по другому они не смогут взять ни нас, ни нашу землю.

Они тут не нужны. Их тут не ждут. Но я помню, как одному из нас накинули розовый жгут на шею, его рот заполнился кровью, и она хлестанула наружу. В этот момент стало тихо. Тогда я и понял – мирного решения не будет. Я скручу каждого из них в газету и скурю, развеяв их прах по ветру. Потому что никто не заслужил нашей участи. Никто не сможет стать тем, кем стал Я.

«Ваша вера призывает к насилию. Ваша жизнь призывает к насилию. Ваши дети призывают к насилию. И уж лучше вы нас не бесили бы»

А самое главное – нам двоим это было знакомо. Не то, что бы мы были в чём-то едины, нет. Просто человеческая натура такова, что можно устать даже от безделья, не говоря о работе.

Причем о любой работе – ручном труде, или же интеллектуальных помыслах. Всегда тратится время, драгоценные калории, что старательно добивались на завтрак синнабонами. Тратится, наконец, просто собственный ресурс, уже не будешь знать – где, когда и что сломается.

Я называю это бессильная злоба, когда вымотан, не осталось сил даже по-настоящему выругаться, сорваться на кого-нибудь и бросить всё к чертям. В итоге просто сидишь и терпишь, в ожидании пока это всё закончится. А что закончится? Жизнь или злоба? Не знаю.

Есть же люди, что любят работу. Наверное. Может, им и вправду тратить силы на любимый род деятельности, уставать и не ждать конца рабочей смены. Может, такая работа вообще не предусматривает работу по сменам. Может, это и не работа в привычном понимании. А может, зря я всё это придумал. Всё равно замыленный глаз не увидит перемен.

Хотелось бы снова утопать в объятиях маминых. Но, там где она жила – теперь бескрайние руины, напоминающие мне о необходимости держать себя и всех вокруг в ежовых рукавицах. Иначе я никак не проснусь, а этот кошмар никак не закончится. Это больше похоже на сон, либо на сказку о злых и добрых, где моя финальная роль: пустослов с петлёй на шее. Я буду висеть, кряхтеть и краснеть, вспоминая всех, кого любил, и из-за кого стоило жить.

Наверное, во всём этом я потерял себя. Ту модницу, что лизала сплетни по самой душе, оставляя волдыри крапивы. Плакал от экстаза, был пьян только от одной мысли о чём-то захватывающем и задавался простым вопросом – сколько стоят деньги. Мне совершенно ничего не стоило напиться до беспамятства, лишь бы было весело.

Сейчас же всё совсем не так. Я не постарел, я повзрослел. Теперь во мне уживается спокойствие и здравомыслие. Я сам себе судья, прокурор и адвокат. Есть свет, есть тьма. Но больше всего во мне желания жить. Мирно и спокойно, но для этого нужна вечная война. Если не мне, то кому-то другому.

Я читал очень много перед всеми событиями, что разожгли гражданскую войну. Люблю почитать и сейчас, но почти все библиотеки сожжены, последний оплот знаний у нас в головах. Я от того и пишу по воспоминаниям книги и сказки, для своих младших. Так о чем это я…

Да, вот оно. Я читал роман Курта Вонегута, «колыбель для кошки». Там с какой-то лаборатории утекает молекула, превращающая воду в тугоплавкий лёд. От лужи к ручейку, от ручейка к озеру, там реки и океаны. Вся планета замерзает, а имя этой молекуле – «Лёд 9». Меня достаточно сильно это впечатлило по молодости, я так назвал своё ополчение. Даже есть девиз, но мне он не по духу, очень грубый и гротескный.

«Каждый из нас больно падал, когда отправлялся в полёт. По одиночке мы падаль, а вместе мы – Лёд»

Глава 2

Утром лагерь всё ещё спал. Не знаю, что страшнее – привыкнуть к вечной войне или не знать другой жизни без неё. Ведь у нас тоже свои дети, как и у людей по ту сторону кордона. И ведь людей, таких же, из мяса и костей. Пополняют файлы ГосКомСтата, среди них и брат наш не пропадёт. Только всё равно они решили, что важнее и главнее нас. Мне чужды были эти темы, пока не коснулись меня лично.

Мне было нечего терять, но всё же ставки были слишком высоки. Жизнь в обмен на свободу. Я на такое не согласен. Сейчас же игра – кто первый упадёт на дно. И пока Лёд выходит победителем. Варвары, что хотят резать Царя. Предатели Родины, что любят её сильнее тех, кто ей управлял.

У нас есть своя псарня. Самый большой, устрашающий и пушистый пёс был спасён лично мной из лесного пожара, когда нас пытались спалить посреди ночи. Напалмом. Живых людей, детей, женщин. Нас спасло, что мне и моим помощникам не спалось, было слишком тревожно. Как оказалось – не зря. И мы, как три богатыря, врывались в избы и вытаскивали всех чуть ли не за шкирку.

Возле очередной покосившейся избушки как назло старуха вылила помои прям на глиняную тропу возле оврага. Я впопыхах не заметил грязи, улетел в овраг. Вроде как я потерял сознание на секунды, как пришёл в себя увидел крупного щенка, всего трясущегося и измазанного в иле, саже и грязи. Когда я взял его на руки, то он истошно завизжал, начал больно кусаться и всячески противиться спасению. Я решил не противиться ему (пальцы оказались дороже), просто вытащил его из оврага и побежал дальше. Только уже убегая с перевала я заметил – щенок бежал всё это время со мной.

За ним мгновенно закрепилась кличка «Турист». Невесть откуда взявшийся, непонятно почему пошедший вместе с чужаками. Турист оказался на удивление умной собакой – уже спустя неделю знал с десяток команд, свою кличку и где его место. Будучи щенком, он уже был мне чуть выше колена в холке. А я, признаться, не самого маленького роста, почти два метра пробил ещё в 16, сейчас ещё выше, наверное. И вот уже я сам не заметил, как Турист стал моим верным спутником.

Тогда же он и повадился шкодничать ночами. Какое-то время мы долго кочевали по своей же земле, пытаясь сбить преследование с хвоста и найти место получше предыдущего. Спали, соответственно, кто на что горазд – палатки, шалаши, гамаки, особые труженики копали землянки и закрывали вход ветками. Только вот Туристу обычно ночами не спалось. Ему ходилось кругами по поселению, вечно что-то вынюхивалось и выискивалось в темноте.

Одной особенно тёмной ночью он пришёл к палатке старой женщины, что жила с двумя детьми, пацанёнком и девочкой. Отец семейства отдал свою жизнь, что бы они жили. Турист, конечно, их горя не разделял, и пошёл напрашиваться к ним в гости. От своего великого склада ума, пёс неловко открыл палатку, укусив за «собачку» замок и попятившись назад. Бесцеремонно проник внутрь, и из-за своих габаритов начал не очень аккуратно укладываться спать к детям.

Женщина же проснулась от вороху в палатке, уже было хотела ругаться на детей, как увидела в отблеске открытого входа палатки что-то большое и косматое, густо пахнущее чем-то животным и землёй. Не узнав в нём Туриста, она завопила на всю округу «Медведь, медведь!». Турист, соответственно, испугавшись криков, начал неистово лаять и пытаться убежать. Палатку он снёс, зацепился за неё чем-то и протащил женщину с детьми в ней метров десять, пока я не вышел и не поймал преступника с поличным. После этого я начал на ночь привязывать Туриста.

Но пёс был этому совсем не рад. Очень громко скулил, лаял и метался по кругу. Шума было очень много, сошлись на мнении, что не надо его привязывать, а просто познакомить со всеми. Хоть и перезнакомить его с тысячью людьми было бы непросто, но что поделать.

В ту же ночь, как я впервые за долгое время я не привязал Туриста, он весело убежал куда-то вдаль, в сторону тайги, будто бы там хотел поменять свою собачью судьбу на человеческую. И, как оказалось, он был достаточно близок к этому.

Ещё толком не успело стемнеть, как Турист уже снова рыскал в поисках приключений. Мы последний месяц осели на другой стороне горы, отчего неплохо обосновались и успели возвести какие-никакие избушки, полевые кухоньки и обзавелись парой коров, что увели с Царской фермы. Псу весь наш небольшой форпост был знаком вдоль и поперёк, только в дома его вот не пускали.

Но Туристу сегодня необычайно повезло – он набрёл на Ефим Борисовича, нашего пастыря. Ефим Борисович был необычайно добр душой, совсем не скуп к любому человеку и животному. Всегда носил свои чёрные рясы в пол, длинную бороду и был похож на дикого медведя своими размерами. Я однажды заходил к нему утром, когда тот ещё спал, и впервые увидел его не в рясе. Большая широкая спина, руки размером с мою голову, а голова размером с казан. Без своих одеяний он выглядел ещё больше. Но, каким бы угрожающим и большим он не был – душа его несомненно была куда больше.

И наглый Турист нагло этим воспользовался. Дверь в избу пастыря закрыта не была, поскольку тот носил дрова, топил на ночь избу. Пёс же, внимательно изучив избу, стащил корку хлеба со стола и устроился на спальник Ефима Борисовича. Когда тот вернулся, то был немного ошарашен, но животину выгонять не стал. Достал из-за пазухи вяленого мяса, поманил Туриста (который не смотря на весь свой интеллект оказался крайне падок на еду), и переместил его под стол. «Что же тебя, ребёнок божий, ко мне привело? Вон, и ошейник есть, наверное, и хозяин».

Ефиму Борисовичу не довелось узнать заранее, что это мой пёс. От того он и решил, что этой ночью заночевать им придётся вдвоём, а поутру отведёт его ко мне, дабы решить, что делать. Хотя пастор знал заранее – выгонять животину нельзя, он оставил бы его себе с радостью.

Туристу же было интересно, кто такой этот здоровяк, в доме которого пахнет чем-то резким и тёплым. Почему у того всегда с собой есть что-то съестное и он с радостью этим делится, в отличии такого скупого и злого меня. Казалось, что Турист уже сам принял решение о переезде – ему тут понравилось гораздо больше, чем со мной. Тут накормили, не заставляли выполнять глупые команды, не привязывали к дереву на ночь. Вскоре турист понял, что тут ему места нет.

Когда Ефим Борисович готовился ко сну и полез на свою лежанку, что как раз нагрелась от печи, Турист решил, что устроиться под боком человека (как он обычно это делал со мной, если не убегал в ночь) хорошая идея. Только запрыгнув на печь, он получил неслабый толчок под пятую точку – пастор считал, что спать с собакой грязно, и его место максимум под рабочим столом. Турист же жалобно поскулил, гавкнул обиженно, и улёгся у входа в избу.

Вскоре Ефим Борисович уснул, а Турист решил, что раз он спит, то выгнать не сможет. Снова запрыгнул на печь, улёгся к пастору под бок и уснул. Не знаю, как долго продолжалась эта идиллия, но пастор, переворачиваясь во сне, придавил пса. Снова скулёж и лай на всю избу, полусонная ругань Ефим Борисовича. Пастор не выгнал собаку, но точно дал понять, что спать вместе они не будут, потому что спросонок толкнул его так, что бедолага пролетел через всю избу и гулко ударился о стену.

Как только настало утро, и Ефим Борисович снова открыл двери, то Турист быстро оттуда ушёл.

Глава 3

Как-то так вышло, что мы прибились своим большим кочевым племенем к чужому государству, о котором всегда пропаганда кричала «Они – зло во плоти, нещадно желающее всеобщего порабощения». Вопреки всем ожиданиям нас приняли достаточно радушно. Выделили землю, минимальные ресурсы и свои требования как для всех граждан – соблюдать закон и платить налоги. Для нас эти условия подарок, с учётом, что никого не пленили и не сделали рабами на бескрайних перепаханных полях.

В первый день, как мы с Доном Юлием (как я понял – тут у власти слегка нелегальная группировка) пришли к соглашению, то я с Туристом отправился исследовать город. Не с целью разведки в чью-то пользу, надо было просто понять местный уклад. Быт оказался совершенно обычным, родным и местами безобразным, будто я снова оказался в своей мягкой и нежной юности, отчего стало даже как-то не по себе.

Местный бондарь, с которым мы радушно пообщались, сказал – тут практически все беженцы. Кто-то бежал как мы – от целой страны, где нас считали язвенным нарывом на теле их общества. Некоторых преследовали местные изуверы и ватаги маргиналов, кого-то ловили за что-то политическое, о чем даже говорить стыдно. Сам же бондарь дядя Саша с некоторой гордостью сказал, что ему просто предложили более внушительный оклад. Он собрал вещи, не думая принял предложение.

Ефим Борисович нашёл себе место при местной церкви – по его словам это лучший исход, в который он всегда верил. Сказал, что верил в меня, и я не приведу его к беде. Пока так и выходит, лишь бы не сглазить. Мне несколько льстит, что такой большой и страшный человек доверяет мне свою судьбу. В такие моменты забываюсь, что вёл за собой тысячи по снегу, ветру, зною. Забывалось, что я ошибался, принимал неверные решения, костерил в панике своих же людей. Но, как бы не старался – память себе отшибить я не смогу.

***

Центральная площадь живёт своей жизнью. Этот оплот жизни выглядит очень поэтично – каменная брусчатка, ведущая к фонтану, обрамлена зелёной изгородью, из-за которой вежливо выглядывают двухэтажные каменные дома с черепичными головами. Тут же можно найти и питейные заведения, и торговые лавки ювелиров, оружейников, прочих ремесленников. Турист сходил с ума от изобилия запахов, но относился ко всему с подобающим вожаку недоверием. Шёл по правую руку от меня, иногда толкая меня в бедро от своей валкой походки.

В это же время мои ребята работали и искренне верили, что я выбиваю нам лучшие условия для жизни. Ну, я шёл ещё поговорить с Доном Юлием. Не по поводу быта или чего-то такого, просто как два человека. Было интересно узнать, каков же он на самом деле. Сделать это осторожно, с чувством такта. Что бы не вышло по итогу так, что мы сами прыгнули на вилы.

Резиденция Дона Юлия выглядела совершенно так же, как и любой другой местный дом. Маленький исполин из камня и двух этажей, из трубы которого ближе к вечеру начинает валить дым. Отличало его только то, что круглые сутки дежурил караул, больше походящий на неумелых рекрутов, которым доверили впервые какое-то важно задание, потому они старались более нужного. Да уж, старательно стоять и смотреть вперёд тоже надо уметь.

Когда я зашёл в дом, Дон Юлий трапезничал. Его стол не ломился от яств и не пестрил разнообразием хмельных напитков. На тарелке лежала круглая картошка и большой кусок мяса, больше походящий на подошву сапога, нежели чем на блюдо, приготовленное для главаря мафии.

Рядом с ним сидела его большая семья – двое детей, дочка и сын, по всей видимости, жена, и его отец. Их блюда тоже не отличались изысканностью. И, казалось, они совершенно не обратили на меня никакого внимания, будто бы к ним только не зашёл в дом чужак-викинг ростом под три метра, густо пахнущий костром и собакой. Стоило только Дону Юлию жестом пригласить меня за стол, как вся семья приветственно кивнула мне головами практически синхронно, а темнокожая служанка, больше похожая графиню африканской страны, суетливо поставила к столу ещё одну порцию еды для меня.

Ели все в тишине, изредка посапывал старший мужчина за столом. Было видно, что ему больно, что есть какая-то в нём болезнь, но внутренний воин совершенно не давал ему рассказать об этом. Ведь у воина как – если болит, то обязательно пройдёт. С чего я взял, что он воин? Выдержка, короткие седые волосы и гладко выбритый подбородок, который сильно оттеняли впавшие скулы и абсолютно холодные голубые глаза, полные безразличия.

Дама средних лет, что сидела по другую руку от Дона, была совершенно бесшумна. Даже орудуя столовыми приборами, она не издавала ни звука, словно не касалась посуды. Её тонкие белоснежные руки напомнили мне Еву, мою любовь всей жизни. Только вот в отличии от Евы, эта дама была не так красива. В ней всё было достаточно обыденно и приземлённо – тёмные волосы, собранные в пучок, круглое лицо с тонкими губами и не очень аккуратным носом.

Дети же были копией своего отца – густые брови, нос с горбинкой и чёрные как тьма глаза. Ели в силу своего возраста не очень аккуратно, но очень старательно и не привередничая. Наши так не умеют, наши совсем дикари. Они скорее отберут у собак последнюю кашу, нежели чем будут есть то, что им приготовили.

Идиллия не могла длиться вечно – на дворе громким звоном раздался собачий лай и громкая людская ругань. Я знал, что Турист без моего приказа и мухи не обидит, слишком он галантен и вежлив, но что бы на пустом месте лаял – такого не было уже давно. Быстро откланявшись Дону Юлию, я покинул дом и увидел следующую картину – на яблоне в саду сидели и ругались те двое стражников, что стояли у входа по нашему прибытию, а снизу на них лаял Турист.

У туриста есть вредная привычка – в любой дом куда я не зайди без него, он становится на охрану, усаживаясь где-то чуть поодаль от входа (предпочтительно в кустах, коих тут было в изобилии). Стоило только показаться в поле зрения тем, кого он не знал, как сразу поднимал шум и достаточно угрожающе (а в силу своих медвежьих габаритов – очень даже устрашающе) шёл на посторонних, давая понять, что им тут не рады.

Так и вышло в этот раз – Турист потерял из виду сразу двух людей, отчего когда они показались в поле его зрения, то были приняты за чужаков и загнаны на дерево. «Турист, ко мне» и он сразу же забыл о своём интереснейшем занятии и весь фокус внимания переключил на меня. Охрана слезла, а Дон Юлий, невольно ставший свидетелем этой сцены, щедро угостил Туриста человеческой порцией нашего ужина.