коротыши

осень

10/2023

Если ее спросят, как это получилось, как вышло - она никогда не ответит. Миллионы слез и миллионы горечи было пролито, прежде чем из воздушного замка, обитавшего где-то на млечном пути две тысячи лет до нашей эры и еще две тысячи после, возникла точка отчисления. Точка настолько крошечная, что до сих пор не верится. Может быть все сон? Так когда начинается горечь?

Когда мы страдаем или утопаем в унынии, жалеем или не жалеем себя, или надеемся, что не жалеем себя; когда мы под куполом эмоций и уже даже не в силах биться об стенку; когда нам кажется, что сердце так чувствительно, так близко на поверхности под кожей, и чувствуется удар с тяжелой хваткой, будто грубая невидимая рука сжимает его в кулак; когда больше не можем плакать и сострадать даже себе, стараемся меньше дышать и шевелиться, когда не можем ни есть, ни пить, ни спать - значит нам уже все равно. Но мы не замечаем эту точку отчисления. Но это самое страшное состояние.

Так что могло случиться, что нас атакует грусть? Так что должно произойти, чтобы это изменить и рассеять?

Какое-то небо! Вероятно хмурое в это время года. Сентябрь и так сложно принять, так ещё холод и промозглый ветер не дают забыть, что твоему спокойствию пришел конец. С этого ли всё начинается? Или с какой-то ссоры, с короткого сна, с тяжелой встречи? Или с мелких с рутинных дел?

Девушка перебирает ногами и доходит чуть дальше остановки. Привычный путь. И он не заучен, он слишком привычен и детально разложен в голове и мышцах ног, рук. Машинальный взгляд на часы, расчёт времени, ведь у нее они спешат на 3 минуты - это чтобы никуда не опаздывать: 5 минут легко отсчитать и тем самым запомнить эту особенность, а 3 минуты уже сложно, и вместо того, чтобы отчитывать, принимаешь время как есть. А в ожидании автобуса три минуты существенны. Бывает, бежишь, думая, что автобус уже подошёл, а нет, только-только показывается вдали. Три минуты спасают.

Время идет. Нет, не жизненной линией, а скачками скачет и порой больно задевает за живое. И вот она уже смотрит в окно на быстро сменяющийся альбомный лист осени и пытается задержать слезы в себе, потом хотя бы на глазах, но остаётся с тем, что вытирает щеку. А как это приятно сидеть в унынии и выплёскивать наружу боль! Она слишком долго держалась внутри, пока сердце не стало горстями отталкивать боль и само стало горячим, пока не стало отдавать слишком тяжелые удары, до боли в груди. Но надо взять себя в руки. Но она снова вытирает щеку.

Что бы то ни было в жизни, нужно жить здесь и сейчас. Не стоит терпеть, ждать, когда пройдет пора тревог и осенней хандры и можно будет поднять голову, расслабиться и снять маску железного человека. Вдруг она приживется настолько, что уже будет поздно искать себя?

Поеживается от холода. Ветер слишком часто сменяется и холодными порывами поднимает подол пальто. Можно околеть, пока дойдешь пятьсот метров до дома.

У подъезда видит незнакомых мальчиков лет десяти. Если бы не шум, которые исходил от них, не обратила бы внимание. У нее не было возможности войти в подъезд, каким-то чудом миновав их. Замешкалась, остановилась. Один тут же обратился к девушке, крикнул: "Теть!", что совсем её застопорило и парализовало. Она не сразу увидела, что дети вертятся вокруг коробки, которая была в руках у самого низкого паренька, коробка тоже издавала звуки. Можно подумать о котятах, не ошибёшься.

Нужно попросить их, чтобы дали возможность пройти. Делает это не сразу. ”Возьмём его!” - доносится до нее. “Молока налью!” - слышится уже за спиной. "Нельзя!"

Дома она заглядывает в окно и успевает заметить, что один из мальчиков заходит в подъезд с коробкой в руках. Другой из этой компании уходит к соседнему дому в одиночестве.

Задернув штору, девушка долго смотрит на блестящий пол.

- Говори! Ну вот, я слушаю тебя. Говори же мне! Да, я знаю. Доброта должна быть. Да, я знаю: у кого-то только начинается жизнь. Где-то начинается жизнь, так почему же у меня ощущение, что всё потеряно? Ну и что ты хочешь сказать? Что не узнаешь себя? Нет. Я знаю это чувство - оно пройдет, оно всегда проходит.

Она снова посмотрела в окно. Неужели после осени будет уютная зима, а затем весна с ее теплыми лучами? Почему же тепло чувствуется ярче только после разрыва с солнцем?

Девушка обернулась, кинула взгляд на посуду в раковине, и какой-то груз чего-то более материального стал ощутимым в ее руках. Под плеск воды она снова и снова прокручивала в голове увиденное у подъезда. Мысли распространялись в ее голове быстрее скорости света. Она сама не помнила, как пришла к выводу, что завтра стоит купить осенние сапоги.

Сто рублей.

Посвящается милиционеру,

вложившему в паспорт сто рублей.

Тепло, хоть и тело дрожало, когда мы с сестрой бежали огородами к бабушке. Дрожало видимо от слабости, ведь нам надо было успеть добежать до нее прежде, чем папа хватился бы нас. Ее домик находился в середине деревни. Это и не так далеко, но и за минуту не дойдёшь, поэтому огородами не только безопаснее, но и быстрее. Мы знали каждое поле, что встречалось рядом со вспаханными участками. Много времени там проводили с отцом, когда приходила наша очередь пасти коров. Мы прибегали к отцу, всегда находили его на поле рядом с рекой, купались там, смотрели, как это делает он: забрасывая крепкие руки, быстро пересекал реку и приплывал обратно. Затем мы сестрой, собирали цветы и плели веночки на голову, а потом спорили у кого лучше. Золотистые поля убегали на множество километров вперед, а ещё дальше улетал запах этих полей, куда бы ты не пошла он преследовал и манил своим медовым запахом, шепча : пойдём поиграем.

Вдали, будто горы, виднелись деревья. Они темно-зеленым полотном поднимались куда-то вверх. А вдруг там действительно горы? Но нет, я смотрела на карте — рядом с нами должна быть Рязанская область. Сложно поверить что за этими лесами — горами есть еще жизнь, похожая на нашу. Мне казалось, родная деревня, район, где находилась школа, соседнее село — это и есть весь мир. А те страны, о которых я читала в сказке Братьев Гримм, или то, откуда эти авторы родом, — все это где-то настолько далеко, что никак не касается нас. Будто в параллельной вселенной.

Мы не добежали до середины деревни. Да, мало продвинулись несмотря на активное сердцебиение. Оно не помогло. Как только деревья и дома расступились, мы оказались как на ладони и первыми заметили папу на дороге. Я сразу узнала его по походке. Издали это была спокойная фигура, шедшая по краю трасы, с руками в карманах.

Не помню, чтобы он ругал нас. Ругался он только с мамой. Обычно если догадывался, что она купила. В последний такой раз папа, разозлившись на шум, кинул крышку от чайника в сторону дивана, где мы все втроем сидели притихшие, но попал мне в локоть. Я не плакала.

Обычно мне нравилось проводить с ним время. На большой кухне, кстати, где папа сам достроил печь, он часто доставал пилу и треугольный напильник, точил зубья и позволял мне следить за его работой. С серьезным лицом, к сожалению, стертым из моей памяти, он сидел на табуретке, одной рукой придерживая пилу, другой орудовал напильником по ее зубьям в одну сторону, затем переворачивал пилу, и в другую сторону. Хорошо помню только густые желтоватые усы, напоминающие мне его помазок, что лежал на полке в ванной.

Однажды зимним вечером, когда во всей деревне выключили электричество, мы устроились перед печкой. От нее исходило не только тепло, но и свет. Папа рассказывал, как ходил в школу: по дороге заходил к бабушке, которая наливала ему выпить. Было весело, так же как его истории о Змее Горыныче. Нет, это было о крокодиле.

В другой раз я сидела у него на коленях, мне было около шести лет. Папа показывал стрелки часов на циферблате и объяснял, как определять который час. С тех пор я разбираюсь в этом и мне не потребовалось повторять. Моей старшей сестре пришлось учиться этому еще много лет.

И вот, после того, как вернул нас домой, он отпустил меня одну к бабушке. Не знаю, по глупости или считал, что ничего не случиться.

Я стояла перед бабушкой, пытаясь не расплакаться от того, что не застала маму, и слушала ее план:

一 Скажи, что я зову вас покушать суп из кролика.

Я никогда не расставалась с мамой.

Вернувшись домой, застала другую бабушку, по папе. Впервые видела, чтобы она была у нас. Чаще всего мы ходили к ней на конец деревни. Тогда она еще у входа всегда брала швабру или шубу с вешалки и обводила вокруг меня, затем вокруг моей сестры, пока мы смирно стояли. До сих пор не знаю, зачем это. Не принести нечисть в ее дом?

И вот она сидела в нашей комнате, закинув ноги на кровать, уперевшись локтем в подушку. Бледнолицая, с седым худым хвостом волос, в домашнем халате что-то говорит мне, но я ничего не понимаю, не слушаю. Комната заметно прибрана. Мамы несколько дней как нет. Даже кровать, на которой полулежа находилась бабушка, обычно служила нам с сестрой батутом: металлические пружины отлично выдерживали наши игры. Еще маленькой сестра прожгла один матрац, кажется, утюгом. Поэтому, сколько себя помню, мы спали вместе на одной кровати.

Папа отпустил нас поесть суп. Это была его последняя ошибка.

Следующим помню, как в дом бабушки, где мы прятались уже вместе с мамой, приехали двое милиционера. Меня с сестрой спрятали в шкаф, мы там сидели тихо, затаив дыхание. Казалось что это какая-то игра и кто-то должен нас найти. Потом раздался голос милиционера, девочки выходите и вот и мы уже стояли перед мужчинами в погонах. Я не боялась, сколько себя помню, вообще ничего не боялась. Я знала, что они справедливые и добрые.

一 Ей уже одиннадцать лет. Она имеет право выбирать с кем из родителей хочет остаться, 一 услышала я голос одного из них.

Но почему-то меня, восьмилетку тоже спросили. Опустив подбородок, я ответила правильно. Все решилось.

И вот

разлом

Рассказ о странном школьнике или нет?

I

Полупустой рюкзак гремит на плече. Он два раза обошел здание школы, но кажется не избежать толкотни у входа. Сдаваться рано, в крайнем случае опоздает на урок, хотя первым алгебра. Нехорошо.

Подойдя третий раз к крыльцу, Вениамин шагнул на узкие ступеньки. Когда мимо него проходили школьники, он будто чувствовал волну каждого их шага и движения. Зажмурив до головокружения глаза, он сделал еще несколько попыток. Вышло только хуже. Его кто-то задел, и он как матрешка опрокинулся на чью-то холодную спину. Как стерео в ушах, за спиной разнесся смех. Кто-то впереди сдвинулся, и Вениамин протиснулся вперед. Опомнился только в туалете, как был в куртке. Зажав себя руками как только мог, стиснув челюсть, чтобы не расплакаться, просидел всю там алгебру.

II

Бирюзовые слоны протоптали дорогу к пушистым точкам – там их ждут двуногие ахтирибы – планетные существа, у которых всегда наготове сочная трава или сено. Слоны кочуют от рибы к другой. Одна из риб слишком далеко от вьюна – нечто похожего на наше солнце, поэтому туда слоны не стремятся. Но если бы они знали, как ошибаются!

На этой рибе, планете, если поднести простыню, то можно собрать звезды – так близко небо! Оно и не небо вовсе, это рукав одной из галактик на краю млечного пути. Можно только руку протянуть и словно горячую картошку из-под углей выковырять по звезде. Если положить ее в укромное место, например за пазуху, то она будет греть тебя, и в то же время сама расти от тепла тела. Ведь на этой рибе холодно и только подобные ахтирибам со звездой на груди согревают свою планету. Слонам бы здесь понравилось. Не везде проросла трава, и планета выглядит как голова озорного мальчишки, что без спроса взял ножницы и прошелся по своей шевелюре, кромсая ее кусками то там, то там. Но эти чудные животные помогли бы оросить рибную поверхность…

Звенит звонок. Вениамину нравится география, он сидит у стены рядом с картой природных зон и может помечтать. Может это и не мечты вовсе?

Надоедливое гудение заставляет очнуться и собирать вещи в рюкзак. Тоска. Она просыпается в такие моменты, когда будто открываешь глаза и вспоминаешь, где твое физическое тело. Сейчас бы идти, не глядя, и чтобы вдруг паутина тебе в лицо, мягкие листья отлетают на упругих ветках и пахнет лесом после летнего дождя!

Соседка по парте толкает его уже не первый подход. Вениамин удивленными глазами находит ее вопросительный взгляд, хотя Лиза единственная, кто может догадываться, что он провалился в свой мирок. Он делает, что она шепчет ему. Проходит к доске и выполняет упражнение 366.

После уроков она доходит с ним до его дома. Ей нравится общаться со странным одноклассником. Можно высказаться, поделиться чем угодно. Он не перебьёт рассказами о своей ерунде и не расскажет ничего никому, он уже давно ничего не говорит. В то же время действительно слушает, а не делает вид.

Вениамин к каждому чувствует почти осязаемую преграду. Как можно объяснить оцепенение особенно при виде несдержанных одноклассников? Они-то на переменах чего только не делают: толкают друг друга, смеются, оставляя хлопок на спине, иногда белой пятерней, сидят рядом, о чем-то споря, не замечают накалившейся обстановки, будто в шутку бьют друг друга, в ответ смеются.

Он слышит и замечает разговоры про себя. Но если он стал одним из из развлечений, то пусть.

Но как хорошо вернуться домой.

Он слышит, как мама отзывается на шум входной двери, сообщает, что оставила на столе обед. Впереди сразу лестница на второй этаж. Скинув обувь, повесив куртку, Веня поднимается к себе в комнату. Форточка открыта, комната наполнена свежим зимним воздухом. Ему нравится, когда нет посторонних запахом. Он садится на свое место, рюкзак кидает на кровать напротив. Несколько минут смотрит на пятно на стене от акварели впереди себя. Оцепенение. Уже в животе сверлит узелок волнения. Вениамин сжимает обеими руками лицо, но поздно. В голове печатаются картинки, и слезы сами падают на брюки, растекаясь темным пятном.

Быстро утерев ладонями мокроту и собрав сопли, стаскивает свитер и спускается вниз. На столе обед. Но лишь одна тарелка.

II

Опоздания не приветствуются. Да это и самому неприятно. Вениамин пробегает глазами по комнате в поисках школьной формы. Вокруг только носки, изрисованные листы бумаги, цветные карандаши, машинки! Постоянная беспечность злит его же самого, он снова обещает себе прислушаться к маме и вешать одежду. Но больше раздражает мелкий брат. Приходится делить с ним комнату, а у него только детский сад в голове, хотя в этом году пошел в первый класс. Возни больше – отведи, приведи, проследи. Вениамин в школу ходил сам, и понимание этого добавляет масла в огонь. Вечно этот мелкий перекладывает его вещи.

Форма нашлась в ванной, выглаженная. Мама могла бы сказать.

Осталось десять минут до звонка, а шкод еще не собран, носится по дому в одних трусах и майке. Вениамин ловит его за ухо, обвиняет несколькими причудливыми словами, сует ему водолазку. Под его взглядом брат быстро одевается, но поджимает нижнюю губу. Хорошо, сдержался. Понятие, что опоздали приходит с чувством неловкости нахождения дома, в то время как за окном уже рассвело.

Старший уже никуда не спешит. Даже подзатыльник уже не поможет. Смотрит как брат просовывает большую голову в узкое отверстие кофты, путается в рукавах. Мог бы разбудить, сам, наверное, рано встал!

По дороге в школу постоянно тараторит. Рассказывает про сны. И как этой еще малообразованной голове могут сниться каждую ночь настолько разные истории?

Вениамин быстро зашагал по обледенелой дороге. Раздражение от болтовни про пауков, собирающих волшебную пыльцу, вытекает в короткие малоприятные слова. Брат наверняка нахмурился за спиной. Вениамин слышит шарканье ног. Ну и пусть.

Так хотелось успеть до начала первого урока! Артем вчера скачал новый альбом их любимой группы и наверняка кому-то отдал послушать, хотя обещал ему! Но у них и договоренность была – встретиться у школы…

Вениамин кинул рюкзак на скамейку, придется здесь ждать конца первого урока, осталось минут десять. Он начинает ходить туда-сюда, не в силах сосредоточиться. Время тянется как старая жвачка. Рассматривает фотографии выпускников на стене. Вот они довольные лица, даже учителя чувствую горькую свободу, где-то здесь и мама…

Одновременно со звонком, даже на секунду раньше, из кабинета вылетает мужская часть седьмого класса, затем выплывают девочки, еще обсуждая урок. Похоже готовились к контрольной.

Артема нет. Вениамин спускается к раздевалке. Слушал всю ночь, проспал? Эти мысли обрадовали его. Приободренный, он находит Артема в раздевалке. Альбом у него!

Не то, чтобы они друзья. Но Темыч более спокойный чем остальные ребята и ко всем относится одинаково безразлично. У него единственного в классе есть мощный компьютер, скоростной интернет, и умная голова, чтобы использовать все это и еще пару хакерских программ, например, для того, чтобы скачать дорогостоящий альбом известнейшей группы. Плату Темыч берет помощью на контрольных, особенно по русскому или редкими экземплярами вещей, которыми можно похвастаться: мяч с автографом Зинедина Зидана или Луиша Фигу, рукопись книги о Гарри Поттере, юбилейные монеты. Взамен можно было предложить что угодно – он недолго раздумывал и говорил да или отвечал, что подобное у него уже есть или это не редкость.

Вот он смысл существования! Вениамин упаковывает диск между страницами учебника, на всякий случай. Сломать настолько ценную вещь - лишиться жизни. «Не терпится послушать, но впереди еще шесть уроков и мелкий» - вспоминает семиклассник. Вместе с этим приходит осознание того, что забыл отдать деньги для его обедов.

В кабинете таких мелких шкод почти тридцать штук. Все носятся, орут и кидаются пеналами, так, что глаза не могут никак зацепить нужного. Вениамин останавливает одного с раскрасневшимися щеками и спрашивает про брата. Выслушав, снова чувствует то раздражение. Оказывается, еще не дошел до школы. В голове брата сразу вырисовывается картина, которую он застанет через минуту: поганец стоит у крыльца и ноет все 15–20 минут. Или застрял в раздевалке, потому как не смог развязать шарф.

«Не знаю, что с ним сейчас сделаю!»

В раздевалке его нет. Старший брат вышел во двор – никого. За воротами тоже. Мелькает мысль, что его обманули. Но разве первоклашки так сходу могут? У них еще не та фантазия, поэтому Вениамин возвращается в 1 «Б», застает учительницу, которая подтверждает отсутствие младшего брата. Он хотел придумать историю о том, как не смог разбудить его и ушел один в школу, потом, что у мелкого сопли, но вовремя спохватился - эта Марья Ивановна сразу побежала бы рассказывать матери, что ее ребенок один дома и не подозревает об этом, да еще и больной. Поэтому объясняет, как есть, соврав лишь, что уже осмотрел раздевалку и двор и вот только собирается это сделать. Классная похоже поверила и уже переключилась на детей, так как прозвенел звонок.

Веня вышел из класса в смятении. Где искать брата? Почему он не дошел? Вернулся домой? Ключи у него есть.

Внутри все ныло. Никто не любит подобные нервотрепки. Но одна приятная мысль теплом разливается по телу – удачный момент послушать пару песен из альбома!

Необычно возвращаться домой. Вроде в школе был, но в то же время и не был.

Серое небо обволакивало белой пеленой, легким дымом, а голые ветки деревьев на его фоне как паучьи лапки…

III

Никаких следов младшего брата обнаружено не было. Принято решение прослушать пару треков, это помогло бы обдумать, где искать брата.

Блестящий диск уселся в старенький CD-плеер, а Вениамин удобно улегся на мамином диване. Невозможно услышать скрип пружин, в ушах разливается музыка. Скрипка волнующее перебирает душу, требующая надрывных звуков, похожих на крики зверей.

Один за одним треки сменяли друг друга, пока не пришла пора перевернуть диск. До Вени достучалась тишина, возникшая так же громко, как некогда музыка в ушах. Он медленно приподнялся и снял наушники, оглядываясь, прислушиваясь. Сообразив, что это всего лишь его дыхание, он опомнился, свернул плеер и поспешил в коридор, уже на ходу накидывая куртку и запихивая в карман устройство. Из квартиры он выбежал, озираясь по сторонам. Побежал в соседний подъезд в надежде увидеть там брата. Ничего. Просмотрев таким образом еще несколько адресов, что были ему известны и куда брат мог пойти, Вениамин остановился у своего дома. Снова зашел, осмотреть комнаты, но младший брат за это время не появился.

Раскрашенное мутной акварелью небо загибалось за горизонт. Голые ветки деревьев будто костлявыми руками пытались размешать серую зыбкую поверхность, куполом нависшая над городом. И эта страшная тишина, говорящая лишь паром изо рта.

Вениамин застегнул плотнее куртку и повернул в сторону парка, оставляя осеннее уродство за спиной.

Сразу за парком лежал мостик через совсем небольшую речушку. Точнее, и не речушку вовсе, а озеро, растянувшееся за полями, делившее город и ближайшее село. Узенькой змейкой озеро огибало километры и не стыдилось своих берегов. Мостик как соединяющая рука раскинулся от одного берега, где еще царствовал город, к другому – где поля дразнили своей чистотой. Наверное, поэтому многие приходили сюда, посмотреть на неподвижную воду, лишь иногда волнуемую ветром, но лоскуты полей в ароматных цветах или как одеяло окутанных снегах. Почти как сейчас.

Вениамин остановился на середине моста. В другое время казалось идешь по нему, как по небу – опора крепилась только у берегов, придавая себя образ подушек на воде. В другое, но не сейчас, когда лед корочкой зацепил металлический каркас. Лед. Лед. Почему Вене казалось, что мост уходит из-под ног, будто волны пляшут на поверхности озера и мост качает как игрушечный парусник? Душа в пятки ушла, где-то он читал такое и теперь понял, что это значит.

Он рванул через перила, прямиком на середину озера. В ушах ломался воздух. Нет, не воздух. Это тонкий лед тут же треснул, расступаясь перед мальчиком, окуная его в ледяную воду. Веня будто не чувствовал ничего. Пытался бежать, хватался руками, глотал ледяную воду, барахтался изо всех сил и кричал. Выкрикивал имя брата! Но не слышал даже эха, не чувствовал рук, только большие холодные капли перед глазами…

IV

На столе обед. Но лишь одна тарелка. Теплые макароны с котлетой. Даже пар исходит если приглядеться. Теплые, совсем теплые, так медленно остывают, но даже через какое-то время обед не станет ледяным.

Снова щекочет в носу, щиплет в горле. Вдохнуть, все пройдет.

Игра слов. Все что на полках в комнате, все это игра слов. Нет никакого чуда в книгах Жюли Верна, никакой романтики у Тургенева. Все это игра слов, что когда-то заставляла прерывать дыхание. Теперь это все так и останется нетронутым, частью интерьера спальни. Как и эта кровать. Вениамин стоял в своей комнате, рассматривая ее и недоумевая, почему в его комнате две кровати? Почему еще две кровати? Разве это так сложно вынести из комнаты ненужную мебель, занимающую место?

Нужно все убрать, решил Веня. Скидывая подушку, одеяло, он уже принялся за простыни и, обозлившись, что она не поддается, рухнул на пол, так и зажав в кулаке кусок ткани.

Ничего не получалось и не получится. Одному не справиться с кроватью. Бессмысленные телодвижения.

Злишься на себя, на беспомощность, за глупость. Все происходит в порыве, и ты увлекаешься, да именно так, увлекаешься. А когда приходит пора очнуться, – ты без сил. Что-то уже вытянуло из тебя все силы. Потому что это был порыв? Как свежий ветер набрасывается на листок и сгоняет его с родимой ветки, а он не хочет покидать ее, стать угасающей частью низшего слоя. А как избежать порыва? Не чувствуешь, как наступает. Вот он есть, накатывает, обдает тебя волной, затем уходит, и ты остаешься с голыми окончаниями.

Лучше уйти первым. Вениамин, захватив куртку, выбегает из дома, но неожиданно для себя, направляется к парку. Зачем, спрашивает себя, но ноги несут его. Он чувствует, что опять подчиняется какой-то воле, возникшей или откуда-то сверху, или из него, изнутри, что еще страннее. Так Веня и оказывается на мосту.

Нигде поблизости нет ни звездочки, ни бледного фонаря, только опустившийся вечер, но на мосту, как ни странно, светлее, чем в городе и на подходе к нему. Возможно потому, что новенький пушистый снег осыпался и остался лежать нетронутым, как белое кружево. Крепкий лед вцепился в мост и не дает ему дрогнуть. Веня еще помнит, что если бегать по мосту, то чувствуешь себя на корабле во время шторма. В такую игру они часто играли с братом летом и еще пугали девчонок. Те даже разворачивались, так и не переходили на другую сторону.

Зато здесь чувствуется холодный ветер. Мальчик, поправив шарф, будто так теплее (теперь он всегда его носит), перешагнул перила и пошел по льду вперед.

Зябкой, липкой паутиной волнение поднималось по его конечностям, спине, собираясь по плечам, застыло комом между в горле. «Как тогда» - подумал Веня. Оно сужалось, превращалось в костлявые пальцы и давило на грудь, отчего он не мог ничего сказать, не то, чтобы кричать и звать на помощь, пока брат тонул. Перед его глазами снова та же картина: вот здесь, на этом самом месте несколько месяцев назад он не смог добраться, доплыть до младшего брата! Вот где осталось все хорошее, что было вчера и началось сегодня. Длинное, тягучее. Разлом. Где-то в районе гортани он сломался пополам. Так оно и есть: в самом тонком месте и рвётся.

Вениамин стоял посередине озера на том месте, где осенью потерял родного брата. Стоял и застывшим взглядом пытался разглядеть в опускающихся сумерках что-то... что? Какой-нибудь знак?

Чуть белевший снег принимал оттенки вечера, растворял очертания берегов. Стволы редких деревьев сливались в темные пятна. И тишина. Глубокая и черная, как ночь, что придет очередной раз и для него.

Неторопливый хруст под ногами заставил повернуть голову назад к мосту. Мама уже направлялась по льду прямо к нему, к Вене. Седым облаком мороз дублировал ее дыхание, отчего она казалась безликой.

Окунув руки в карманы своей шубки, будто чувствуя весь холод озера, мама остановилась в нескольких метрах, немного дальше от Вени и тоже уставилась в невидимый горизонт.

Что было бы, если бы…Если бы все пошло иначе? Почему можно размышлять об этом, но невозможно ничего сделать?

Веня поравнялся с мамой, заметил, что она бесшумно льет слезы. Он не раз заставал ее такой.

– Это здесь случилось? – произнесла она тихо, как будто боялась кого-то или что-то спугнуть. Но кроме них двоих и замерзшего озера здесь никого не было.

Веня не успел даже кивнуть, подтвердить, как она упала на колени, плача, кинулась расчищать руками лед. Плача и выкрикивая свой вопрос.

– Ты так и будешь молчать?! – она подняла голову. Раскрасневшийся нос выделялся на ёе лице вместе с блеском глаз. Плакала она крупными слезами, и, казалось, они никогда не высохнут.

От ее слов Вениамин вздрогнул. Мама уже принялась бить лед кулаками. Тогда он упал к ней, пытаясь обнять, чтобы она прекратила. Не сразу можно было справиться с женщиной в отчаянии. В таком состоянии любой найдет и использует все свои силы, лишь бы проломить стену, разделявший двоих.

Он схватил ее ледяные руки, в глазах увидел усталость, хотя ожидал, наоборот, встретить обозленный взгляд. Она вдруг обняла сына, прижала к пушистой мёртвой шкуре, что красиво называют шубой, и прошептала:

‒ Не надо, мы оба виноваты. И я, и ты. Не надо молчать, оставлять меня совсем одну!

Вениамин не смог сдержаться, расхныкался, совсем как его младший брат, когда прибегал в их комнату и падал на подушку. Впервые за долгое время ему было так легко и так больно. Воспоминания снова подступили: Веня снова барахтался в воде, пытаясь доплыть до брата, но оказалось поздно, слишком поздно.

Он сильнее прижался к матери. Все, что накопилось за несколько месяцев, вырывалось наружу.

Мама холодными руками обхватила его лицо, поправила шапку.

‒ Я понимаю. Веня, мне его тоже не хватает. Вряд ли я когда-нибудь прощу себя, вряд ли мне станет легче, но ты здесь, еще со мной, поэтому, пожалуйста, говори со мной!

В еще различимом сумраке он чувствовал маму иначе. На Вениамина накатили все прежние чувства с новой, какой-то острой силой и так же с болью отпустили. Разлом где-то между его телом и голой еще не зажил, он не мог бы исчезнуть в одну минуту, но начал затягиваться, поэтому, чтобы успокоить маму, он попытался произнести хоть слово:

‒ Мама!