Кошка, съевшая одиночество

Глава 1

Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственный в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете...

Антуан де Сент-Экзюпери

"Маленький принц"

Антон остался один.

Не просто "один в квартире" — такое с ним бывало и раньше, и он даже находил в этом уют. Нет, мир вокруг него схлопнулся до размеров однушки, когда Света... оставила его без света. Собрала вещи и, не проронив слов ни злости, ни жалости, аккуратно закрыла за собой дверь. Ночью, украдкой. Ключи она оставила на тумбочке. Он смотрел на этот брелок — потертый кожаный котик, которого он дарил ей на первую годовщину — и чувствовал, как в груди что-то медленно, необратимо перегорает.

Два года коту под хвост. Или кошке.

Сначала Антон просто лежал. Потом пил. Перестал различать, когда именно кончается вечер и начинается утро. Он вылетел с работы, но понятие "работа" потеряло для него всякий смысл. Как и все остальное.

Осталась кошка Ася. Белая с рыжими пятнами на мордочке и абсолютно черным, будто приделанным от другой, хвостом. Его единственный свидетель. Поначалу она орала, требуя еды, но быстро поняла, что привычный источник корма дал сбой, и перешла на автономный режим: доедала остатки из миски, воровала со стола, рылась в кухонных шкафах. Спала у него в ногах, иногда садилась ему на грудь и долго, бессмысленно смотрела в лицо.

На исходе второй недели он в очередной раз открыл Двач в тщетных попытках отвлечься спором с незнакомцами. Тред назывался "Самопожертвование/Ритуал". Аноним писал, что существует способ навсегда избавиться от одиночества. Надо отдать часть себя тому, кто остался рядом. Без наркоза, потому что боль является ключом. Плоть должна быть теплой, кровь — живой. Тогда откроется канал. Связь, древняя, как первые люди, приручившие кошек у костров, активируется. Тот, кто примет дар добровольно, станет не просто зверем. Он станет твоим продолжением.

Антон перечитал это семь раз, почти не понимая смысла написанного, лишь порядок действий. На восьмой — встал, совершенно не осознавая, что делает и зачем, достал из ящика самый острый нож, прокалил его над конфоркой и сел на грязный пол кухни. Он был вусмерть пьяный и абсолютно трезвый в своей отчаянной решимости. Кошка пришла на запах. Села напротив и наклонила голову набок, с интересом наблюдая.

— Сейчас, — бормотал он. — Потерпи. Я тебя больше не брошу, и ты меня тоже.

Она не поняла слов, но что-то в его интонации заставило ее замереть.

Антон нарочно резал медленно. Боль была невыносимой, чистой, почти стеклянной. Перед глазами поплыло. Маленький, не больше кружочка сосиски, кусочек плоти предплечья — теплый, кровоточащий — шлепнулся на пол между ними. Он ожидал, что его стошнит или он потеряет сознание. Но вместо этого почувствовал странное, опустошающее спокойствие.

Кошка обнюхала подношение. Она давно не ела нормально. Потом подняла на него взгляд, и ему показалось, что в ее глазах мелькнуло что-то новое — не любопытство, не голод, а мрачное понимание происходящего. Она аккуратно, почти деликатно взяла мясо зубами и съела.

Ничего не произошло.

Антон замотал руку тряпкой. Плеснув на нее, допил остатки водки, и провалился в сон прямо на полу.

***

Он не знал, сколько прошло времени. Час? День?

Очнулся от того, что кошка сидела у него на груди и смотрела. Но не так, как раньше. Раньше в ее взгляде читалось простое кошачье: "Дай пожрать" или "Чего разлегся?". Теперь же в нем была... осознанность? Сфокусированность? Так смотрит человек, который очень хочет задать вопрос, но не может подобрать слов. Она не спала всю ночь, осваивая новое сознание.

— Эй, — хрипло позвал он.

Кошка открыла рот. Раздался не привычный короткий мяв, а странный, модулированный звук — будто она сама прислушивалась к тому, что из нее выходит. И в голове парня этот звук сложился в отчетливую, ясную мысль.

"Ты что-то сделал. Я теперь вижу. Объясни".

Антон замер. Дыхание перехватило. Кошка спрыгнула, уселась напротив, не сводя с него горящих зеленых глаз. Он приподнялся на локтях, тоже не в силах оторвать от нее взгляд.

— Ты... говоришь? — прошептал он.

"Не говорю. Мыслю. Ты слышишь. Это из-за мяса. Ты дал мне свое, и теперь я — часть тебя. Я вижу мир не только как запахи и тени. Я вижу его как... историю. Слова. Время?"

Он впервые за долгое время почувствовал что-то кроме тоски и отчаяния. Ужас пополам с ликованием.

— Я думал, тот тред — бред. Я просто хотел... я не знаю, чего я хотел.

"Ты хотел не быть одним. Я всегда была рядом. Но теперь я это понимаю".

И вот тут он осознал, что ритуал сработал. Связь установлена. Но вместе с этим пришел страх: что именно она поняла?

Кошка же продолжала мяукать, меняя тональность, длину, громкость. В голове возникал поток смутных образов и примитивных понятий.

"Что ты со мной сделал? Тогда, — образ ветеринарного стола, резь, пробуждение в воротнике. Пустота снизу. Пустота внутри.

"Зачем?"

Окончательно протрезвевшего Антона затрясло. Понимая, что разговор неизбежен, он постарался взять себя в руки и ответить как можно спокойнее:

— Слушай... Ася. Это была операция, да. Тебе было больно, я знаю. Тебе убрали органы, чтобы ты не рожала котят. Это было не из жестокости. Это — чтобы ты жила дольше.

В ответ — образ-вспышка гнева: она, свободная, с котятами, и ощущение полноты, которое перечеркнул человек:

"Ложь. Ты отнял все. Я была целой. Ты сделал меня пустой".

И тут Антон осознал главную пропасть. Для нее смысл жизни — это инстинкт размножения, а не статистика долголетия. Он пытался давить на медицинские факты, на логику "домашние живут 15-20 лет, а уличные — 3-5", на то, что роды — это риск, что котят надо куда-то девать, что жизнь в тепле и с едой лучше.

Кошка долго молчала. Она переваривала это понятие — времени. Она никогда не думала о долголетии. Для нее существовал только текущий момент. Теперь же перед ней развернулась перспектива: 15 лет против пяти.

"Твоя долгая жизнь — это стекло. — Антон увидел себя со стороны, ссутуленного, грязного, сидящего в коробке-квартире перед светящимся экраном. Интроверт и социофоб, он предпочитал разбираться в ненавистном ему коде вместо контактов с людьми. — Ты дал мне тюрьму и годы скуки. А там, — образ дикого кота, тощего, со шрамами, но лежащего под солнцем с набитым брюхом, чувствующего запах земли, — там я была бы собой. Свободной. Даже недолго".

— Ты права, что злишься. Но теперь все иначе. Ты мыслишь, как человек! Ты можешь не просто подчиняться инстинктам, а выбирать. Ты можешь понять, почему я это сделал. И мы можем договориться о том, как жить дальше.

Антон пытался подбирать слова, но не знал, как закрыть эту экзистенциальную дыру. Нужно объяснить про качество жизни так, чтобы кошка поняла.

— Ты думаешь, уличные кошки свободны? Они каждый день ищут еду. Они не знают, что такое жить без страха. Да, у тебя нет охоты. Но у тебя есть игры — они имитируют охоту. Ты можешь бегать за игрушкой, и это та же радость преследования, только без риска умереть от голода, если промахнешься. Я даю тебе еду, потому что я — твой хозяин. На улице ты бы тратила почти все время на добычу. А здесь ты вольна играть, спать и... ну, теперь еще и думать. Раньше твой разум не позволял тебе наслаждаться бездельем — ты просто следовала инстинктам. Теперь ты можешь осознать, что тебе нравится лежать на солнце и нравится, когда я чешу за ухом. Разве это плохо?

"Ты хочешь, чтобы я простила, потому что я стала как ты. Но я не хочу быть как ты. Я хочу охотиться и чувствовать ветер. Зачем ты дал мне разум, если им я вижу только свою клетку? Ты сделал меня уродом — ни кошкой, ни человеком".

Антон не знал, что ответить. Они долго сидели друг напротив друга, наконец, Ася "заговорила":

"Я не буду любить тебя как раньше. Я буду уважать тебя, если ты будешь уважать меня. Больше не хозяин. Теперь партнер. Но ты перестанешь травить себя и умирать. Ты научишь меня всему".

Он открыл рот, чтобы ответить что-то, но кошка перебила:

"И никогда больше не давай мне эту сухую дрянь".

Сказав это, она удалилась.

***

Первые дни были мучительными. Дофаминовая яма, вынужденные унизительные подработки и не менее унизительное фриганство на фоне стремительно тающей финансовой подушки. Он сам стал, будто уличная кошка.

А Ася хотела ответов. И Антон, как мог, объяснял.

"Что значит имя, которое ты мне дал?"

— Ася это от А́сука. Это по-японски. Означает сияние завтрашнего дня. Буквально, рассвет. Надежда на будущее.

"Это... красиво. А кто дал тебе твое имя? Хозяйка? Мать?"

— У меня не было матери, — с грустью ответил он. За прошедшие годы вся злость выветрилась из него. — Я вырос в детском доме. Это как... приют для животных, но для людей. Так что да, хозяйка, — печально ухмыльнулся он.

"А что оно означает?"

— Я не знаю. Ничего, наверное. Просто имя.

Мысли кошки стали сложными. В них смешалось принятие и меланхолия. Но и интерес.

Он купил ей шлейку и каждый день выводил гулять. Они выбирали маршрут вместе, в разумных пределах. Поначалу обилие новых звуков, запахов, ощущений поражало и будоражило. Встречи со свободными безымянными собратьями пробуждали инстинкты. Но, вместе с ними, и тоску по времени, когда не нужно было думать, а можно было просто жить.

Олнако, после того случая, когда пьяный человек с собакой напугал их обоих, Антон перестал брать ее с собой "на дело". Охотиться стало тяжелее — кошка хорошо чуяла самую свежую просрочку, но собственное душевное спокойствие было важнее.

Он оборудовал ей стену-лазалку до потолка, состоящую из мягких труб со множеством ходов. Сконструировал и устроил настоящий сенсорный сад с живой травой, спрятанным кормом и головоломками. Ее возросший интеллект требовал решения задач. Пока этого было недостаточно.

Кошка не простила сразу. Она оставалась холодно-вежливой, но охотно шла на диалоги. Ася видела, что ее человек напуган, но искренен. Она решила, что обижаться — скучно и непродуктивно, ведь бывший хозяин теперь стал действительно не только источником комфорта, но и единственным собеседником.

***

Шло время. Их жизнь обрела странный, но рабочий ритм. Он совсем перестал пить. Ел, потому что она заставляла его есть — садилась рядом с миской и не притрагивалась к своей еде, пока он не начинал жевать свою. Он начал чаще принимать душ, потому что она морщила нос и транслировала ему мысль с оттенком брезгливости. Света все реже проявлялась во тьме закрытых глаз, а когда тоска становилась невыносимой, приходила Ася. Приходил свет.

Он все еще боялся людей, улицы, звонков. Он был и оставался собой. Но для кошки он был целым миром, и она отвечала ему тем же.

Вечера они проводили за монитором компьютера — их единственным окном в большой мир. Однажды вечером он включил какой-то выпуск Discovery про диких кошек. И тут все изменилось.

Ася смотрела на экран, и ее зрачки расширились до предела. Она видела саванну. Львицу, охотящуюся на антилоп. Черный, "приделанный" хвост подрагивал в такт движениям на экране. Потом — Гималаи. Снежного барса, прыгающего через пропасть. Она не просто смотрела, она анализировала.

"Это тоже Мир? Это не выдумка, как твои игры с красной точкой?"

— Это правда, — тихо ответил он. — Это все существует.

Ее разум, все еще кошачий в своей основе, но надстроенный человеческой способностью к абстракции, выдал новую потребность:

"Я хочу увидеть мир, по которому ходят эти огромные кошки без хозяев. Не на экране. Глазами. Носом. Лапами. Я хочу путешествовать".

Антон был просто в ужасе. Его идеальный вечер — это кошка и монитор. Любое скопление людей для него страшнее, чем встреча с разъяренным прайдом львов. Но он смотрел на кошку. Она не давила, она просто сидела и глядела в экран с тоской.

И он понял, ему придется сделать это. Ради нее. Кошка доверилась, когда он объяснил про стерилизацию и долгую жизнь. Пришла очередь человека доказать, что он не надзиратель, а проводник в мир, который сам же и открыл. Потому что она стала единственным существом, ради которого стоило разрушить себя до конца.

Чтобы построить заново.

***

Антон продал все: мебель, технику, коллекцию винила. В конце концов, и квартиру.

Риелторша смотрела на его кошку слезливыми, увеличенными линзами очков глазами, а та сидела на подоконнике и провожала ее взглядом, полным понимания. Ему казалось, что они слышат колкости, которые вертятся у женщины в голове. Но промолчали оба.

Он набрал кредитов в трех банках, оформил рассрочки в микрофинансовых организациях и не собирался возвращать ни копейки. Перевел бо́льшую часть средств в оффшоры, изрядно на этом потеряв, однако обезопасив себя с этой стороны.

Это было странно и очень страшно.

Он даже всерьез рассматривал вариант с продажей почки через даркнет, но в итоге отмел эту затею. Отговорила Ася:

"Ты вырезал из меня лишнее, но из себя ты вырежешь запасное".

Он решился на другую аферу — заключение военного контракта. Не столько из-за денег, сколько пытаясь начисто отрезать себе все возможные пути к отступлению. Подписывая бумаги, чувствовал не страх, а глухое облегчение: этот мир наконец-то получит формальный повод отказаться от Антона. Как и он от него. Дождался единовременной выплаты и в ту же ночь, покуда не успели хватиться, с переноской в одной руке и чемоданом в другой, сел на самолет до Стамбула.

Он стал дезертиром и мошенником. Преступником. Пути назад не было, он дотла сжег все мосты и ощущал себя ужасно.

Но когда они вышли из аэропорта на теплый турецкий воздух, кошка высунула морду из переноски, втянула носом запах чужой земли и транслировала ему:

"Пахнет морем и жареным мясом. Пахнет будущим. Ты все сделал правильно".

***

Они путешествовали. Калейдоскоп событий, мест, новых впечатлений понемногу становился привычным, стресс — фоновым. Вокзалы, аэропорты и порты. Мотели и отели. Запах хлорки, ставший олицетворением запаха свободы. Панические атаки, ставшие обыденностью, но отступавшие, едва стоило коснуться теплой, вибрирующей шерсти.

Италия, Рим. Шесть утра, безлюдный Колизей. Кошка ступает по древним камням и транслирует:

"Здесь пролилось много крови и ярости. Но сейчас пахнет пиццей и голубями. Мне нравится. Люди-воины стали кормильцами птиц. Это забавно".

Япония, Киото. Фусими Инари. Тысячи красных ворот тории. Кошка охотится за белками, ее разум полон восторга и математического просчета траекторий. Но вместе с тем, она понимает концепцию "священного места".

"Ты тоже построил мне храм. Нашу квартиру. Но этот — красивее. Прости, но это правда".

Исландия. Черные пески, ветер, сбивающий с ног. Арендованная машина, в которой он сидит, пока она изучает гальку и договаривается взглядом с местной полудикой кошкой. Та не понимает ее "человеческих" мыслей, но чувствует силу и уважает. Ася возвращается гордая. Прыгает к Антону на колени и сворачивается клубком, пахнущая солью и чужим холодом.

Он все еще боится людей. Он все еще вздрагивает от чужих звонков. Но теперь у него есть цель: показать ей все. Есть смысл: она, мурлыкающая на соседнем сиденье.

***

В пустыне Атакама закат обрушивался на мир всеми оттенками розового и фиолетового. На краю солончака сидели рядом повзрослевший авантюрист поневоле и постаревшая "очеловечившаяся" поневоле кошка.

"Ты стал изгоем в своей стае. Ты отдал честь и дом. Ты отдал все", — сказала она.

— Да, — кивнул человек. — И еще немного задолжал.

"Но посмотри на это. Это наша территория. Вся планета. Я единственная кошка в мире, чей человек смог дать ему все. Ты выполнил свое обещание. Ты сделал мое время стоящим вечности".

Она кладет лапу ему на руку. Ту самую, со шрамом.

"Ты — мой, глупый, храбрый двуногий кот. А я — твоя. Мы — идеальная стая".

Он молчит. Думает о том, что стало бы с ним, если бы не та безумная, пьяная выходка. О том, что одиночество действительно отступило. И о том, что оно никогда, никогда не вернется назад.

На краю света человек и кошка смотрели, как умирает день.

И никто из них не боялся завтра.