Когда любовь и смерть сливаются

Глава 1

Мои пальцы перебирали клавиши, чувствуя разрывающие ощущения кожи. При каждом прикосновении перед глазами виднелись ладони с мозолями от глянцевых клавиш.

«Всё лишь в голове, этого нет», – эту фразу я повторял шёпотом в два раза чаще, нежели прикасался к ненавистному инструменту.

Фортепиано было разрушено, как и большинство предметов комнаты. Лишь одна рама осталась цела на некоторое время.

Это была моя последняя игра перед безжалостной мучительной смертью.

«Годы ранее всё происходило иначе!», – я проговаривал эти слова с глазами, полными безумия .

«Когда я притрагиваюсь к инструменту, моё сердце пылит агонией.

Это притягивает клочками все частицы моей загнанной души, что не встречала прелестнейшего исхода для чувствительного сознания.

Всеми ангельскими руками я прикасался к нотным строкам и бережно, влюбляясь в каждую потёртость, проворачивал страницы, что создавали столь неуловимое и чудное сочетание звуков.»

Этой записи шёл седьмой год и я не могу читать это на данный момент. Среди разрушенной мебели и пыльной среды, я видел себя прошлого, что и не встанет со мной нынешним. Я сдался и собственными руками разрушил источник всего живого, что проживало в этой загнивающей вселенной.

Во мне больше не было ничего, что могло свободно дышать, я замолчал и, казалось, молчать буду всю оставшуюся жизнь.

Данный исход событий можно было предугадать по моим недавним листовкам старому приятелю – скрипачу из Люксембурга, что покорил звучанием своим все травы под солнечным приливом и дождливые вечера под тусклым фонарём, вся западная Европа слышала его имя, а оркестры сбегались кучами в надежде на его малый вклад.

Не было предела моего восхищения его стараниям и волшебному слуху, благодаря чему я не чувствовал зависти.

Писал я ему в состоянии опьянения. Опьянел я, благодаря ощущению страха.

«Здравствуйте, Демиан, как идут ваши дела в частной консерватории Господина Остина? Я слышал, вы отказались от причастия своей личности к подобному роду деятельности и считаю, что вы поступили по зову сердца. Господин, как таковой, имеет в себе лишь каплю благородного, а остальное пространство души его занято лишь нелепыми страстями.

Вспоминается мне, как взгляд мой пал на его причастие к возможному сносу консерватории, а та ведь является источником живого искусства вашего региона. О, сколько страха потерпел я, набираясь его манер! Знаете, как худо мне сейчас?

Чую я, что не здоров, притрагиваюсь к фортепиано, всё тело зудит, а нервные окончания дёргаются, будто меня избивали несколько дней без остановок. Я даже подумывал о продаже старого фортепиано, что достался мне от великого Арнольда Шенберга, но в тот же час разбил его.

Товарищ, прелестнейший и уважаемый, позволь поведать вашего совета. Я жил музыкой, но смерть близка. Мне страшно.

Ваш приятель, Пьемонт»

Почерк мой напоминал лишь рваные записи 18-летней давности на открытке для родителей, которые через недолгий период лежали в мусорном баке, но я не придал этому значения.

Я смотрел на разрушенное фортепиано и на бокал вина сиреневого оттенка, через секунду осколки бокала уже рассыпались по деревянным панелям.

Лишь отчаяние промелькнуло в моих глазах.

Эта ночь была покрыта пеленой тьмы, без единого просветления полной луны. Сквозь глубокий сон, видел я картину прелестную: нежного юношу в зале театра, ни души живой больше и лишь бордовый шелковистый занавес. Юнец улыбается и в тот же час голос его пронзает моё увядшее тело. Голос разливался по кровотоку и пальцы мои самостоятельно проигрывали волшебную мелодию. В пустынном зале раздалось глубокое и пронзительное эхо. Казалось бы, цветы покрыли каждую деревянную панель, а птицы робко и тихо подвывали под наш дуэт. Юнец сиял, вглядываясь в лунный свет, тихо прошептал последние строки и я вспомнил его имя.

Резко открыв глаза, я выкрикнул это имя сквозь тяжёлое пробуждение.

Этот юноша подарил мне надежду и, решившись вновь пустить в действие свои кисти рук, я вновь и разочаровался. Играя по разбившейся раме с немногими клавишами, моё тело почувствовало лёгкий зуд и тошноту.

«Так продолжаться не может, я больше не потерплю занятия музыкой», – я говорил это с лёгким выдохом и понимал, что совершаю полнейшую глупость, коей буду каяться на протяжении оставшихся мне дней.

Это были последние слова перед началом жестокого раскаяния.

Каждый день на протяжении полугода я искал источник вдохновения и желанной музы. Каждый день на протяжении следующего полугодия я всё глубже осознавал причастие чёрного тумана к моему сердцу, что огородил его со всех сторон. Он запер мои светлейшие лучи и далее не дал им пробраться.

Я больше не чувствовал. Больше не ощущал страха.

С каждым днём, алкоголь всё чаще разливался по моему кровотоку и я ощущал что-либо, но стоит мне проснуться на следующий день, как я снова вижу лишь увядший туман вокруг. Серые клочки дыма и проходящие мимо силуэты, что в моих глазах постепенно становились всё более серыми.

Я не ощущал ничего, когда уличные музыканты наигрывали мою композицию, интерпретированную под их акустические гитары. Я не ощущал ничего, когда слух пробивали родные голоса предпочитаемых мной исполнителей.

Я знал, что погиб навсегда и потерял всё, что когда-то в моём сердце кричало от счастья.

Мой дорогой товарищ Демиан не ответил на вышесказанные излияния и я не злился, ведь его почтовый ящик, верилось мне, и так наполнен миллионами таких же излиятельных писем в сторону его искусного культа.

Но спустя полтора года он отправил приглашение.

"Театр актёрского мастерства приглашает известнейших композиторов Европы для участия в наборе на выступление в величайшей пьесе "Фауст" Шарля Ґуно»

Я не был одним из известнейших композиторов. Возможно, Демиан Верген имеет культурные отношения со спонсорами и предложил меня в качестве участника, так как он сам уже давно поднялся на высшую ступень.

Я верил в свою догадку и это было честью для моего упадшего эго. Надежды не следовало ожидать, но стоило бы поиметь такой шанс в прошлом, я бы согласился, не раздумывая. Но товарищ оскорбился бы, узнав о моём отказе или игнорировании.

Приехав в Леон, я нашёл этот город полным любезных и простых в своём роде граждан. Женщины в роскошных ... протягивали руки споткнувшимся детям, а мужчины пожимали руки старикам.

Туман исчез и впервые за полтора года я заметил блеклую каплю росы под ярким светом восходящего солнца, но спустя несколько минут всё вернулось на свои места.

Всё вокруг лишь старалось вырвать из моей души что-то чувственное, но это не удалось ещё ничему.

Театр был в нескольких метрах от меня, имел великий фасад в стиле необарокко. С безразличным выражением я вошёл внутрь.

Всё вокруг казалось искусственной подставкой для привлечения богатейших гостей, ведь простые не могли попасть в это место.

Я видел множество важнейших в своём роде граждан, графы и помещики заполнили все помещения, я чувствовал их натянутый оскал и улыбку во все тридцать два.

Я поведал множество интереснейших биографических дополнений к выступлениям и правда выдающихся музыкантов. Большинство из них имели высокомерное произношение, говоря лишь о неповторенности своего мастерства. И лишь меньшинство оказались смешны на вид, но речь их стоила всех голосов, что твердили о гордости. Один из органистов бросался некими философскими выражениями, что имели скрытые ходы, но не каждый сидящий прочувствовал это.

"Душа приобретает дыхание лишь тогда, когда тьма сплетается с твоей кровью", – это последнее что он сказал перед поклонением и я был единственным, кто вызвался на аплодисменты, ведь не посчитал эти слова пустыми.

Голоса и скрипки пронзали моё тело, но даже это не помогло разорвать тёмные узлы вокруг мёртвого сердца.

Через некоторое время на сцену вышел юноша. Я узнал его. Юноша из моего сна. Насколько гуманно и великодушно разлился его голос, казалось, будто ангелы медленно спускались и создавали не шумное эхо на фоне фантастического проявления эмоций.

Я почувствовал дереализацию и заново погрузился в этот, полюбившийся мной, сон.

Тот же голос и зал, а туманные силуэты вокруг засияли, и я почувствовал некую связь с персонами, что окружали меня и моего спасителя в центре зала.

Это чувство было выше влюблённости и преданности, выше самого страстного удовольствия.

За секунду до затухания белых прожекторов, я проснулся. Я знал, что уснул на самом деле, ведь силуэты вокруг и правда, казалось, высветились, а туман вокруг сердца медленно оттаивал.

Музыка пробралась в мои ладони и я почувствовал её.

Во мне вновь появилась надежда и вскоре я уже сидел на кожаном покрытии ветхого стула.

Я почувствовал прилив воображения и в ту же секунду сыграл первый аккорд, который пришёл мне в голову лишь секунду назад. Для себя самого я старался создать впечатление воздушности моих кистей рук и построенному ритму в голове. Он не был запланирован, я потерялся в клавишах и в строках нот перед глазами. Зал молчал и это угнетало моё состояние ещё больше.

"Было бы правдоподобнее услышать недовольные вопли, но я вижу лишь лицемерное уважение", - я проговорил эти слова шёпотом и тут же удалился со сцены.

Не было предела отчаянию, моё тело потеряло способность двигаться самостоятельно, я чувствовал себя хуже, нежели в состоянии сильнейшего опьянения, что было у меня.

Это была долгая и жертвенная борьба. Я оказался в крови и ранах, больше не заслуживал своего тела и жизни, потому что проиграл.

Я просиживал в кладовой уже несколько часов, ведь не имел сил подняться. Я не грустил и не боялся. Я просто умер.

В тёмном коридоре за моей спиной слышался тихий шёпот и аккуратные шаги. Я узнал этот шёпот. Молодой юноша вновь пробирался в моё сознание, но то не принимало в свой счёт больше ни единой эмоции.

Через минуту заиграла виниловая пластинка. Я слышал музыку с помехами и его голосом, голосом музы моих сновидений.

Я слышал расстроенную скрипку и восхищение медленно пробирались во мне. В момент мой слух пробился хромым скрипом, который каждому был бы противен. Я услышал долгий скрежет по пластинке и почувствовал дрожащее слияние моих пальцев с этим скрипом.

Благодаря скрипу, что-то заиграло во мне. Я резко подбежал к проигрывателю и обольщался.

"Вилле" - это было исчерпано на деревянной панели проигрывателя и являлось названием фирмы, в то же время именем юноши - Вилле.

Он снова медленно спасал меня. На моих глазах постепенно виднелись слёзы. Вилле прохаживал медленными прыжками, я видел его тень и видел, как его ноги переплетаются в танце британского вальса.

«Спасибо» – я сказал это тихо, не мешая дивной музыке на фоне нашего слияния. Но повернувшись, я обнаружил пропажу Вилле.

Аккуратно подойдя к пыльному старинному фортепиано, я присоединился к излиянию чудесных мелодий. И вновь ожил. Никто меня не слышал , но я слышал себя и музыку с голосом влюблённого моего Вилле.

Будто самый прелестный сон, я ощущал себя на этом месте и постепенно размыслил о самой приятной галлюцинации – о Вилле.

Никогда больше я не слыхал этого имени и не видел его блестящих локонов, но я слышал его голос всю оставшуюся жизнь и играл лишь для него.