Конфета

Глава 1 До

До бабушки мир Славика состоял из трёх комнат, двух запахов и одного правила.

Комнаты: кухня, где он спал на старом диване с торчащими пружинами; ванная, где гудела труба и капала ржавая вода; и «мамина комната», куда заходить запрещалось. Он и не заходил — боялся. Оттуда по ночам доносились то смех, то крики, то чужие мужские голоса.

Запахов было два: гречка и перегар.

Гречка означала безопасность. Когда пахло гречкой, мама была трезвая. Она варила кашу на старой плите, помешивая её облупленной ложкой, и даже могла напевать — обычно одно и то же, про «белые розы». В такие дни Славик мог подойти, прижаться щекой к её колену — и она не отталкивала. Иногда даже гладила по голове, но рассеянно, будто вспоминая что-то. Или кого-то.

Перегар означал беду. Он появлялся ближе к вечеру, вместе с мамиными гостями — шумными, громкими, с мутными глазами. Тогда Славик забивался в угол кухни, на свой диван, и старался дышать как можно тише. Если повезёт, то про него забудут. Если нет — придётся терпеть пьяные объятия, от которых пахло потом и спиртом, и слушать, как мама жалуется подругам на «сломанную жизнь».

— Если бы не он, я бы ещё человеком стала! — кричала она однажды. Славик делал вид, что спит. — Родила дурака в семнадцать, и всё под откос! Ни образования, ни мужика нормального, ни работы! Кому я такая нужна?

— Да брось ты, Светка, — отвечала подруга. — Прорвётесь.

Но они не прорывались.

Правило Славик выучил раньше, чем буквы: не проси. Не проси игрушек — мама забывала кормить, какие уж там игрушки. Не проси поесть, когда у неё гости, — получишь затрещину. Не проси, чтобы почитала сказку на ночь, — сказок в доме не было. Были только пустые бутылки, которые Славик иногда сдавал, чтобы купить хлеб.

Взрослые думают, что если ребёнок маленький, то он ничего не понимает. Взрослые дураки.

В шесть лет он нашёл на полу мёртвую мышь и похоронил её во дворе. Воткнул в землю палочку от мороженого — получился крест. А потом подумал, что мыши, наверное, повезло. Мышей не бросают в пустых квартирах на три дня. Мышей не забывают в детском саду до ночи. Мыши просто живут и умирают, и никто не орёт на них пьяным голосом.

Утром он вышел на кухню. Мать спала на диване, странно подвернув руку. На столе — грязные тарелки с окурками. Славик обошёл квартиру, подобрал осколки разбитой бутылки (порезал палец, но не заплакал), выкинул в мусор. Заглянул в холодильник.

Луковица. Почерневший кусок сыра.

Он очистил луковицу и съел. Глаза щипало, но он доел до конца.

В тот день он впервые подумал: «А у всех так? У всех мамы спят до обеда и забывают готовить ужин? У всех в доме пахнет так, что соседи морщатся?»

Ответа не было.

Бабушка появилась в четверг.

Славик сидел на полу в прихожей и рисовал пальцем на пыльном линолеуме. Мать ушла и не возвращалась уже третий день. Он ел сухари и запивал водой из-под крана. Было страшно, но он привык.

В дверь позвонили.

Славик замер. Мать не звонила — у неё были ключи. Чужим открывать нельзя: строго-настрого. Он сидел и смотрел на дверь, надеясь, что уйдут.

Звонок повторился — долгий и настойчивый. А потом женский голос сказал:

— Славик, открой. Это бабушка.

Он открыл.

На пороге стояла невысокая женщина в сером пальто и тёмном платке. Круглое лицо в глубоких морщинах, светлые, почти прозрачные глаза. В одной руке старенькая сумка, в другой деревянная палка с потёртой ручкой.

— Господи, — сказала она, увидев его. Не испуганно, не зло, а так, будто у неё внутри что-то оборвалось. — Господи...

Она вошла, огляделась. Грязная посуда. Бутылки. Он сам худой, в застиранной футболке и колготках с дыркой на коленке.

— А мать где?

— Ушла. Давно.

— Когда вернётся?

— Не знаю. Она не говорит.

Бабушка закрыла глаза. Постояла так. Потом опустилась с трудом на корточки, опираясь на палку, и посмотрела ему прямо в лицо.

— Есть хочешь?

Врать не было смысла, живот урчал так, что слышали, наверное, даже соседи. Он кивнул.

Бабушка достала из сумки свёрток. Пирожки. Ещё тёплые.

— Ешь. Не спеши, подавишься.

Славик схватил пирожок и начал есть. Так вкусно, что защипало в носу. Он не помнил, когда в последний раз ел что-то тёплое и домашнее.

— Ты кто? — спросил он с набитым ртом. — Правда бабушка?

— Правда. Я твоя баба Нина. Приехала тебя проведать.

— А почему раньше не приезжали?

Она ничего не ответила. Провела шершавой ладонью по его щеке — осторожно, будто он мог сломаться.

Потом вышла на кухню и стала звонить по телефону. Славик слышал обрывки:

— Алло, Света?.. Да, я у тебя в квартире... Не кричи, послушай... Нет, я не забираю, не бойся... Просто послушай...

Её голос стал ниже, увереннее. Как будто человек долго молчал, а теперь решил, что хватит.

— ...Я ему бабушка. И если ты не можешь о нём позаботиться, это сделаю я. Нет, Света, это не обсуждается. Хочешь — пиши заявление в опеку. Хочешь — лечись. Но мальчика я здесь не оставлю. Всё. Потом поговорим.

Она нажала отбой и вернулась в прихожую.

— Собирайся. Поедешь ко мне.

— А мама?

— Пока поживёшь у меня. Вещи свои собери. Что у тебя есть?

Славик обвёл глазами прихожую. Несколько футболок, которые стали коротки. Одни штаны без дырок. Книжка-раскраска, наполовину раскрашенная. Пластмассовый солдатик без ноги.

— У меня нет, — сказал он тихо. — Только вот.

И показал солдатика.

Бабушка снова закрыла глаза. Морщинки вокруг губ задрожали.

— Ничего. Наживём. Поехали.

Глава 2 Бабушка

Бабушкин дом стоял на окраине, в частном секторе. Маленький, деревянный, с покосившимся крыльцом и большим огородом. Внутри — две комнаты, но Славику они показались огромными.

Пахло сухими травами и чем-то сладким. Под потолком — пучки растений, на подоконниках — банки с вареньем. На стенах — пожелтевшие фотографии в деревянных рамках.

— Вот здесь будешь жить, — сказала бабушка, открывая дверь в маленькую комнату. Железная кровать, застеленная чистым бельём. Старый сундук. На окне — белые занавески с кружевом.

Занавески с кружевом.

Славик никогда не видел занавесок с кружевом. В их квартире окна были голыми или завешанными старыми простынями.

— Это всё моё?

— Твоё. Можешь вещи разложить в сундук. Пока так, а потом купим шкаф.

Он сел на кровать. Она скрипнула, но не так, как диван у матери. Скрип был уютным, домашним.

Бабушка принесла чистое полотенце, пахнущее чем-то свежим.

Вечером она накрыла на стол: суп с фрикадельками, картошка с маслом, солёные огурцы, хлеб, который испекла сама. Славик съел две тарелки супа и три куска хлеба, а потом ещё долго пил чай.

Бабушка сидела напротив и почти не ела, только пододвигала ему тарелку.

— Вкусно?

Славик кивнул, не в силах оторваться от еды.

— То-то же. — Она улыбнулась впервые за весь день. — Ешь, внучок. Ты теперь дома.

После ужина она усадила его на табурет, достала шкатулку с нитками и пришила пуговицу к куртке — та болталась на одной нитке, готовая вот-вот оторваться. Сделала пять стежков, завязала узелок, обрезала нитку и легонько щёлкнула его по носу.

— Всё. Пока я жива, ты всегда будешь застёгнут. Запомнил?

Славик кивнул. Он не совсем понял, но запомнил.

Прошёл почти год. Славику исполнилось семь, он учился во втором классе, почти на отлично. Учительница говорила, что у него «светлая голова». Бабушка после каждого такого разговора возвращалась домой с тихой гордостью — ничего не говорила, но начинала печь пироги или доставала из буфета лишнюю конфету.

Но что-то менялось. Она чаще садилась передохнуть. Поднимаясь по ступенькам, держалась за перила. Платья, раньше сидевшие ладно, стали болтаться. Кольцо, которое она всегда носила, соскальзывало с пальца.

Славик всё это замечал. Он вообще много чего замечал — жизнь с матерью научила.

Однажды он увидел на кухонном столе таблетки. Много таблеток — в блистерах, в баночках, в бумажных пакетиках.

— Ба, это что?

— Витамины. Для давления. У старых людей всегда давление.

Славик не стал спорить. Но вечером, когда бабушка вышла кормить кур, он открыл ящик, достал одну упаковку и переписал название в школьный блокнот. Буквы были длинными и страшными. «Цикло... фосфа... мид». Язык сломаешь.

Потом он нашёл это слово в интернете.

В интернете писали разное. «Борьба». «Химиотерапия». «Дорогостоящее лечение». И ещё много слов, от которых в животе становилось холодно. Славик закрыл вкладку и долго сидел, глядя в тёмный экран. Кажется, теперь он знал то, чего знать был не должен. Но он уже привык.

В тот день он вернулся из школы раньше. Последний урок отменили — учительница заболела. Он пришёл в два вместо трёх.

Калитка была открыта. На крыльце две пары обуви: бабушкины туфли и чьи-то ещё.

Славик тихо вошёл. Из кухни доносились голоса: бабушкин, усталый, и другой — звонкий, взволнованный. Тётя Зина, соседка.

Славик остановился в коридоре, возле двери. Что-то в бабушкином голосе было не такое, как всегда.

— ...не говорила ему. Зачем ребёнку знать?

— Ох, Нина, — вздохнула тётя Зина и, судя по звуку, перекрестилась — у неё вообще была такая привычка, через каждые три фразы. — А самой-то тебе не легче было бы? Мальчик уже большой, семь лет. Он же видит, что ты болеешь.

— Болею — это одно. А то, что я три года ждала, — это другое. Этого ему знать не надо.

Славик замер. Сердце застучало где-то в горле. Он прислонился спиной к стене и затаил дыхание.

— Ты прости меня, Нина, но я тебе тогда ещё говорила: забирай мальчика. Сколько можно было смотреть на этот кошмар?

— А я что, не хотела? — бабушкин голос дрогнул. — Я, Зина, три года по инстанциям ходила. В опеку, к участковому, в полицию. Везде одно: «Вы бабушка, не опекун. Мать не лишена прав. Ребёнок накормлен, одет, признаков побоев нет — у нас нет оснований».

— Им фотографии показывала. Той квартиры, где бутылки по углам. Говорила: «Заберите мальчика, я готова взять». А они мне: «Дайте дочери шанс исправиться. Родитель имеет право на ошибку».

— Родитель, — фыркнула тётя Зина. — Какой она родитель? Она ж его голодом морила!

— Морила, — тихо согласилась бабушка. — А я всё ждала. Думала: может, одумается Светка? Может, протрезвеет, вспомнит, что у неё сын есть? Я ей сколько раз говорила: «Отдай мне Славку. Я тебе помогать буду. Только дай ему нормально пожить». А она в крик: «Ты у меня всё отняла, всю жизнь сломала, а теперь за сына взялась! Не отдам, не смей приближаться!»

На кухне повисла тишина. Было слышно, как тётя Зина помешивает ложкой в чашке. У Славика затекла спина, но он боялся пошевелиться.

— А знаешь, чего я больше всего боялась? — бабушкин голос стал совсем тихим. — Что она его спрячет. Увезёт куда-нибудь, к своим дружкам. У неё же все права. Я по закону — никто. Просто бабушка. И если бы она взяла и уехала, что бы я сделала? Кто бы мне помог? Я бы внука вообще никогда не увидела.

— Господи. Вот ведь мука-то какая.

— Вот так и жила. Между «забрать» и «потерять». Каждый день думала: сегодня пойду. А потом, нет, ещё неделю подожду. Вдруг, если я надавлю, она совсем сорвётся, либо сопьётся насмерть, либо Славку мне назло в детдом сдаст?

— Почему же ты всё-таки пошла? В тот четверг?

Бабушка долго молчала.

— Позвонила мне участковая. Сказала: «Нина Петровна, ваша дочь третий день не появляется. Соседи жалуются — из-за двери детский плач слышно». Плач! — бабушкин голос сорвался на крик, и Славик впервые услышал в нём настоящую ярость. — Он не плакал, Зина! Он там сидел один, в темноте, и ел лук! Я когда приехала, он мне дверь открыл — маленький, худой, глаза испуганные. И спросил: «Вы правда бабушка?» А я ведь первый раз в жизни его видела! Первый раз! Светка мне даже фотографий не присылала!

Что-то грохнуло, наверное, бабушка поставила чашку слишком сильно.

— Я его семь лет не видела. Семь лет! Потому что она мне запретила. Я ж ей тогда сказала с дури: «Родишь— я тебя знать не знаю». Она обозлилась на меня. Я просила прощения, а она ни в какую…Боюсь, что она меня вычеркнула навсегда.

Тётя Зина заговорила мягко, утешающе:

— Нина, ну что ты себя коришь. Ты же пошла. Ты же забрала.

— Забрала. — Голос бабушки упал почти до шёпота. — Через семь лет. Через три года хождений по чиновникам. Когда он уже... — она не договорила и добавила совсем тихо: — Он мне недавно сказал: «Ба, я тебя люблю». А я сижу и думаю: заслужила ли я это? После того, как три года ждала?

— Заслужила. И не смей думать иначе. Ты его спасла. Пусть позже, чем могла бы, но спасла. Он сейчас чистый, сытый, в школе учится. Это всё ты.

На кухне повисло молчание. Потом бабушка заговорила снова — медленно, словно через силу.

— Только вот... Зина, я ведь не поэтому тебя позвала.

— А почему?

— Онкология у меня. Врачи сказали — поздно спохватились. Ни операция, ничего уже не поможет. Химию предлагают, но я не знаю, стоит ли. Сил мало, а времени... — она запнулась. — Времени и так немного. Может, год. Может, меньше. Я не хочу в больнице лежать, я хочу с ним побыть. Пока ещё могу.

В коридоре стало очень тихо. Славик слышал, как тикают часы. Как ветер шуршит листьями за окном.

Тётя Зина вдруг стукнула кулаком по столу — коротко, зло.

— Да сколько ж можно! — голос у неё сорвался. — Одной здоровья на троих, а эти...

Она не договорила. Замолчала. Снова перекрестилась быстрее обычного.

— Ох, Нина, — выдохнула она уже тише. — Ты уверена? Может, второе мнение? Может, в область съездить?

— Ездила уже. Всё подтвердилось. — Бабушкин голос стал спокойным, даже слишком. — Ты мне другое скажи: что с ним будет? Если со мной что-то случится — куда его?

— Ну... мать-то у него есть.

— Какая она мать? — с горечью сказала бабушка. — Она его ни разу не навестила. Ни разу! Я ей звонила, сказала: «Света, приходи, он скучает». Знаешь, что она ответила? «Пусть скучает. Мне некогда».

— Я хочу тебя попросить, — сказала бабушка. — Зина... ты ведь знаешь, у меня больше никого. Если что — не дай ему пропасть. Я на тебя надеюсь.

— Ой, Нина... — голос тёти Зины дрогнул. — Ты же знаешь, я бы всей душой. Но у самой Серёжка с Танькой, двое на шее, квартира — тридцать шесть метров. Меня опека и не утвердит, условий нет. Но я что скажу: я присмотрю. Не брошу. Пока суд да дело — не дам ему в детдоме пропасть. Хоть на выходные буду забирать. Обещаю. Вот тебе крест.

Последние слова она произнесла, видимо, снова осеняя себя — Славик услышал, как шурхнула ткань.

— Спасибо, — тихо сказала бабушка. — Больше мне и не надо. Присмотри, пока кто-нибудь найдётся.

Скрипнул стул — одна из них встала.

Славик понял, что сейчас его заметят. На цыпочках отошёл от двери и выскользнул на крыльцо. Сел на ступеньку, обхватил колени руками.

Год. Может, меньше.

Бабушка умрёт. Его заберут обратно — к матери.

А значит, снова будет лук. Снова холодная вода из-под крана. Снова — три дня одному в пустой квартире.

От одной мысли об этом желудок сжался в комок. Славик зажмурился, попытался дышать ровно, как учила бабушка, когда снились страшные сны.

Не помогло.

Он сидел и думал. Бабушка боролась за него три года. Одна, старая, больная женщина против целой системы, против собственной дочери, против своего страха. Она боролась и победила. Ради него.

Теперь его очередь бороться.

Он не знал, есть ли лекарство от бабушкиной болезни. Но в интернете писали, что лечение бывает «дорогостоящим». Если нужно дорого — нужны деньги. А у матери, может, есть деньги. Или она может узнать. Она же взрослая. Она же его мать. Она обязана.

Славик встал со ступеньки и пошёл к калитке. Адрес матери он помнил наизусть. В конце концов, он прожил там шесть лет.

Глава 3 Мать

Дорога заняла сорок минут на автобусе. Славик сидел у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и повторял про себя слова. «Циклофосфамид». «Химиотерапия». «Дорогостоящее лечение». Он не знал, сколько это стоит, но слово «дорого» впечаталось в память.

Знакомый двор. Знакомый подъезд с облупленной краской и запахом кошек. Лифт не работал, он никогда не работал. Славик поднялся на пятый этаж пешком и остановился перед дверью.

Изнутри слышалась музыка. Негромкая. И мужской смех.

Славик постоял несколько секунд. Нажал на звонок.

Дверь открыла мать. В халате, с сальными волосами, собранными в небрежный хвост. Под глазами тёмные круги. Она была ещё не пьяная, но уже и не совсем трезвая — где-то посередине.

— Славка? — она уставилась на него так, будто увидела призрака. — Ты чего здесь? Один, что ли?

— Один. Можно войти?

Она посторонилась. В квартире почти ничего не изменилось: тот же старый диван, грязная посуда на столе, прилипшие к полу окурки. В комнате на стуле сидел какой-то мужчина в майке, держал банку пива. Увидев Славика, хмыкнул:

— Это чей?

— Мой, — бросила мать. — Подожди пока на кухне. — И повернулась к Славику: — Ну? Чего пришёл? Старуха прислала?

— Бабушка не знает, что я здесь. Я сам.

— Выкладывай.

Славик набрал воздуха.

— Бабушка болеет. Сильно. Ей нужно лекарство. Дорогое. У тебя есть деньги? Я отдам. Когда вырасту, заработаю и отдам. Честное слово.

Мать смотрела на него сверху вниз. Усмешка медленно сползала с лица, оставляя усталое раздражение.

— Лекарство ей нужно. А мне, значит, не нужно? Я тоже, может, болею! — она кивнула в сторону комнаты. — Вон, у Серёги радикулит разыгрался, кто ему поможет? Тоже мне, благотворительный фонд «Спаси бабушку».

— Она правда болеет. У неё онкология.

На несколько секунд в кухне стало тихо. Мать моргнула. Что-то промелькнуло в её глазах — не радость, нет, а странная, мгновенная задумчивость. Как будто она прикидывала что-то в уме.

— Значит, у неё онкология, — медленно произнесла она. — И что? Врачи сказали — всё, конец?

— Не знаю. Я слышал... они говорили — поздно.

— Поздно... — мать кивнула каким-то своим мыслям. Потом вдруг хлопнула ладонью по столу так, что подпрыгнула пустая кружка. — Ну и отлично!

Славик вздрогнул.

— Отлично, говорю. — Мать присела на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. От неё пахло перегаром, но не сильно. — Ты сам подумай, Славка. Если старуха умрёт — куда тебя денут? Правильно, ко мне. Ты мой сын, я твоя мать. Закон на моей стороне. Вернёшься домой.

— Но лекарство...

— Да нет никакого лекарства, дурачок! — она почти крикнула это, и в голосе прозвенела досада. — Если врачи сказали «поздно», значит, никакие таблетки уже не помогут. Она всё равно умрёт. А мы с тобой... — она потянулась погладить его по голове, но Славик отдёрнулся. — Мы с тобой снова будем вместе. Как раньше. Помнишь? Ты, я...

— Там было плохо, — тихо сказал Славик.

— Плохо? — мать резко выпрямилась. — А ты откуда знаешь, что плохо? Ты маленький ещё, что ты помнишь? Старуха тебе голову забила, да? Наговорила, что мать плохая? Она всегда так делала. Всегда меня перед всеми выставляла дрянью!

Славик молчал.

— Ладно, — мать махнула рукой. — Ладно. Ты пришёл за деньгами — хорошо. Денег у меня нет. Но я могу помочь по-другому.

— Как?

— Ты сейчас вернёшься к ней, соберёшь свои вещи и приедешь ко мне. Сам. Без скандалов. Когда она... — мать замялась, — когда всё случится, ты уже будешь здесь, у меня. И никакой детский дом тебе не грозит. Понял? Бросай старуху. Она всё равно не жилец.

Славик смотрел на неё и не узнавал. Вернее, узнавал — слишком хорошо узнавал. Это была та самая мать, которая кричала на него пьяными ночами, которая забывала его в детском саду, которая жаловалась подругам, что он «сломал ей жизнь». Просто теперь она не кричала. Теперь она улыбалась и говорила спокойно. Но слова были те же.

«Бросай старуху. Она всё равно не жилец».

У него свело живот. Не от страха — от брезгливости пополам с облегчением: теперь точно можно не прощать.

— Я пойду, — сказал он и шагнул к выходу.

— Куда? — мать схватила его за плечо, но он вывернулся. — Славка! Я тебе дело говорю! Я твоя мать! Ты меня слушать должен!

Он не ответил. Открыл входную дверь и вышел на лестничную площадку. В спину летело:

— Дурак ты! Понял? Дурак! Ты к кому побежал, к ней?! Она сдохнет, а ты здесь нужен будешь! Никому ты не нужен, кроме матери, понял?!

Дверь захлопнулась.

Но не сразу. Секунду помедлила. Как будто мать стояла на пороге и смотрела ему вслед. О чём она думала в эту секунду — Славик не знал. Может, о своей матери. Может, о том, что та когда-то точно так же стояла на пороге и смотрела, как дочь вычёркивает её из жизни. А может, просто ждала, что он обернётся.

Он не обернулся.

Славик спускался по лестнице, держась за перила. Ноги дрожали, но он не останавливался. Вышел из подъезда. Сел на скамейку у песочницы, где когда-то играл. Песочница была пустая — то ли детей не было, то ли время такое.

Мать сказала: «Если врачи сказали „поздно“, то уже ничего не поможет». Значит ли это, что лекарства правда бесполезны? Или она соврала? Она часто врала. Но если не соврала — что тогда?

Тогда остаётся только одно. Быть с бабушкой. Пока ещё можно.

Славик поднялся со скамейки и пошёл к автобусной остановке.

Бабушка встретила его на крыльце. Куталась в пуховый платок, хотя на улице было не холодно. Увидев Славика, не закричала, не кинулась обнимать — только выдохнула длинно, с присвистом, и опустилась на ступеньку.

— Где ты был? Я тёте Зине звонила, она не знает. Я в школу звонила — там сказали, уроков нет.

— Я к матери ездил.

Бабушка вздрогнула. Губы её сжались в тонкую линию.

— Зачем?

Славик сел рядом, достал из кармана школьный блокнот, открыл на той странице, где кривыми печатными буквами было выписано: «Циклофосфамид, онкология, дорогостоящее лечение».

— Ба, я знаю.

Она смотрела на страницу долго. Потом сняла очки, потёрла глаза.

— Откуда?

— Я сначала таблетки нашёл. А потом услышал, как ты тёте Зине рассказывала. Про врачей. Про то, что поздно.

Бабушка молчала. Ветер шевелил край её платка.

— Я подумал... может, есть лекарство. Дорогое. И мать поможет деньгами.

— Помогла?

— Она сказала, что никакое лекарство уже не поможет. Это правда?

Бабушка долго не отвечала. Потом взяла его ладонь в свою — сухую, шершавую, с въевшейся в трещинки землёй.

— Правда. Врачи говорят: время упущено. Можно продлить — капельницами, уколами, — но вылечить уже нельзя. Я не хочу в больницу. Хочу домой. С тобой.

Славик смотрел на их руки — маленькую мальчишескую ладонь в большой бабушкиной.

— А что будет потом? Со мной?

— Я хотела, чтобы тётя Зина тебя взяла. Но у неё своих двое, здоровья нет. Светке ты, видимо, не нужен... — она запнулась на имени дочери. — Я вот что думаю. Поговорю с заведующей из школы. У неё знакомая есть, в опеке работает. Может, удастся тебя в хорошую семью пристроить. Пока я ещё... пока могу говорить.

— В приёмную?

— Да. К людям, которые детей берут.

Славик молчал.

— Ты не бойся. Я всё сделаю. Ты в детский дом не попадёшь. Я этого не допущу.

Он хотел сказать: «Я не хочу к чужим людям». Хотел сказать: «Я хочу, чтобы ты жила». Но вместо этого уткнулся лбом в бабушкино плечо и заплакал. Бабушка гладила его по голове и что-то шептала, он не разбирал слов.

Вечером она, как всегда, положила ему в портфель конфету. «Мишка на севере». Славик нашёл её на следующий день в школе и долго вертел в руках. Есть не стал. Положил обратно.

Глава 4 После

Бабушка умерла в феврале. Тихо, во сне. Славика в ту ночь забрала к себе тётя Зина — сказала, что бабушке нужно отдохнуть. Утром она пришла, села перед ним на корточки — так же, как бабушка когда-то, в той страшной квартире, — и сказала:

— Славик, бабушки больше нет.

Он не заплакал. Просто кивнул.

Похороны были скромные. Пришли соседи, две бабушкины подруги, завуч из школы. Мать не пришла, Славик искал её глазами в толпе, но не нашёл. Кто-то из старух прошептал за его спиной: «Бедный мальчик, теперь к матери». Славик услышал. Сжал в кармане пуговицу. Ничего не сказал.

После похорон началась карусель. Опека, какие-то тёти с бумажками, разговоры взрослых за закрытыми дверями. Тётя Зина пыталась взять его к себе, но ей отказали — квартира маленькая, доходов не хватает, своих двое. Заведующая из школы звонила куда-то, обещала, но дело шло медленно.

А пока суд да дело — детский дом.

Серое здание на окраине. Железные кровати. Запах хлорки и чужой еды.

Первые два дня Славик почти не ел. На третий сел в столовой перед тарелкой с кашей. Каша была с комками, холодная. Он смотрел на неё и вспоминал бабушкин суп с фрикадельками — тарелка всегда горячая, над ней пар поднимается, и бабушка пододвигает: «Ешь, внучок».

— Ты есть будешь? — спросил мальчик напротив. Постарше, с колючими глазами.

Славик молча покачал головой.

Мальчик перегнулся через стол, взял его тарелку и вылил кашу в свою. Быстро, привычно — как будто делал это уже много раз.

— Не хочешь — не надо, — сказал он и заработал ложкой.

Славик смотрел, как он ест. Не завидовал. Просто смотрел.

Вечером того же дня он полез в рюкзак и нашёл конфету. Тот самый «Мишка на севере», который бабушка положила ему в портфель за день до смерти. Он так и не съел её — носил с собой. Фантик помятый, конфета — твёрдая, с белым налётом.

Славик развернул фантик и сунул конфету в рот.

Сахар растаял на языке. Вкус был тот самый, бабушкин. Глаза защипало как тогда, от лука. Но лук был съеден. А конфета так и не съедена до конца. Он завернул остаток обратно в фантик, спрятал в карман.

На груди у него болталась пуговица. Та самая, которую бабушка пришила в первый вечер со словами: «Пока я жива, ты всегда будешь застёгнут». Нитка перетёрлась, пуговица держалась на честном слове.

Он сжал её в кулаке и дал себе слово: бабушка верила в него. Значит, нужно выжить. Чего бы это ни стоило.

За стенкой кто-то плакал — из новеньких. Славик закрыл глаза и стал считать. Не до ста, как раньше. Дальше.

На ста сорока семи он уснул.