Каштель

Глава 1

Глава первая,

в которой читатель знакомится с семейством, получает сведения о яблочном деле и начинает догадываться, что добром это не кончится

Начнём, дорогой читатель, с того, что дело было в Минске. А Минск, как вам, вероятно, известно, город славный, просторный, с широкими проспектами и тихими дворами, где по утрам лают собаки, а по вечерам пахнет котлетами из соседней квартиры.

А дело было осенью, в самом начале октября. И такая, скажу я вам, стояла пора — не приведи господь каждому христианину такую осень повидать. Не холодно, но и не жарко. Небо над Минском стояло высокое, серо-голубое, местами пронизанное солнцем, которое уже не жгло, а ласково так, по-отечески, гладило по макушкам клёны и каштаны. Листья лежали на тротуарах золотыми коврами, и дворники, проклиная всё на свете, сгребали эту красоту в кучи, а дети — озорники этакие — эти кучи разбрасывали. Воздух был прозрачен и свеж, как хорошо вымытое стекло, и пахло в нём яблоками — не теми, что продаются в магазине, пластмассовыми, а настоящими, антоновскими, с лёгкой кислинкой и памятью о лете.

И как же был прекрасен Минск в эту пору, дорогой читатель! Честное слово, хоть картины пиши. Проспект Независимости стоял в золотом убранстве, как генерал перед парадом. Чкалова, если помните, вся была усыпана листвой. А на Комаровском рынке, куда нам ещё предстоит заглянуть, торговали грибами, клюквой и, конечно, яблоками. Только об этом — после.

В одной из таких квартир, на пятом этаже, с видом, скажем прямо, не на Немигу, но всё же — на клёны и новый торговый центр, жил да поживал мужчина лет сорока пяти. Звали его Виктор. Собою он был видный: росту высокого, плечистый, чёрные усы — не чета нынешним щегольским бородкам, а настоящие, густые, как у запорожца. Волосы коротко стриженные, чернее ночи, а вот глаза — голубые, светлые, такие, что глянешь — и будто в колодец заглянул. Только колодец тот, надо признаться, последнее время частенько мутью наливался — от усталости, от жизни, ну да об этом после.

Работал наш Виктор на стройке, бригадиром. Сами понимаете, кем ещё работать честному человеку, если не тянуть лямку с утра до ночи? Он и цемент разгружал, и план сдавал, и людей своих по домам развозил на старом, но верном микроавтобусе «Мерседес-Спринтер». Машина, надо сказать, была уже в годах, дышала на ладан, резина на колёсах такая гладкая, что, казалось, самого черта на ней можно укатать — если черт, конечно, согласится.

А в квартире той, кроме Виктора, обреталась супруга его, Лариса. Женщина невысокого роста, кареглазая, с тёмными волосами до плеч. Характером спокойная, но, когда дело касалось родителей — тут уж, простите, с ней никто не мог сладить. Работала Лариса кладовщиком на складе, товар учитывала, накладные заполняла, и вообще была женщиной учётной, аккуратной. Только вот учёта на домашнем фронте почему-то не велось. Но не будем строги: каждая жена имеет право на свою маленькую непоследовательность.

Был у них ещё сын, Коля. Мальчику шёл шестой год. Обыкновенный такой мальчик: в садик ходил, кашу не любил, умел находить лужи даже на сухом асфальте. Виктор в нём души не чаял, хотя, как всякий отец, старался этого не показывать. Лариса — тоже. Но у Ларисы, как увидите, сердце иногда болело по другому адресу.

И вот, дорогой читатель, в одну не самую прекрасную пятницу, когда Виктор, нагрузившись цементной пылью по самые брови, переступил порог родного жилища, случилось то, что случилось.

— Привет, дорогой, — сказала Лариса. Стояла она у плиты, но, заметьте, не к плите была обращена лицом, а к мужу. Это уже было дурным знаком. — Мама звонила.

Тут-то Виктор, только что снявший ботинки, внутренне приготовился. Потому что, скажите на милость, когда тёща звонит — разве это бывает к добру? Ну разве что сообщить о выигрыше в лотерею, но, увы, Анна Ефимовна в лотереи не играла. Она предпочитала другую игру: «Угадай, что случилось на этот раз».

— И что на этот раз? — спросил он осторожно, ставя чайник на плиту. (Чайник, к слову, был тот самый, который свистел, как раненый паровоз, — имение Сквозников-Дмухановских отдыхает.)

— Яблоки, — вздохнула Лариса. И развела руками. — Мама говорит, в этом году урожай — страсть, не вывезти.

Виктор молчал. Чайник начинал свою партию.

— А тут сосед ихний, Мишка Шпала, ездил в Минск, на Комаровский рынок. И говорит — понимаешь? — говорит, что там яблоки по пять рублей за кило берут. По пять, Витя!

— И? — произнёс Виктор голосом человека, который уже всё понял, но надеется на чудо.

— И мама подумала, — продолжила Лариса, и голос её сделался сладким, как тот самый гипотетический компот, — у тебя же микроавтобус. Ты же всё равно в воскресенье дома. Отвези, продай. Денег им очень надо. У них там… ну ты знаешь, Ванюшка опять в запое. Нужно же родителям помогать, Витя.

Виктор хотел было возразить. Хотел сказать, что микроавтобус, простите, дышит на ладан. Что резина «лысая» — не то что в гору, по асфальту боишься разогнаться. Что бензин нынче дороже, чем честное слово депутата. Что в воскресенье он планировал поменять прокладку в двигателе, а потом — о ужас! — просто полежать на диване, глядя в потолок. Что на Комаровском рынке он отродясь не был, и Мишка Шпала— известный трепло и алкаш, которому сам чёрт не брат, а уж яблочные цены — тем более.

Но Лариса смотрела на него. И взгляд у неё был, скажем прямо, особенным. Смесь надежды и того самого, заранее готового упрёка, который ещё не прозвучал, но уже висел в воздухе, как топор над головой у какого-нибудь незадачливого пушкинского героя.

— Хорошо, — сказал Виктор. И сам удивился своему голосу — до того он был спокоен, хотя внутри всё клокотало, как тот же чайник. — Съезжу. Пять рублей, говоришь?

— Пять, — кивнула Лариса, и лицо её просветлело. — Мама сказала — не меньше. Они там, говорит, крупные, сладкие. Сорт «Каштель». Дорогой сорт.

— Каштель, — повторил Виктор, словно пробуя слово на вкус. — Что ж, сорт как сорт.

А сам, дорогой читатель, не смыслил в яблочных сортах ровным счётом ничего. Для него существовали яблоки красные, яблоки зелёные и яблоки червивые — остальное было от лукавого. Но он знал другое, и знал твёрдо: если они привезут меньше пяти рублей — виноват будет он. И перед тёщей. И перед женой.

А перед собой — особенно.

Вот так, ни свет ни заря, Виктор и вляпался в историю, которой, будь его воля, он бы со всей души избежал. Но судьба, как известно, любит подкладывать свинью именно тем, кто меньше всего этого ожидает.

Особенно если эта свинья называется «семейными обязанностями».

Глава вторая,

в которой рассказчик пропускает скучное, но не может пропустить главного, а читатель впервые видит Комаровский рынок и ужасается вместе с Виктором

Опустим, дорогой читатель, то, что опустить нетрудно. Не будем утомлять вас описанием того, как Виктор в воскресенье поднялся затемно — ни свет ни заря, как говорится, когда даже петухи ещё сомневаются, стоит ли кукарекать. Не будем рассказывать, как он завёл свой микроавтобус, который, надо отдать должное, завёлся с пол-оборота, будто сам понимал, что дело предстоит серьёзное. Не будем живописать дорогу под Слуцк — сто километров пустой утренней трассы, где фуры спят на обочинах, а туман стелется над полями, как простыня над неприбранной кроватью.

Всё это было, и всё это, согласитесь, не столь важно. Важно другое.

Важно то, что когда Виктор подъехал к тещиному дому, на дворе уже стоял один-единственный человек. Не теща, которая, как вы догадываетесь, почивала в горнице, набравшись сил перед важным днём. Не Ванюшка, чей богатырский храп раздавался из летней кухни так мощно, что, казалось, стёкла дребезжали. А старый Иваныч — тесть.

Вот кого, дорогой читатель, стоит пожалеть. Иваныч был мужчина сухонький, седой, с руками, которые помнили и войну, и стройку, и, наверное, лучшие времена, но эти времена, как водится, прошли мимо него. Одет он был в штопаные-перештопаные штаны и кофту, которую носила ещё покойная свекровь — а это, сами понимаете, срок немалый. Новых носков Иваныч не видывал уже лет пять, а может, и все десять. Лампочки в люстрах выкручивали — не ради экономии, а чтобы Ванюше на опохмел перепало. Но Иваныч не жаловался. Он вообще, заметьте, не жаловался никогда. Просто подметал двор. И сейчас подметал.

— Витя, — сказал Иваныч тихо, опираясь на веник. — Приехал. Сейчас я тебе помогу.

И они вдвоём, не спеша, погрузили ящики. Яблок было — не десять, как говорила теща, а все двенадцать. «Каштель», мать его. Крупные, зелёные, с лёгким румянцем. Хорошие яблоки. Виктор даже одно надкусил — сладкие, с кислинкой, хрустят на зубах, как молодые. «Может, и правда по пять уйдут?» — подумал он с надеждой, которая, увы, была обречена.

Погрузились. Иваныч достал из кармана пирожок с картошкой, завёрнутый в газету, хотел сунуть Виктору, но тот отказался. Не до еды было. Иваныч вздохнул, сунул хлеб обратно, и пошёл досыпать — всё равно больше делать нечего, а сил набираться надо. Храп Ванюшки тем временем достиг таких децибелов, что, наверное, был слышен в самом Слуцке.

Виктор сел за руль и поехал. Назад, в Минск. На Комаровский рынок.

А Комаровский рынок, дорогой читатель, место особенное. Недаром его любят и стар и млад. Находится он в самом сердце города, меж улиц — и место это, надо сказать, красивое, особенно осенью. Торговые ряды стоят аккуратные, чистые, с черепичными крышами, под стать какой-нибудь европейской ярмарке. Вокруг — клёны, дубы, берёзы. И когда октябрь золотит их листву, а солнце, пробиваясь сквозь ветви, ложится на прилавки с клюквой, мёдом, соленьями и, конечно, яблоками, — тут невольно начинаешь верить, что жизнь не так уж плоха. Что есть в ней что-то светлое, настоящее. Деревенское.

В субботу, а было именно воскресенье? Нет, читатель, не запутайтесь: дело происходило в воскресенье. В субботу — нет, в субботу Виктор ещё отдыхал, если, конечно, можно назвать отдыхом замену прокладки в двигателе. А в воскресенье он приехал на рынок ровно в восемь утра, когда первый покупатель ещё только почёсывается в своей постели, а продавцы уже расставляют товар.

Задние сиденья из микроавтобуса были выкинуты ещё накануне. Ящики с яблоками стояли ровными рядами — двенадцать штук, как солдаты на параде. Яблоки, надо признать, были на загляденье: крупные, один к одному, пахли августом, мёдом и чем-то деревенским, забытым, отчего у Виктора на секунду защипало в носу — то ли от запаха, то ли от воспоминаний.

Он поставился в ряду, где торговали фруктами. Место нашёл с трудом — в субботу, простите, в воскресенье, — короче, в выходной день, народу на рынке было — как грязи. Но нашёл. Соседом его оказался мужик лет пятидесяти, в телогрейке и кепке-восьмиклинке, с лицом, напоминающим печёную картошку. У него были такие же яблоки, что и у Виктора, только помельче и, честно сказать, не такие красивые.

— Почем? — спросил Виктор, для порядка.

Мужик глянул на него, хмыкнул, сплюнул сквозь зубы куда-то в сторону урны (попал, надо отдать должное) и ответил:

— Три рубля кило. Если много берёшь — два восемьдесят.

Виктор похолодел.

Не то чтобы он ожидал именно пять рублей, нет. Где-то в глубине души теплился червячок сомнения. Но чтобы вот так — сразу, в полтора раза меньше? Это было похоже на ушат ледяной воды.

— А по пять? — спросил он, ещё надеясь на чудо. — По пять рублей никто не берёт?

Мужик посмотрел на него долгим взглядом человека, который каждый божий день, кроме понедельника (а в понедельник — выходной), торгует на этом рынке и слышал уже всякие глупости. Потом улыбнулся, обнажив два жёлтых зуба, и сказал:

— Ты с какого перепоя, брат? Пять рублей — это у груш. И то под новый год, когда они уже замороженные и на компот. А яблоки, извини, нынче такие цены. Сам видишь — урожай. Все с яблоками. Рынок ломится.

Виктор посмотрел на свои яблоки. Красивые. Крупные. Настоящий «Каштель», мать его. Сорт, блин, дорогой.

А потом он вспомнил тещин голос. Тот самый, которым она разговаривает, когда не принимает возражений. «Не спускай! Они хорошие! Шпала говорил — пять рублей! Шпала там был, всё видел! Сам, говорит, продавал!»

Шпала, дорогой читатель. Мишка Шпала. Алкаш, каких поискать. Человек, который отродясь не продал ни одного яблока, потому что отродясь не собрал ни одного — не до того ему было. Человек, который, если бы его спросить про курс доллара, сказал бы «тридцать копеек», а про яблоки — «пять рублей», потому что пять — хорошее круглое число. Он просто языком трепал, сидя в той самой люльке, где сейчас лежал Ванюшка. И ему верили. Ему, Шпале, верили больше, чем собственному зятю.

Но Виктор, как человек подневольный (а какой зять не подневольный, скажите на милость?), не спустил цену.

Потому что, видите ли, у него была установка. Задание. План, если хотите. Приказ. Ему нужно было сдать выручку — и не какую-нибудь, а конкретную. Пять рублей за кило. Ни копейкой меньше. Иначе, сами понимаете, разговор будет долгим, неприятным и с привлечением родственных связей, которые пострашнее любого суда.

Он написал на картонке: «Яблоки сорт КАШТЕЛЬ, 5 руб/кг». Поставил рядом с ящиками. И встал, скрестив руки на груди, как часовой у ворот.

Стоял.

Подходили бабки. Много бабок. Осенью, знаете ли, бабки — главные покупатели на рынке. Они щупают яблоки, нюхают, крутят в руках, спрашивают «не червивые ли», «свои ли», «с огорода ли». И уходят. Потому что пять рублей за кило — это, простите, перебор. Это не яблоки, а золотые, и то дороговато.

— Дорого, сынок, — говорили бабки и шли к соседу, у которого по три рубля.

Один мужик, молодой ещё, в спортивном костюме, взял два кило. Два кило! Отсыпал Виктору десять рублей, тот сдачу дал — и всё. Всё, что было продано за день.

Два чёртовых килограмма.

А за спиной у соседа — мужика в телогрейке — уже пол-лотка пустое. Он, зараза, сбавил до двух семьдесят, и бабки ломанулись к нему, как в очереди за гречкой.

Виктор вздохнул. Посмотрел на небо. Октябрьское небо над Комаровским рынком было высокое и ясное, ни облачка. Солнце золотило черепицу, листья клёнов, разноцветные зонты над прилавками. Красота, да и только.

— Вот идиот, — сказал сам себе Виктор. И пошёл договариваться с соседом.

Глава третья,

в которой наш герой совершает сделку, достойную пера самого сатирика, а читатель в очередной раз убеждается: доброе утро не бывает добрым, если впереди рынок

К трем часам, дорогой читатель, Виктор понял то, что, наверное, понимал уже с самого утра, но гнал от себя эту мысль, как назойливую муху от тарелки с борщом. Понял он, что сидеть сложа руки и ждать у моря погоды — занятие, конечно, благородное, но совершенно бессмысленное. Потому что море, как назло, не пахнет яблоками, а погода, хоть и стояла прекрасная, денег в карман не прибавляла.

Солнце к трем часам уже перевалило за крышу торгового павильона и светило теперь как-то косо, по-осеннему лениво, будто ему самому надоело смотреть на пустые прилавки. Тени от кленовых листьев ложились на асфальт причудливыми кружевами, и если бы не тоска, грызущая Виктора изнутри, можно было бы даже сказать, что красиво. Но тоска, знаете ли, плохой ценитель прекрасного.

Сосед по ряду — назовём его Сергеем, хотя, признаться, имя это не играет ровно никакой роли, ибо Сергеев на свете — как грязи, а вот таких, как Сергей, который сумел продать половину своего товара, пока Виктор стоял истуканом, — единицы — звякнул железными весами, взвесил очередную партию бабкиных яблок (бабка, к слову, взяла целых пять кило, сторговавшись до двух шестьдесят, и была довольна, как слон), и тут к нему подошёл Виктор.

— Слушай, — сказал Виктор, стараясь, чтобы голос его звучал твёрдо, но в душе он уже чувствовал себя тем самым мужиком, который пришёл занимать деньги до зарплаты и знает, что ему откажут, но надеется на чудо. — Бери все мои. За два рубля кило.

Сергей подозрительно поднял бровь. Бровь у него была густая, кустистая, такая, что под ней, наверное, можно было спрятать ложку. Он посмотрел на Виктора, потом на ящики с «Каштелем», потом снова на Виктора. И спросил с той интонацией, от которой у продавцов мороз по коже:

— Не битые?

— Господь с тобой, — ответил Виктор, и в голосе его прозвучала такая искренность, что Сергей даже чуть смягчился. — Какие битые? Сам отбирал. Один к одному. Сорт «Каштель», между прочим. Дорогой сорт.

— Дорогой, — согласился Сергей. — Только не в этом сезоне. Ладно, давай посмотрим.

Он подошёл к ящикам, вытащил наугад пару яблок, повертел, понюхал, даже надкусил. Яблоко хрустнуло так, что, наверное, было слышно на соседнем ряду, где торговали мёдом. Кисло-сладкий сок брызнул — Сергей крякнул от удовольствия.

— Хорошие, — признал он нехотя. — Честно скажу, хорошие. Я такие по три и продал бы, если б не урожайный год.

— Вот видишь, — обрадовался Виктор. — Так берёшь?

Сергей помолчал. Пожевал усы. (Усы, надо сказать, у него были не чета викторовым — жидковатые, рыжеватые, но для солидности — самое то.) Потом изрёк:

— Скинь за срочность.

Виктор аж задохнулся от такой наглости. «За срочность»! Он и так уже отдаёт яблоки по цене в два с половиной раза ниже рыночной (потому что рынок, как мы помним, диктовал три рубля, а то и два восемьдесят — но два рубля, согласитесь, это даже не смешно). А этот… этот торгуется!

— Слушай, Сергей, — сказал Виктор, чувствуя, как в груди закипает что-то горячее, похожее на гнев, но больше похожее на бессилие. — Ты и так в прибыли будешь. Возьмёшь мои по два, продашь по два пятьдесят или даже по два семьдесят — и в кармане чистыми полторы тысячи минимум. За день. Я тебе, можно сказать, золотую жилу предлагаю. Или мне кому другому подойти?

Сергей посмотрел по сторонам. Слева торговал грузинами — у тех были мандарины, не сезон. Справа — женщина с домашними соленьями, яблоки ей, как собаке пятая нога. В общем, конкурентов не наблюдалось. Он вздохнул, почесал затылок (затылок, к слову, был лысоват, но это к делу не относится) и кивнул.

— Ладно, чёрт с тобой. Два так два. Сколько у тебя там?

Они пересчитали. Яблок оказалось — двенадцать ящиков по двадцать кило в каждом, итого двести сорок килограммов. Сосед порылся в кармане, достал засаленную пачку денег, отсчитал — и вот тут, дорогой читатель, сердце Виктора сжалось, как лимон под пятой сапога. Меньше трети от того, что ждала Анна Ефимовна. Ровно треть, если быть точным, но какая уж там точность, когда на душе кошки скребут.

Виктор взял деньги. Пересчитал. Ещё раз пересчитал. Бумажки были самые настоящие, не фальшивые, но почему-то казались какими-то ненастоящими — слишком лёгкими, слишком холодными. Он сунул их в карман куртки — куртка, к слову, была старая, рабочая, в цементной пыли, карманы оттопыривались, как уши у спаниеля.

— Грузи, — сказал Сергей и хлопнул его по плечу. — Не кисни, брат. В следующий раз сам рынок изучай, а на алкашей не надейся.

Виктор промолчал. Потому что что тут скажешь? Правда — она такая. Шпала — алкаш. Теща — доверчивая. А он, Виктор, — дурак. Дурак, потому что не сказал «нет» в пятницу. Дурак, потому что не проверил цены до того, как грузить ящики. Дурак, потому что надеялся на чудо, а чудес, как известно, в наше время не бывает — разве что в церкви, и то по большим праздникам.

Он загрузил пустые ящики обратно в микроавтобус. Яблочный запах остался — сладкий, терпкий, назойливый. Этот запах, казалось, въелся в обивку сидений, в потолок, даже в пепельницу, хотя Виктор не курил уже лет десять. И когда он сел за руль, запах ударил в нос с такой силой, что глаза защипало. То ли от запаха, то ли от обиды.

— Ну что, — сказал он сам себе, заводя двигатель. — Не хватает. И прилично не хватает. Где взять столько в воскресенье после обеда? Правильно. Нигде.

Он выехал с рынка. За воротами стоял золотой октябрь — такой же, как утром, но теперь уже не радостный, а какой-то насмешливый. Клёны шелестели листвой, будто перешёптывались: «Смотрите, смотрите, дурака привезли». Солнце светило прямо в лоб, слепило.

Виктор припарковался у обочины, не доезжая до светофора. Выключил двигатель. Положил голову на руль и сидел так минуту, а может, и все пять.

И вдруг, дорогой читатель, в голове у него что-то щёлкнуло. Как выключатель. Как предохранитель, который сначала перегорел, а потом включился заново. Он вспомнил старые времена, когда только начинал водить, когда машина была не роскошью, а средством передвижения, и когда слово «бомбила» не было ругательным, а обозначало вполне себе уважаемую профессию — человека, который подвезёт туда-обратно за умеренную плату.

— А что, — сказал он вслух, и голос его прозвучал удивительно бодро для человека, который только что потерял больше двух третей выручки. — А что, если…

И не договорил. Потому что идея, скажем прямо, была не из лучших. Но других идей, как назло, не было.

Он завёл двигатель. Выехал на проспект. И направился в сторону так называемого «АвтоВАЗА», откуда обычно стартовали маршрутки да и просто стояли люди с желанием отправится в чудесный город Слуцк или просто в его направлении. Потому что, если уж судьба подложила свинью, нужно ответить ей тем же — взять эту свинью, посадить в микроавтобус и отвезти, куда скажут. За деньги.

А за окном, как назло, всё так же кружились золотые листья. И Минск стоял прекрасный, ничего не подозревая. Но Виктору было не до красот. У него, видите ли, была цель — добрать недостающее до вечера. Иначе, сами понимаете, разговор с тёщей будет долгим, а ужин — холодным.

Глава четвёртая,

в которой наш герой вспоминает старые навыки, а читатель впервые видит, что такое настоящий аншлаг в микроавтобусе

Виктор ехал в микроавтобусе. В голове — цифры. Мерзкие, липкие, как осенняя грязь на ботинках. В кармане — жалкие крохи от того, что обещала теща. Если быть точным — меньше трети. Но какая, к черту, точность, когда на душе такая каша?

«Если ехать домой и сказать, что не вышло, — думал Виктор, сжимая руль так, что костяшки побелели, — жена будет плакать. Не громко, нет, она не из тех, кто закатывает истерики. Она будет молчать. Будет ходить по квартире и молчать, и ставить чайник, и мыть посуду, и молчать. А это, скажу я вам, хуже любых криков. А потом позвонит маме. И теща скажет...» Он даже мысленно услышал этот голос — ледяной, спокойный, как вода в проруби: «Ну что ж, Витенька, ничего удивительного. Минчане, они такие. Работнички. На словах-то все горазды, а как дело — так шиш. Шпала вон и то больше смыслит, а вы...»

Нет. Дорогой читатель, только не это.

Только не «минчане-работнички». Только не этот ледяной голос. Только не торжество Ванюшки, который, проспавшись, непременно вставит свои пять копеек: «А я говорил, не надо было городским доверять». Хотя, справедливости ради, Ванюшка никогда ничего не говорил, потому что в тот момент, когда теща принимала решение, Ванюшка лежал в люльке и храпел, как паровоз.

Виктор вспомнил молодость. Давно это было, когда он только начинал водить, когда работал на стройке не бригадиром, а простым разнорабочим, и денег вечно не хватало. И тогда он подрабатывал — не побрезгуем, дорогой читатель, словом этим, ибо в нём нет ничего постыдного — подрабатывал «бомбилой». На старом «Фольксвагене», который рычал, как раненый зверь, но ездил исправно. Возил людей. Туда-обратно. Минск — Слуцк. Слуцк — Минск. Сто километров туда, сто обратно. Двести в сумме. За день можно было сделать два-три рейса, если повезёт. И если спина выдержит.

— Старые навыки, — сказал он сам себе, и губы его тронула кривая усмешка. — Не забылись, надеюсь.

И он завёл двигатель.

В Минске, дорогой читатель, есть место. Называется Автовокзал «Восточный». Но в народе — просто АвтоВАЗ, потому что рядом когда-то был магазин, торгующий этими самыми автомобилями, а название приросло намертво, как репей к собачьему хвосту. Место это шумное, многолюдное, пахнет бензином, пирожками и надеждой. Толпы народа текут туда-обратно, автобусы фырчат, маршрутки сигналят, бабки с вёдрами клюквы переходят дорогу в неположенном месте.

Виктор подъехал. Огляделся. И — о чудо, дорогой читатель, о истинное чудо! — народу было — как сельдей в бочке. Суббота, простите, воскресенье. Конец выходного дня. Все, кто уезжал на дачи, в деревни, к родителям, сейчас возвращались обратно. Или, наоборот, только собирались уезжать — кому как повезло. А тут, как назло, микроавтобус. Восемь мест, включая водительское. А если не считать водителя — семь. Семь мест! Семь человек — каждый по двенадцать рублей. Рейс даст хорошую прибавку. Два рейса — ещё лучше. А если три — можно и вовсе выкарабкаться. Глаза у Виктора загорелись тем самым нездоровым блеском, который бывает у игрока перед последней ставкой. Он припарковался, вышел, открыл боковую дверь и крикнул, стараясь перекрыть шум:

— До Слуцка! До Слуцка подвезу! Двенадцать рублей с человека!

И тут случилось невероятное.

Сначала к нему повернулось несколько голов. Потом — десяток. Потом, дорогой читатель, началось такое, что сам Гоголь не придумал бы. Ажиотаж! Самый настоящий ажиотаж, как в советские времена за колбасой!

Люди, которые до этого мирно топтались на остановке, вдруг сорвались с места и рванули к микроавтобусу. Первыми подоспели родители с сыном — мальчик лет десяти, в смешной вязаной шапке, с рюкзаком за плечами. Но едва они успели занести ногу в салон, как их оттеснила пышная дама. Ох, и пышная же, скажу я вам! Такая пышная, что в тамбуре маршрутки не поместилась бы, а в микроавтобусе — самое то. Она спешила, пыхтела, расталкивала всех локтями и приговаривала:

— Пустите, пустите, мне очень надо! Я опаздываю!

Мальчика, который уже почти забрался на сиденье, она буквально отстранила — не грубо, нет, но с той настойчивостью, которая свойственна женщинам, привыкшим, чтобы их слушались.

— Мама! — крикнул мальчик.

— Мальчика! — закричал отец. — Мальчика пустите! Это наш сын!

Но пышная дама уже плюхнулась на сиденье, и место, скажем прямо, заняла — не протолкнёшься. Отец схватил мальчика за руку, втащил следом — благо, места в микроавтобусе, хоть и не резиновые, но для таких случаев сам бог велел потесниться.

— Ладно, — сказал отец, тяжело дыша. — Поедем уже. Главное, что все поместились.

— Поместились, — согласился Виктор, глядя на этот цирк с лёгким изумлением. — Цирк, а не поездка.

Тем временем салон заполнялся. Кто только не набился в этот микроавтобус, дорогой читатель! Компания собралась максимально разная — хоть книгу пиши, хоть картину рисуй.

Первым, если не считать уже упомянутых родителей с сыном и пышной дамы, залез какой-то гуляка. Вид у него был такой, будто он только что покинул весёлое застолье, причём не в Минске, а за тридевять земель. Глаза веселые, нос красный, на голове — кепка-аэродром, сдвинутая набекрень. От него пахло не то самогоном, не то просто хорошим настроением. Он сразу же заявил: «Я-то из Слуцка, ездил в Минск потусить, а теперь обратно, вези, братан!» И плюхнулся на самое удобное место, у окна.

Затем — двое молодых людей. Студенты, как не трудно догадаться. В руках — рюкзаки, из рюкзаков торчат горлышки банок. На выходные, значит, к родителям ездили, варенья набрали, котлет домашних, чтобы в общежитии голодными не сидеть. Один был в очках, молчаливый и серьёзный. Другой — веселый, кучерявый, сразу же начал шутить, хотя шутки его, честно сказать, были на троечку.

Потом — две пышные дамы. Не такие пышные, как первая, но тоже, знаете, в теле. Они никуда не спешили, ибо спешка — это вообще не в их стиле, «не к лицу», как они выразились. Одной было лет за пятьдесят, другой — под шестьдесят. Обе в цветастых платках, обе с сумками-тележками, в которых, судя по звуку, везли картошку и, возможно, домашние соленья. Они уселись рядком и тут же начали обсуждать свои дачные дела, совершенно не обращая внимания на остальных пассажиров.

И под конец — дед. О, этот дед, дорогой читатель, заслуживает отдельного описания. Росту он был высокого, но сухой, как жердь. Лицо морщинистое, борода — длинная, седая, клинышком, как у ветхозаветного пророка. На голове — шляпа. Не кепка, не панама, а настоящая соломенная шляпа, с широкими полями, какие носят разве что на юге Франции или в старых советских фильмах про колхозников-передовиков. В руках у него был пакет — обычный полиэтиленовый пакет, но из пакета торчали какие-то провода и, кажется, лампочки. Маленькие, разноцветные, новогодние. В пакете позвякивало, шуршало и иногда издавало короткий писк — то ли батарейки сели, то ли дед нажимал на какую-то кнопку.

— Бизнесмен, что ли? — подумал Виктор вслух.

— А кто ж его знает, — ответил гуляка. — Да какая разница, заплатит — и ладно.

Дед молча залез, молча сел на последнее свободное место, молча уставился в окно. И весь путь, как вы догадываетесь, не проронил ни слова. Только изредка шарил в пакете, и тогда оттуда доносилось странное «динь-донь».

— Все? — спросил Виктор, оглядывая салон. — Все поместились?

— Аншлаг! — крикнул кучерявый студент. — Полный аншлаг, как в Большом театре!

— В Большом театре места побольше, — заметил молчаливый студент.

— А тут уютнее! — парировал гуляка.

Пышные дамы что-то одобрительно загудели. Родители с сыном вздохнули с облегчением. Мальчик, кстати, уже сидел на коленях у отца, потому что мест всем не хватило, но на коленях — тоже неплохо, особенно если ты десятилетний мальчик и не слишком тяжёлый.

Виктор захлопнул дверь. Посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Глаза голубые, уставшие, но загоревшиеся той самой азартной искрой. Чёрные усы слегка припудрены цементной пылью, но это даже придавало ему вид бывалого человека.

— Ну что, — сказал он, заводя двигатель. — Отправляемся, господа хорошие. В путь-дорогу. До Слуцка сто километров, ехать часа полтора, если без приключений. С приключениями — неизвестно сколько. Держитесь.

Микроавтобус рыкнул, чихнул, чихнул ещё раз — и, наконец, тронулся с места.

За окном, в золотой октябрьской дымке, оставался Минск. Впереди была трасса. А в салоне, зажатые между яблочным запахом и дыханием восьмерых человек, уже начинали завязываться те самые приключения, без которых, как известно, не обходится ни одна дорога.

Глава пятая,

в которой наш герой знакомится со Слуцком, развозит пассажиров по достопримечательностям, начинает подумывать, что, может, зря он не послушался Иваныча, и в конце концов добивается своего, хотя и не сразу

И вот, дорогой читатель, Виктор въехал в Слуцк. Город славный, древний, известный ещё с тех времён, когда наши предки носили онучи и сражались с татарами. Нынешний Слуцк — городок тихий, аккуратный, с широкими улицами, с ухоженными домами и с той особенной атмосферой провинции, которая одновременно умиротворяет и навевает тоску. Особенно если ты приехал сюда не отдыхать, а зарабатывать деньги, которых всё равно не хватает.

Виктор ехал по магистральной улице — по-местному, по-слуцки, широкой и прямой, как стрела. По бокам — деревья, уже почти голые, октябрь есть октябрь. Местами — частные домики с резными наличниками, местами — пятиэтажки, типовые, скучные, но зато с балконами, на которых сушится бельё.

Первыми, как и планировалось, вышли двое — пожилая пара с сыном, о которой мы уже упоминали. Но вышли они не где-нибудь, а у кадетского училища. О, это здание, дорогой читатель! Его нельзя не заметить, даже если едешь с закрытыми глазами. Красивейшее сооружение: колонны, лепнина, благородные серые тона. Стоит оно на возвышении, как дворец, и кажется, что сейчас оттуда выйдут не кадеты, а настоящие офицеры старой русской армии, при шпагах и с орденами. Мальчик, тот самый, которого едва не задавила пышная дама, восхищённо вытаращил глаза и сказал:

— Мам, я здесь учиться хочу!

Мать улыбнулась, отец хлопнул сына по плечу. Они вышли, помахали на прощание. И Виктор вдруг поймал себя на мысли, что его сын, Коля, через каких-то лет десять тоже, может быть, захочет куда-нибудь поступать. И, может быть, тоже будет стоять на обочине с рюкзаком. А он, Виктор, будет его везти. Или не будет. Кто знает.

— Дальше едем, — сказал он сам себе, отгоняя ненужные мысли.

Доехал до костёла Святого Антония. Костёл, надо сказать, тоже красивый: красный кирпич, шпиль, витражи. Католики, они, знаете, умеют строить — с душой, с размахом, не то что некоторые наши православные церкви, которые порой выглядят как сараи, прости господи. У костёла вышла одна из пышных дам, та, что постарше. Вышла, перекрестилась (по-своему, по-католически, хотя, может, и не по-католически — кто их разберёт), взяла свою тележку и покатила в сторону каких-то улочек.

— Бог в помощь, — сказал Виктор.

— И вам, сынок, — ответила дама и скрылась за углом.

Дальше его путь, дорогой читатель, пролегал по улице Ленина. Улица, как улица: магазины, аптеки, парикмахерские, люди с сумками, люди без сумок, люди, которые никуда не спешат, и люди, которые куда-то очень спешат, но не очень понятно, куда именно. И вот здесь, на улице Ленина, у самого что ни на есть здания «Белкниги», что за Райсполкомом, кто-то подал голос.

— Остановите здесь, пожалуйста! — сказал молодой человек.

А вы, дорогой читатель, как думаете, кто осмелился? Кто из всей этой пёстрой компании не побоялся обратиться к дяде-водителю, который, честно говоря, выглядел не очень приветливо? Не угадали. Это был молодой паренёк, студент, тот самый, что всё молчал в очках. Молчал, молчал — а тут, на тебе, заговорил. Да так вежливо, так культурно, что Виктор даже удивился.

— Пожалуйста, — ответил он, останавливаясь. — Выходите на здоровье.

Паренёк вылез, поправил очки, вздохнул — видно, тяжело ему было расставаться с вареньем и домашними котлетами. Но ничего, переживёт. Молодой организм — он живучий.

Дед в соломенной шляпе, тот самый, с загадочным пакетом, попросился выйти у рынка. Молча поднялся, молча кивнул, молча вылез. И пошёл своей дорогой, сутулясь и позвякивая пакетом.

— Бизнесмен, — усмехнулся гуляка. — Батарейками, что ли, торгует?

— А может, ёлочными гирляндами, — предположил кучерявый студент. — Новый год скоро.

— Какой новый год? — возмутилась вторая пышная дама. — Октябрь на дворе! Ещё два месяца!

— Для бизнеса, — веско сказал гуляка, — всегда пора.

Дед тем временем скрылся в рыночных рядах, и никто его больше не видел. Исчез, как привидение. Может, его и не было вовсе, а только почудился Виктору в минуту усталости? Но пакет-то позванивал слишком натурально.

Остались в салоне: гуляка, кучерявый студент, вторая пышная дама и, собственно, сам Виктор.

— Куда едем? — спросил он.

— На вокзал, — дружно ответили все трое.

— Единым фронтом, — усмехнулся Виктор. — Хорошо, подвезу.

И он подъехал к слуцкому автовокзалу. Здание, скажем прямо, неказистое: типовой советский проект, серое, унылое, с табличкой «Автовокзал» и графиком движения автобусов. Но людное. Народ сновал туда-сюда, кто-то сидел на лавочках с семечками, кто-то курил за углом, кто-то ругался с таксистами.

Пассажиры вышли. Гуляка хлопнул Виктора по плечу и сказал:

— Спасибо, братан. Хорошо везёшь. Дай бог тебе здоровья.

— И тебе не хворать, — ответил Виктор.

Кучерявый студент расплатился, подмигнул и побежал покупать билет на какую-то маршрутку. Пышная дама поблагодарила и скрылась в толпе.

Виктор остался один. Посмотрел на деньги — те, что заработал, прикинул к тем, что выручил за яблоки. Пересчитал. Вздохнул.

— Чёрт, — сказал он. — Всё равно не хватает. И прилично не хватает. А до вечера — рукой подать.

Он покрутился у вокзала. Постоял, подышал, посмотрел на людей. Потом вспомнил, что он не нанимался тут бездельничать. Подошёл к остановке, крикнул:

— Минск! До Минска есть желающие? Микроавтобус, комфортно, быстро!

И, надо сказать, повезло. Сразу двое нашлись: молодой парень в кожаной куртке и девушка с большим чемоданом. Парень ехал до какого-то посёлка за Слуцком, девушка — до поворота на Копыль. Виктор заломил цену — и они согласились. Потому что маршрутки уже ушли, а такси дорого.

— Поехали.

Отвёз парня в посёлок. Потом отвёз девушку к повороту на Копыль — там её ждал, судя по всему, отец, потому что стояла старенькая «Нива» и курил дядька в ушанке. Забрал деньги, развернулся и снова поехал в Слуцк, на вокзал — потому что до нужной суммы всё ещё не хватало. Чёртова нехватка, она как заноза: сидит, ноет, не даёт покоя.

На вокзале, когда он уже собирался совсем отчаиваться, случилась ещё одна удача. Зашёл в здание вокзала, просто так, для разминки — и тут, о чудо, на лавочке сидела компания молодых парней. Человек пять, не меньше. Рюкзаки, спортивные костюмы, азартные лица.

— Ребята, — сказал Виктор. — В Минск? Микроавтобус. Троих возьму, если надо.

— А влезем?

— Влезете. У меня не маршрутка, у меня «Спринтер».

Ребята переглянулись. Видно было, что им просто хочется куда-то поехать, развеяться — столица всё-таки, Минск, там и девушки, и клубы, и вообще жизнь кипит. Трое из них, самые отчаянные, согласились сразу. Остальные двое пожали плечами и пошли покупать билеты на автобус — наверное, более законопослушные.

— Поехали.

Парни, как выяснилось, работали на местном заводе, в выходные решили сгонять в Минск погулять. Денег у них было, как говорится, куры не клюют — или, по крайней мере, на билет точно хватало. Они весело болтали, слушали музыку, и дорога показалась Виктору не такой уж длинной.

В Минске он высадил их на АвтоВАЗе — там, где сам недавно набрал первую партию. Ребята поблагодарили и растворились в вечерних огнях столицы.

Виктор пересчитал выручку. Прикинул к тому, что было.

И сердце его снова сжалось.

Не хватало. Совсем немного, но не хватало. Какой-то жалкой суммы, которую, будь его воля, он бы добавил из своего кармана и забыл, как страшный сон. Но добавить было нечего — свои он уже потратил на бензин, на перекус (тот самый жалкий бутерброд с колбасой, который откусил ещё на рынке), на мелочи, которые в дороге всегда находятся.

И потом — не в деньгах дело. Не в рублях, не в копейках. А в том, что он обещал. Что теща ждёт. Что Лариса будет молчать ледяным молчанием, если он приедет и скажет: «Прости, не хватило».

Нет.

Он не для того мотался весь день, не для того глотал пыль и слушал чужие разговоры, чтобы сдаться на финишной прямой.

— Значит, так, — сказал он сам себе, глядя в темнеющее небо. — Ещё один рейс. Последний. Сейчас — снова на АвтоВАЗ, снова в Слуцк. Добью. Или не добью — тогда хоть волком вой.

Он завёл двигатель. Микроавтобус, верный друг, рыкнул устало, но послушно. Резина, та самая, «лысая», зашуршала по асфальту.

И Виктор снова поехал.

На АвтоВАЗе в этот час было уже не так людно, как днём, но народ всё ещё находился. Виктор крикнул: «До Слуцка!» — и набрал четверых. Студентка с огромным рюкзаком, спешащая к родителям. Молодой парень с гитарой в чехле — наверное, на репетицию или, наоборот, с неё. Пожилая женщина с вязанием в руках — такие, знаете, никуда не спешат, но почему-то всегда успевают первыми. И ещё один мужик, молчаливый, с забинтованным пальцем — явно из больницы выписался.

Загрузились, поехали.

Ночь опустилась на трассу. Фары выхватывали куски асфальта, столбы, редкие деревья. В салоне пассажиры переговаривались вполголоса, кто-то дремал, парень с гитарой тихонько перебирал струны — почти неслышно, но как-то уютно. Виктор вёл. Молча. Устало. Но упрямо.

В Слуцк въехали уже затемно. Развёз пассажиров: студентку — к общежитию (попросила остановить у синего забора, сказала, что тут недалеко), парня с гитарой — у Дома культуры, женщину — у её остановки, мужика с забинтованным пальцем — у старой хрущёвки.

Остался один.

Виктор выключил двигатель. Посидел минуту, глядя в тёмное лобовое стекло. Потом достал деньги — все, что заработал за сегодня: и от Сергея, и от попутчиков, и от тех, кого подвозил по дороге туда-сюда.

Пересчитал. Ещё раз пересчитал.

И сердце его — усталое, натруженное — вдруг забилось ровнее.

Хватало.

Всё до копейки. Даже чуть больше — на обратную дорогу до Минска и на бензин оставалось. Он, конечно, загнал себя, как коня на ярмарке, но дело сделал. Яблоки проданы. План выполнен.

— Ну вот и всё, — сказал он сам себе, и голос прозвучал хрипло, с какой-то не то гордостью, не то облегчением. — Теперь к теще. Отдать — и домой.

Он завёл двигатель. Выехал с вокзальной площади. И повернул не в сторону Минска, а в противоположную — в сторону Варковичей. Два километра, не больше. Сейчас он заедет, отдаст деньги, скажет: «Всё сделано, Анна Ефимовна», — и поедет домой. К горячему ужину и мягкому дивану.

А за окном всё так же, хоть и в темноте, кружились последние листья. И где-то там, впереди, уже виднелись знакомые берёзы у калитки.

Но до отчёта, дорогой читатель, ещё нужно было дожить.

Глава шестая,

в которой наш герой возвращается туда, где его не ждали, а читатель в последний раз любуется красотами слуцкой земли

И вот, дорогой читатель, когда за окном микроавтобуса окончательно стемнело — не то чтобы сильно, по-октябрьски, с сиреневым отливом на западе и первой звёздочкой над трубой какой-то котельной — Виктор въехал в деревню.

Но, как ни странно, на душе у него было спокойно. Даже, можно сказать, легко. Потому что он — молодец. Сам, своими руками, своим умом и своей спиной. Всю сумму собрал. До копейки. Даже самому не верилось, что за один день, на одних лишь попутчиках и полусгнивших яблоках, можно провернуть такое. Тяжёлый был день, ох тяжелый. Но вот уже показались знакомые силуэты домов, вот знак с названием, вот знакомый поворот — и сердце, как ни странно, забилось ровнее.

Сейчас он зайдёт, отдаст деньги, скажет: «Всё сделано, Анна Ефимовна», — и поедет домой. К жене, к Коле. К горячему ужину. К дивану. К нормальной, человеческой жизни, где нет ни яблок, ни попутчиков, ни пяти рублей за кило.

А теперь, дорогой читатель, позвольте познакомить вас поближе с теми местами, куда приехал наш герой. Ибо без этого знакомства половина истории потеряет свой вкус, как борщ без сметаны.

Деревня называлась Варковичи. И находится она, скажу я вам, совсем рядом со Слуцком — километра два, не больше. Сразу за объездной, по дороге на Копыль, такая поворот направо — и вы уже там. Иной раз её даже называют не деревней, а агрогородком или, того проще, городом — до того она разрослась, до того обустроилась. Асфальт, уличное освещение, магазин, автобусная остановка с расписанием — всё, как у людей.

И хочу, дорогой читатель, сделать одно важное замечание! Справедливое, честное, без всякой лести. Эта деревня — Варковичи, то есть — ближе к железнодорожному вокзалу и к рынку, чем многие новостройки Минска. Вот вы, например, живёте в Каменной Горке? Или в Уручье? А оттуда до вокзала — полчаса на маршрутке, если без пробок. А здесь — рукой подать. Пять минут пешком — и ты на перроне. Так что, выходит, не городские они такие продвинутые, а деревенские — вот кто в центре событий. И модник, выходит, не тот, кто в минской высотке сидит, а тот, кто на Новоселовской улице в Варковичах живёт. Ибо к цивилизации — ближе.

Но нас, читатель, интересует не вся деревня, а только одна улица. Новоселовская. Почему такое название, спросите вы? А вот почему.

Лет так сто назад, а может, и чуть больше — история, знаете ли, любит приблизительные цифры — случился в центральных кварталах Варковичей большой пожар. Дома там стояли рядышком, соломенные крыши, деревянные стены — сами понимаете, что такое спичка и ветер. И сгорело тогда полдеревни, не меньше. Люди остались без угла, без добра, без скотины. И тогда самые отчаянные решили: хватит ютиться, где придётся. Переберёмся-ка мы на новое место, подальше от греха, от старой тесноты. И стали строить новые дома. А первым, кто поставил здесь свою хату, был прадед нашего славного тестя Иваныча. Звали его Леонтий. И был он, по рассказам, отличный парень: сильный, работящий, с золотыми руками и добрым сердцем. Построил дом — и потянулись за ним соседи. Так и возникла улица Новоселовская. Название, как видите, прямое: новое место, новое селение.

Ну а мы отклонились, дорогой читатель. Хаты на этой улице — штук двадцать, не больше. Но наша, интересующая нас хата, выделяется. И не столько постройкой, сколько березами, которые растут аккурат возле дороги — три красавицы, белоствольные, раскидистые. Их сажал ещё то ли сам Леонтий, то ли его сын Иван — тут я, честно говоря, могу и заблуждаться. Дела давно минувших дней, предания старины глубокой. Но кто бы их ни посадил, а берёзки эти — загляденье. Особенно осенью, когда листья желтеют и тихо шелестят, и кажется, что они о чём-то шепчутся — о прошлом, о будущем, о вечном.

Сам дом — обычный, добротный, деревянный. Зелёного цвета — когда-то красили, а теперь краска облупилась, но держится. Крыша шиферная, местами прибитая новыми листами — следы недавнего ремонта, который, как водится, никто не доделал. Крыльцо — скрипучее, ступеньки протёрты до блеска ногами многих поколений. За домом — сад, где и росли те самые яблони. И огород. И старая баня, которая, кажется, помнит ещё прадеда Леонтия.

Виктор заглушил двигатель. Тишина ударила в уши, как ватой. Только где-то вдалеке лаяла собака, да ветер шуршал теми самыми берёзовыми листьями.

Спина затекла. Глаза слипались, веки стали тяжёлыми, как свинцовые грузила. Он сидел за рулём несколько секунд, собираясь с мыслями. Потом вылез, хлопнул дверью — дверь, как назло, не закрылась с первого раза, пришлось стукнуть второй раз, покрепче.

Во дворе, освещённый тусклым светом из окна, подметал Иваныч. Тесть. Сухонький, седой, в своей вечной штопанной-перештопанной одежде. Веник у него был самодельный — из берёзовых прутьев, перетянутых проволокой. Таким веником, если честно, можно не только двор мести, но и баню парить, и врага, если до того дойдёт, оглушить.

На Иваныче, как всегда, штаны застиранные до белизны (а были когда-то синими), кофта чужая — то ли сына, то ли зятя, то ли вообще соседская, — а на ногах ботинки. Ботинки, дорогой читатель, заслуживают отдельного упоминания. Старые, чёрные, убитые — бог знает сколько им лет, может, двадцать, а может, и все тридцать. Кожа потрескалась, швы разошлись, подмётки стоптаны вусмерть. Шнурки — один серый, один чёрный, оба узлами связаны. А на одном, левом, сбоку — дыра. Небольшая, не насквозь, но видная, если присмотреться. Иваныч не жаловался. Он вообще, заметьте, не жаловался никогда. Просто скрипел этими ботинками по двору и подметал.

— Витя, — сказал он тихо, даже как-то испуганно, будто не ожидал увидеть зятя в такой поздний час. — Приехал.

Виктор кивнул. Поздоровался. Не стал расспрашивать, как дела, — и так всё ясно. Прошёл мимо, направляясь к крыльцу. Но на полпути остановился. У стены, прислонённый к поленнице, стоял велосипед. Не старый, не новый — средний, дамский, с корзинкой на руле. Чей-то чужой.

— Кто-то в гостях, что ли? — спросил Виктор, обернувшись к Иванычу.

Иваныч не ответил. Только опустил веник и вздохнул. Вздох этот был красноречивее любых слов. Виктор понял. И пошёл дальше, чувствуя, как спокойствие, только что греющее душу, начинает потихоньку испаряться, как лужа на июльском солнце.

У люльки, где обычно спали куры или грелся на солнце старый пёс, сейчас лежал человек. Вернее, не лежал, а возлежал — как римский патриций на пиру, только вместо тоги — старые семейные трусы и майка с надписью, которую уже не разобрать. Это был Ванюшка. Брат жены. Любимый сынок Анны Ефимовны.

Ох, дорогой читатель, не приведи господь вам лицезреть то, что лицезрел сейчас Виктор. Лицо у Ванюшки было синее — не от холода, а от того самого, от зелёного змия. Губы распухшие, как у карикатурного африканца, глаза прикрыты, но веки дрожат — значит, не спит, а так, в забытьи. Тоненькие ноги — просто две палки, без единой мышцы, — торчали из-под живота. А живот был огромный, шарообразный, как у беременной женщины на девятом месяце. Руки — такие же тоненькие, с дрожащими пальцами.

И дышал он тяжело. С присвистом. Со стоном. Будто внутри у него работал старый, разбитый насос, который качает не воду, а болотную жижу.

Мда, дорогой читатель. Не самое приятное зрелище. Особенно если вспомнить, что буквально недели две назад Ванюшка так набухался у соседей — не в своей избе, а у Грибовых через два дома, — что не смог идти. Совсем. Ноги не шли. Совсем, понимаете? И старые родители — отец Иваныч и мать Анна Ефимовна, которым обоим за семьдесят, — взяли садовую тачку, положили туда своё любимое детище и через всю деревню повезли. А люди смотрели. И качали головами. А кто-то даже пальцем показывал. Позор, дорогой читатель. Стыд и срам, не передать словами. Но Анне Ефимовне — хоть бы что. «Болеет, — говорит, — мальчик наш. Ослаб организм». Какой там мальчик — ему уже под сорок.

Виктор перешагнул через его ботинок. Ботинок был один. Второй валялся в крапиве, прямо у забора. Видимо, когда Ванюшку водворяли в люльку, обувь потерялась. Не до того было.

Перешагнул — и пошёл к дому. По ступенькам. Вверх.

И вот он, дорогой читатель, стоит перед дверью. За дверью — кухня. Личный кабинет Анны Ефимовны, её тронный зал, её штаб, откуда она управляет вселенной. Запах оттуда тянется — щами, яблоками и ещё чем-то сладким, пирожковым, уютным. Но Виктору не до уюта.

Он толкнул дверь. Вошёл.

И там, дорогой читатель, его уже ждали...

Глава седьмая,

в которой читатель узнаёт печальную историю Ванюшенькиных браков, знакомится с Наденькой и наконец понимает, кому на самом деле служили яблоки сорта «Каштель»

Анна Ефимовна сидела за столом. Круглая, как колобок, с белыми кудряшками, аккуратно уложенными, в чистеньком фартучке в горошек. Перед ней — тарелка с нарезанными яблоками. Теми самыми, «Каштелем» — крупными, янтарными, с аккуратно вырезанными сердцевинками. Рядом — НАДЕНЬКА.

Но читатель, дорогой мой, наверное, уже теряется в догадках: кто же такая эта Наденька? Откуда взялась? Почему сидит на почётном месте, в то время как родная дочь Лариса даже не упоминается? Всему своё время, всё расскажу. История эта поистине увлекательная, достойная пера какого-нибудь Дюма или, на худой конец, Загоскина. Но чтобы не перегружать нить нашего повествования — а она, скажу я вам, и так натянута, как струна на скрипке неудачника, — я упомяну о ней вскользь. Только самое нужное, только то, без чего не понять трагедии, разыгравшейся на этой убогой кухне.

Итак, известный уже читателю золотой человек, свет очей Анны Ефимовны, Ванюшенька, был женат. И не один раз, а целых два. И оба раза, надо признать, неудачно. Но вы, дорогой читатель, не спешите его жалеть — в его несчастьях, как водится, виноват был не он, а коварные женщины, которые только и ждали, чтобы обмануть доверчивого мужчину, у которого, кроме золотых рук (которые, правда, никто никогда не видел) и доброй души (которая, впрочем, тоже не проявлялась иначе, как в запое), ничего и не было.

Первый раз Ванюшенька женился, по его собственным словам, на одной даме. Дама как дама — ничего особенного. Но, видите ли, она не хотела готовить. Представляете, дорогой читатель? Не хотела! Пришлось разводиться. И Ванюшенька, собрав свои нехитрые пожитки (в основном — пустые бутылки и запасные трусы), приехал к маме. К маме, которая всегда его ждала, всегда прощала, всегда ставила на стол тарелку горячих щей и находила для любимого сыночка чистую простыню.

Ну а пока Ванюшенька жил у мамы и потихоньку заливал горе (а горе, как известно, без причины не приходит — то одно, то другое, то третье), первая жена, та самая, которая не хотела готовить, вдруг взяла и выскочила замуж. Да не за кого-нибудь, а за вполне себе приличного человека, с машиной и гаражом. И Ванюшенька, узнав об этом, так расстроился, что запил с новой силой. «Нонсенс! — кричал он, сидя в люльке. — Она не имела права! Я её не отпускал!»

Но что сделано, то сделано. И вот, когда Ванюшенька был, как говорится, под шафе (а он, если честно, почти всегда был под шафе, так что это состояние можно считать нормальным), случилось страшное. Он встретил ЕЁ.

Точнее, она его встретила. На автобусной остановке, в Слуцке. Женщина бойкая, с пронзительным взглядом и быстрыми руками. И, главное, — с дочкой. Семилетней девочкой, которая сейчас превратилась в ту самую Наденьку.

Ванюшенька, находясь в состоянии, когда человек согласен на всё, что движется и говорит «да», женился. Без свадьбы, без гостей — просто расписался и всё. Потому что ему сказали: «Надо», и он согласился. Новая жена оказалась, как вы догадываетесь, ещё хуже первой. Ибо первая хотя бы не хотела готовить — и всё. А эта хотела всё. Она хотела дом, она хотела машину, она хотела деньги, она хотела, чтобы Ванюшенька работал (представляете, дорогой читатель, такой абсурд!). И когда Ванюшенька, естественно, не смог обеспечить её запросы (потому что его запросы ограничивались бутылкой и люлькой), она развелась с ним. Да как развелась!

Тут нужно отступить, дорогой читатель, и сказать важную вещь. Родители Ванюшеньки, Анна Ефимовна и Иваныч, дали молодожёнам деньги. Много денег. Все свои сбережения, которые копили всю жизнь. На дом. Дом, понимаете? Чтобы Ванюшенька жил как человек, а не под маминой юбкой. Но жена, вторая, оказалась дамой пробивной. Она так развелась с Ванюшенькой, что без трусов его оставила, простите меня за такое выражение. У неё была хибарка — домишко, который она получила от предыдущего брака (или от жизни, не суть), а когда она развелась с Ванюшенькой, у неё уже было плюс два полноценных дома. Два! А Ванюшенька остался с тем, с чем пришёл, — с пустыми карманами и вечной жаждой.

— Сумасшедшая! — всегда говорила Анна Ефимовна, вспоминая эту историю. — Как она могла так обидеть моего Ванюшеньку? Он же золото! Он же душка! Она его не достойна!

Сам Ванюшенька на эту тему не говорил. Потому что, как вы понимаете, был вечно пьян и не соображал, о чём речь. Может, он и рад был бы возмутиться, но язык заплетался, а мысли путались.

Но в этой истории, дорогой читатель, есть один важный персонаж, о котором мы ещё не сказали. Дочка второй жены. Падчерица Ванюшеньки. Девочка, которая была никем — ни кровной родственницей, ни даже просто приёмной дочерью, а так, довеском к браку. Звали её Наденька. И вот эта Наденька, когда мать её развелась с Ванюшенькой и обогатилась на два дома, вдруг... не ушла вместе с матерью. Нет. Она осталась. Потому что, видите ли, с матерью у неё отношения не сложились (мать, говорят, была слишком требовательной, хотела, чтобы дочь училась, работала, помогала по дому — кошмар, да и только), а вот с Анной Ефимовной — сложились. И как сложились!

Так Наденька и привязалась к этому дому. Никто, понимаете, никто. Бывшая падчерица бывшего мужа, который сам никто. Она не жила здесь — ночь, может, и не ночевала, — зато приезжала регулярно. На велосипеде из Слуцка, а то и на попутке. То за деньгами, то за едой, то просто «проведать». И всегда с пустыми руками, но с широкой улыбкой. Анна Ефимовна ждала её, как праздника, — накрывала стол, доставала лучшие яблоки, слушала про новости, которых сама не знала. А Наденька сидела на почётном месте, на кухне, и была там главной. Потому что, видите ли, настоящая дочь — Лариса — далеко, в Минске, живёт своей жизнью, а Наденька — вот она, приехала. И чай попьёт, и яблоки нарежет, и посуду помоет, и, главное, — умеет слушать. Слушать, дорогой читатель, — великое искусство. Особенно если слушаешь Анну Ефимовну, которая может говорить часами о том, какие все вокруг неблагодарные, а Ванюшенька — золото.

Виктор вошёл в кухню.

Он знал Наденьку. Знал её историю. Знал, кто она такая и откуда взялась. Знал, что ей двадцать лет, что на лице у неё — металлические клипсы в носу и брови (мода, знаете ли, такая), а глаза быстрые, бегающие, как у мышки, которая ищет, куда бы спрятать сыр. Он знал, что она не родная никому в этом доме, но почему-то именно она здесь главная. И он знал, чем это кончится.

Но он всё равно достал деньги. Всю сумму. До копейки. Выложил на стол — на тот самый клеёнчатый стол, где стояла тарелка с нарезанными яблоками.

— Здравствуйте, — сказал Виктор. Голос его звучал ровно, устало, но без дрожи. — Вот. За яблоки. Сколько велели, столько и привёз.

Анна Ефимовна даже не посмотрела на пачку. Не пересчитала. Не поблагодарила. Она смотрела на Наденьку. И улыбалась — той самой улыбкой, которую Виктор никогда не видел обращённой к его жене. И потом, не говоря ни слова, подвинула деньги к Наденьке.

Наденька взяла пачку. Пересчитала — ловко, профессионально, смочив палец, чтобы бумажки не слипались. Пересчитала дважды. Кивнула. Сунула в свою сумку — модную, кожаную, наверняка купленную на тещины деньги.

— Спасибо, Виктор, — сказала Анна Ефимовна таким тоном, будто он только что подал ей пальто. — А мы уж боялись, не продашь.

— А ты, слышал? — продолжала Анна Ефимовна, не глядя на него, а всё так же любуясь Наденькой. — Мишка-то Шпала утром заходил. Спрашивал, как дела, как яблоки. Такой заботливый, царствие ему небесное — то есть здоровья, конечно. Это он же нам подсказал цену и про Комаровский рынок. Не будь его — так бы и сгнили яблоки на огороде. Надо бы его отблагодарить, пузырёк ему поставить.

Виктор молчал. Он смотрел на свои руки — цементная пыль въелась в трещинки на пальцах, не отмыть уже. Мишка Шпала, значит, заботливый. Мишка Шпала пузырёк заслужил. А он, Виктор, который полдня гробился на рынке, а потом мотался по трассе туда-сюда, как заводной, — он что, так, просто?

И тут, дорогой читатель, случилось то, чего Виктор никак не ожидал.

— А ящики, Виктор? — спросила Анна Ефимовна, нахмурившись. — Ты хоть ящики-то привёз? Или ты их тоже продал?

Виктор похолодел. Ящики. Про ящики он совершенно забыл. Он отдал их соседу Сергею вместе с яблоками — двенадцать добротных пластиковых ящиков, которые были, по сути, не его, а Анны Ефимовны. В суматохе, в погоне за деньгами, в этой безумной бомбёжке туда-обратно — он забыл. Просто вылетело из головы.

— Я... — начал он. — Я их отдал вместе с яблоками. Покупатель сказал, что без ящиков не возьмёт. Я думал, что...

— Думал? — перебила Анна Ефимовна. Голос её стал ледяным, как вода в колодце зимой. — А что ты вообще думал, Витя? Ящики дорогие! Их же на следующий год опять использовать можно! А ты — отдал! Да кто ж так делает?

Виктор молчал. Он смотрел на Наденьку — та прятала деньги в сумку, не поднимая глаз. Потом на Анну Ефимовну — ту, чьи губы плотно сжались, чьи щёки побледнели от негодования. Потом на яблоки на столе — красивые, ровные, те самые, «Каштель», которые он вёз, продавал, терял, зарабатывал...

Он вдруг понял, что остался ещё и виноват. За эти чёртовы ящики. И что, если бы он их привёз, всё равно никто бы не сказал «спасибо» за деньги. Потому что не деньги были главные. И не яблоки. И не он.

Ничего этого не было главным.

Виктор посмотрел на Наденьку. На её новую куртку — кожаную, чёрную, блестящую. На её телефон, который она достала и положила на стол рядом с тарелкой — дорогой, последней модели, в розовом чехле со стразами. На то, как Анна Ефимовна подвинула к ней тарелку с яблоками — лучшими, самыми чистыми, не червивыми, аккуратно нарезанными тонкими дольками. Себе она не взяла ни одной.

Лариса. Его жена. Родная дочь Анны Ефимовны. Она никогда не получала от матери ни копейки. Ни на день рождения, ни на праздник, ни просто так. Даже на сорокалетие — штопанное полотенце с петухами и компот из тех же яблок. А Ванюшеньке — всё. А Наденьке — всё. А Ларисе — ничего.

И тут, дорогой читатель, не нужно быть великим психологом, чтобы понять: есть дети, которых любят, и есть дети, которые просто есть. Лариса была из вторых. И Виктор это знал всегда. Но никогда не чувствовал так остро, как сейчас, стоя на этой кухне, пропахшей яблоками и несправедливостью.

Он развернулся. Не сказал ни «до свидания», ни «спасибо за угощение» (которого, впрочем, не было). Развернулся и вышел. Тяжело ступая по скрипучим половицам.

И вышел во двор.

Глава восьмая,

она же последняя, в которой наш герой покидает негостеприимный двор, а читатель вместе с ним подводит итоги и смотрит в осеннее небо

Виктор вышел во двор. Вышел быстро, не оглядываясь, но даже если бы оглянулся — вряд ли бы что-то увидел. Глаза, знаете ли, застилала пелена. И не ветер тому виной, и не пыль, а то самое, что в просторечье называют обидой. Только обида эта была не горькой, не солёной, а какая-то пустая, как консервная банка из-под тушёнки — вроде и была в ней когда-то еда, а теперь только бока ржавые да донышко с дыркой.

Он был, мягко говоря, раздосадован, дорогой читатель. Если уж называть вещи своими именами — зол, как сто чертей, но без привычки этих чертей поминать вслух. Он, немолодой уже человек, сорок пять лет, мозоли на руках, цементная пыль в лёгких, весь выходной коту под хвост — и ради чего? Ради чего, спрашивается?

Одно дело — если бы деньги пошли на дело. Если бы Иванычу, старому сухонькому деду, который всю жизнь горбатился и ни разу не поносил новых носков, купили бы наконец эти самые носки. Или хотя бы новые ботинки — не эти убитые, с дырой сбоку. Или лампочку в люстру вкрутили — нормальную, а не ту, которую по десятому разу переставляют из комнаты в комнату, лишь бы Ванюшеньке на опохмел перепало. Или крышу бы починили — вон она, в углу, ещё с прошлого года течёт.

Но нет, дорогой читатель. Всё это — не про нашу историю.

Потому что деньги, которые Виктор привёз, которые он заработал потом и кровью, вернее, бензином и бессонной ночью, эти деньги ушли... кому? Наденьке. Той самой бывшей падчерице бывшего мужа. Девушке лет двадцати, с клипсами в носу и с быстрыми глазами.

И что же она, спросите вы, на них купила? А вот что, дорогой читатель, и это знание, поверьте, стоит того, чтобы им поделиться.

Купила она скейтборд. Самый настоящий, профессиональный, с яркой росписью на деке. И новую одежду — джинсы, кроссовки, худи с капюшоном, такие, в каких молодёжь сейчас щеголяет по Минску. И ещё — поездку в Минск. Покутить, как она выразилась, «оторваться по полной». Потому что, сами понимаете, она молодая, ей нужно жить, гулять, знакомиться, веселиться. А старикам деньги зачем? Что им с ними делать? Носки новые? Так старые ещё ничего, поносятся. Тапки? А и так сойдут. Крыша? Да ладно, ведро подставили — и не течёт.

Вот такая, дорогой читатель, арифметика. Старики — под ведро, Ванюшенька — в люльку, Наденька — на скейтборде в Минск. А Виктор — посреди всего этого, как памятник самому себе, только без постамента.

Он шёл быстро. Настолько быстро, что Иваныч, который всё это время продолжал мести двор (или делать вид, что метёт — кому какое дело), даже веник поднял, чтобы не задеть зятя.

— Витя, — сказал Иваныч тихо, голосом, в котором слышалась и вина, и стыд, и какая-то беспомощная жалость. — Хоть поешь. Щи там в кастрюле. Анна Ефимовна варила.

Виктор молча махнул рукой. Не потому, что был зол на Иваныча — боже упаси. Иваныч был человек отличный, работящий, хозяин, каких поискать. Не его вина, что жена командует, сын пьёт, а чужая девка распоряжается деньгами. Иваныч, если честно, вызывал у Виктора даже не жалость, а какое-то глухое, тягучее сочувствие. Как человеку, который попал под колёса чужой судьбы и лежит, тихонько стонет, но не зовёт на помощь, потому что уже привык.

Виктор махнул рукой — мол, не надо, спасибо, не до щей сейчас. Да и какие там щи, когда внутри всё кипит, как тот самый чайник на кухне, только теперь не от температуры, а от обиды.

Погода, надо сказать, стояла приятная. Спокойная. Октябрьский вечер — он такой: не холодный, но и не тёплый, тихий, с лёгкой дымкой на горизонте. Освежающий ветерок гулял по двору, шевелил берёзовые ветки, которые когда-то посадил Леонтий или его сын Иван — неважно кто. Листья, уже почти все облетевшие, шуршали под ногами, как старые газеты. Где-то далеко лаяла собака — не злобно, а так, для порядка.

Виктор сел в микроавтобус. Завёл. Двигатель чихнул, чихнул ещё раз, потом взял своё — ровно загудел, как сытый кот. Свет в салоне зажёгся тусклый, жёлтый, какой-то неживой.

Он посмотрел в зеркало заднего вида. Там был Иваныч — с веником в руке, сутулый, бесконечно усталый, несмотря на то что ничего, казалось бы, не делал. Там была люлька, где лежал Ванюшка, — его нога в одном ботинке свешивалась наружу, и ботинок этот, казалось, сейчас упадёт. Там была калитка — старая, скрипучая, которую никогда не красили. И наверное, уже никогда не покрасят.

Виктор выжал сцепление, включил передачу, тронулся.

Выехал со двора. Проехал мимо берёз. Мимо соседских домов. Мимо того самого места, где две недели назад тащили Ванюшку на садовой тачке. И вот он — знак «Конец населённого пункта». Трасса. Свобода.

Он выехал на слуцкую трассу, разогнался, включил дальний свет. Дорога до Минска — сто километров. Пустая, тёмная, октябрьская. Фары выхватывают из темноты куски асфальта, обочину, редкие столбы. Ни одной машины — только он один, как призрак, как тень, как человек, который только что понял что-то очень важное, но не может это сформулировать.

В салоне пахло яблоками.

Виктор сначала не понял — откуда, ведь все ящики он отдал, даже пустые не привёз (прости, Анна Ефимовна, прости, виноват). Но запах был — сладкий, кисловатый, терпкий. Он пошарил рукой под сиденьем — и нащупал. Одно яблоко. Среднего размера, зелёное, с лёгким румянцем. «Каштель», мать его.

Как оно там целый день прокаталось — удивительно. Сотни километров тряски, развороты, пассажиры, сумки, ноги — а оно выжило. Не разбилось, не помялось, даже червячка в нём не было, судя по всему. Лежало себе в темноте и ждало.

— Будет чем жену и сына угостить, — вслух подумал Виктор и даже усмехнулся. Смех вышел невесёлый, но всё же лучше, чем ничего. — Скажу: «Из самого Слуцка вёз, сорт редкий, специально для вас приберёг». Со смехом, может, дело пойдёт.

Он нажал на газ. Микроавтобус послушно прибавил скорости, зарокотал мощнее.

И тут, дорогой читатель, случилось то, что случается только в хороших книгах и очень редко — в плохой жизни. Слева от трассы, со стороны поля, взлетела стая птиц. Каких именно — в темноте не разобрать. Может, уток, может, галок, а может, и журавлей — они, говорят, осенью на юг тянутся. Взлетели, закружили, выстроились в клин — и полетели. Прямо над дорогой. Прямо над микроавтобусом. Стройно, красиво, как по команде.

Виктор поднял голову к лобовому стеклу, увидел их силуэты на фоне тёмно-синего неба, на котором уже загорались первые звёзды, и почему-то вздохнул. Вздохнул так глубоко, как не вздыхал весь этот долгий, проклятый день.

И подумал он, дорогой читатель, о разном.

Подумал о том, что жизнь — штука несправедливая. И это не открытие, не истина в последней инстанции, а просто факт, который знает каждый, кто прожил больше тридцати лет. Одним — всё, другим — ничего. Одним — любовь материнская, другим — компот из яблок да штопанное полотенце. И ничего с этим не сделать. Ни криком, ни обидой, ни микроавтобусом.

Подумал о том, что есть люди, которые меняются — и становятся лучше. И есть люди, которые не меняются никогда. И теща его не изменится. И Ванюшка не изменится. И Наденька — тем более. Потому что им выгодно быть такими. Им тепло и сытно в этом болоте, которое они называют семьёй.

Подумал о том, что есть люди, которые терпят. И он, Виктор, из таких. Терпел сегодня, терпел вчера, будет терпеть завтра. Ради жены. Ради сына. Ради того, чтобы Коля рос не в такой семье, не с такими правилами, не с этой вечной гонкой за чужими деньгами. Ради того, чтобы Коля никогда не лежал в люльке с синим лицом и огромным животом. И никогда — слышишь, никогда! — не стоял на кухне с протянутой рукой перед теми, кто считает себя главными.

Подумал о том, что яблоко, которое он нашёл под сиденьем, — наверное, хорошее. Коля будет рад. Лариса, может быть, тоже. И это, чёрт возьми, уже что-то. Это уже победа. Маленькая, нелепая, но победа.

А птицы тем временем улетели. Скрылись за горизонтом, растворились в темноте. И только слабый крик — то ли прощальный, то ли приветственный — остался висеть в воздухе, как ниточка, как тонкая связь между землёй и небом, между Слуцком и Минском, между тем, что было, и тем, что будет.

Виктор вытер рукавом глаза — нет, не от слез, просто ветер налетел, пыльца какая-то, — и снова нажал на газ.

Сто километров до дома.

Сто километров тишины, яблочного запаха и свободы от всего этого бреда.

А завтра — стройка. Цемент. Бригада. Будни.

Но сегодня — он едет домой. С одной единственной победой в кармане. С одним яблоком — самым дорогим на свете. И с тихой, горькой, но очень важной мыслью:

Иногда, дорогой читатель, чтобы выиграть, нужно просто перестать играть в чужие игры. И начать жить свою жизнь. Не идеальную, не правильную, а свою. С черными усами и голубыми глазами. С цементной пылью и старым микроавтобусом. С женой, которая иногда транслирует мамины приказы, и с сыном, который рисует танки и верит, что папа — самый сильный.

И пусть кто-то там катается на скейтборде и покупает новые куртки. А у нас — яблоко. Одно. Но своё.

Микроавтобус мерно гудел, фары освещали пустую трассу, а впереди, уже виднелись огни Минска. Большого, золотого, осеннего Минска, где на пятом этаже, с видом на клёны и торговый центр, его ждали.

Супруги, которая, возможно, уже сварила ужин. И сына, который, возможно, уже не спит и ждёт папу, чтобы показать новый рисунок.

— Держитесь, — сказал сам себе Виктор. — Я еду.

И нажал на газ.

Конец.

Вот и всё, дорогой читатель. История о яблоках сорта «Каштель» подошла к концу. Кисло-сладкая, как сами яблоки. Оставившая на языке привкус то ли горечи, то ли надежды — решайте сами. Жизнь она такая: спросишь «по чём?», а ответят — «дорого». А заплатишь — и поймёшь, что дешевле уже некуда.

Но мы-то с вами знаем, что Виктор не пропадёт. Потому что такие, как он, не пропадают. Они просто едут дальше. Туда, где горит свет.

А свет, как известно, всегда есть. Даже в самую тёмную ночь.

Конец.