К воротам рая приходящему отворота не бывает

Боль

На дубовом столе, вмещающем двадцать человек, стояли разномастные тарелки, полные еды. В центре — отварной рис с медом и изюмом. По бокам — прямоугольные тарелки со стопками блинов, их сопровождали крынки со сметаной и медом. Башенки водки расположились по периметру — следили за тем, чтобы каждый помянул усопшего. У сидящих гостей было по глубокой тарелке гречки с мясом, они ели и пили, угрюмо разговаривали, старались не шуметь. Боялись гнева. Чувствовали себя неловко. Алексей сидел в краю стола, за ним — сервиз: раньше на нём стояли красивые, с золотой каймой, тарелки ручной работы, купленные в самом престижном магазине города «Черешня», а теперь убраны; вместо них — одинокая черно-белая фотография сына, перевязанная траурной лентой цвета вельветовой тьмы. Грустные глаза парня со снимка смотрели на присутствующих взглядом неодобрительным, будто назидательным. Складывалось впечатление, что он не рад пришедшим, не ждал их на своих похоронах. Среди всей этой толпы… Своры, как бы сказал он. Практически не было его друзей, всего двое, и то больше товарищи, одноклассники. Общение с ними прервалось после выпускного: у них появились другие интересы, круги общения. Пока они каялись, он подписывал контракт. Когда они просили прощения за весь народ, он облачался в военную форму. Отец этого не знал, да и откуда было узнать? Отношения с батей у погибшего были, не сказать чтобы плохие. Да только кто их назовет хорошими, если вникнет?

Лицо Алексея превратилось в каменно-серое, считай, присыпали пеплом. Все морщины отобразились на нём, точно ждали только этого часа. Светлые волосы покрылись нитями седины, превращая зрелого мужчину в старика. Он выглядел постаревшим лет на двадцать. Губы поджались. Вылез второй подбородок. Он давно не был худым, но известие о гибели сына надломило его. Трагедию заедал едой, якобы поступающая в живот пища может вытеснить горе и боль утраты. Естественно, не может. В народе Алексея окрестили «тёртым калачом» — не только за твердость духа (этого ему было не занимать, мог, как говорится, и поделиться), а также за деловую, уверенную хватку, умение находить общий язык с другими бизнесменами, вести дела, систематизировать работу. Многие считали, что благодаря ему город расцветал: ведь Алексей первый, кто наладил контакты с японцами, умудрился привлечь их инвестиции в город — небольшие, конечно, но и это неплохо; народу хватало, немного перепадало и ему. Сейчас это не имело значения, ничто не имело значения! Возможно, важным было лишь только то, что могло утешить, помочь и хоть каплю облегчить боль на душе. Водка не помогала. Огненная вода не глушила растущий внутри гнев на весь мир, негодование и печаль. А в некотором роде — наоборот — усугубляла, выворачивала наизнанку, обнажая нутро, выпячивая чувственный нерв. Чувства, как трупные черви, роились в голове, выползали из глаз и ноздрей. Ютились в поджатых губах, заменяли слух, забиваясь в ушные каналы. Переполняли черепушку, так что казалось, она вот-вот треснет. Люди, собравшиеся вокруг, не понимали его. Не разделили мучения черной души. Облегчить терзания больно бьющегося сердца. Толпа поминала парня по-своему. Выпивали и обсуждали, перешептывались, улыбались. Что именно они говорили, он не понимал — до него доносились обрывки фраз, смутно знакомых слов. Так было, когда он сидел за столиком ресторана в Таиланде: тогда все говорили на разных, незнакомых языках. А здесь вроде бы говорили на родном, но на таком непонятном.

Илья грустным взглядом смотрел на окружающих с листа фотографии, запечатленный на ней юным и беззаботным. Алексею пришлось использовать копию фотокарточки с паспорта — не нашлось другой, более подходящей. На ней он выглядел стражником, исполняющим роль надзирателя. Юнец, никогда не сумеющий повзрослеть. Птенец, попытавшийся вылететь из гнезда и разбившийся об асфальт. И наказанием за непослушание стало смотреть на всех пришедших взглядом, полным печали и лишённым надежд.

В их небольшом городе любая смерть была поводом для праздника. Лица были ему знакомы до боли — те же самые, что приходили на поминки матери. Почти те же приходили и к другим. Сколько их придет на сороковой день? Ноль. Это знал Илья, это знал и Алексей. Формальный повод разделить трагедию, в некоторой степени превращающийся в фарс. Любая оборванная жизнь — это всего лишь факт: пора пить водку. Они наедятся, напьются и разбредутся по домам, будут снова обсуждать машины, ремонт квартир, что нужно купить, где провести отпуск. Потом умрут они — спектакль повторится. Всё все прекрасно понимают процесс, но тем не менее продолжают следовать традиции. Будто где-то на том свете им зачтется. Переживания переполняли нутро Алексея, он закинул в себя стопку. Жидкость прогрела пищевод, плюхнулась в животе и загорелась там, как подожжённый спичечный коробок. Чувства забурлили. Требовали выхода наружу. Кипели, пузырились. Отец больше не мог спокойно сидеть. Он встал, шатаясь, из-за стола, десятки голов обернулись в его сторону — то ли опасаясь, что их выгонят, то ли желая выслушать. Алексей, опустив руки над столом, развел их в стороны, ладони обратил лицом к сидящим.

— Как так-то? — он ухнул филином. — Объясните мне... Вот вы мне объясните, что тут… происходит? Никто не хотел ему ничего объяснять, отчасти не понимали сути вопроса, некоторые — из праздной лености. Лишь одна сердобольная старушка украдкой вытерла слезы платком, вспоминая, как привезли ее сына из Афганистана. Боль же была слишком похожа. Напоминала близнецов, похожих как две капли крови. Два одинаковых запаянных цинка.

— Вы хоть представляете, какого это? Сидеть вот тут, смотреть на вас лицемеров, когда моего родного сына в запаянном цинке привезли. Мне на него взглянуть даже не дали. Сказали: — он сделал паузу, с трудом вспоминая те слова, — не на что там смотреть… Не стоит… Тело все разворотило. Парочка людей отвела взгляд, кто-то хотел запротестовать, но все понимали, что лучше молчать. Необходимо дать выговориться человеку, постигшему несравнимую боль утраты. Только пожилой мужчина с белесыми усами считал иначе: — Лексей! — выдал он громко, скрипуче, с вызовом. Ударил тростью по полу. — Молчать! — слово, как выстрел, вылетело из уст Алексея. Старик замер, оторопел от неожиданного сопротивления. Провел рукой по усам, отвел взгляд. Выступающий продолжил: — Такой молодой и красивый. А его на первом же боевом убили. Вот на фото посмотрите, красивый же, да? Молоденькая девушка кивнула. Её ухажер злобно стрельнул на нее глазами. А потом выпили оба. — Не пожил же. Даже не повоевал. Просто убили… Не может быть же так. Не должно же быть так! Как это получается? — его тело била мелкая дрожь, кончики пальцев, прикасающиеся к столу, танцевали по поверхности. Людям становилось некомфортно, застолье стало неловким. Возразить же не решались, отчасти из-за страха перед гневом, и потому что общественная мораль требовала прощать и не обращать внимания на треп скорбящего человека. — Вы вот тут сидите, пожили, покушали, попили. Потом дождетесь, когда еще молодого в землю кинут, и по новой кушать и пить. А разве это правильно? В этом суть поминок? Пожилой мужчина с усами встал и побрел в сторону выхода, перебивая тираду Алексея стуком палочки. — Сидите, о своем судачите, имели бы хоть каплю уважения к моему горю. Имели бы хоть малейшее представление о том, как тяжело пережить собственного ребенка. Но вам все равно! Вас это не коснется, да? Вечно будете жить, вечно пить? А вот хрен вам! По каждому из нас такие поминки устроят, по каждому. Люди следовали за стариком. По одному и парами, все уходили и обсуждали, иногда осуждали случившееся. И только старая женщина, вытирающая слезы платком, подошла к нему и обняла его. — Знаю, как это тяжело. Понимаю твою боль. До сих пор не отпускает. Каждое утро вспоминаю своего Мишутку… Все надеюсь, что не проснусь. Встречусь с ним на том свете. Они говорили долго. На этот день он нашел ту, способную унять мучения хоть и не навсегда, но на мгновенья, нужные ему для передышки, дабы не сойти с ума. Старушка ушла. Алексей с досадой закрыл дверь просторной квартиры и направился в зал. Жилище роскошное, не только по меркам их городишка. Каждая комната обставлена по последнему слову моды, дорогие массивные люстры, шикарные вазы, реплики картин знаменитых художников, был даже домашний кинотеатр, купленный за несколько лимонов. У Ильи в комнате стоял компьютер с ценою в надежный новенький мотоцикл. Он, как владелец трех из пяти магазинов в городе по продаже запчастей и комплектующих для автомобилей, мог себе позволить частичку богатой жизни. И все эти убранства сейчас казались ему мрачными и тяжелыми. Краски исчезли из позолоченного Будды, лежавшего в прихожей на шкафчике, а улыбка его стала издевательской. Точно сейчас повернет голову и начнет насмехаться. Сувениры, привезенные с разных уголков планеты, не вызывали ностальгию, не будили светлые воспоминания о хорошо проведенном времени с близкими. Будто и не было этого никогда. Весь свет жизни залила густая, темная смола трагедий. Крамольная мысль пришла в его голову всего на секунду, но последствия были тяжело исправимые. Ему почудилось, будто лучшим способом победить, справиться с тяжестью — разорвать нити воспоминаний, уничтожить то немногое, что связывало их вместе, напоминало о них. Тяжелая рука замахнулась, смела сувениры с тумбы. Они с грохотом посыпались на пол, некоторые разлетелись на части. Оторопь захватила Алексея. Он упал и взвыл, мгновенно осознав, какую глупую ошибку сотворил. Стоя на коленях над разбитыми игрушками, значками, статуэтками и прочими безделушками. Смотря на сотворенный собою хаос и почувствовав такой же в душе. Ему почудилось разрушение крепости — памяти о жене и сыне. Поломав воспоминания, уничтожив светлые фрагменты жизни, ставшей теперь уже мрачной. Стерев, в момент слабости, эдакого малодушия, даже свое счастливое прошлое. Он возненавидел себя. Зарядил оплеуху по собственной щеке, возжелав утихомирить ненависть к самому себе. Действие привело ни к чему. Злоба от отчаяния кипела в его нутре. Еще удар и еще. Это не давало эффекта, только боль в деснах, зубах, в лице и покраснение щеки. Озарение пришло к нему будто само, без приглашения, в момент, когда ослабла боль от удара. Он начал подбирать с пола целые. Расставлять их по местам и вспоминать. Вот игрушечная змея черного цвета, ее привезли из Таиланда, когда Илье исполнилось девять. Змеи были его слабостью, Алексей не понимал, почему он питает к этим мерзким холоднокровным существам теплые чувства. Отцу приходилось постоянно следить за сыном, подбегающим к каждой встречной змее, опасаясь, что одна из них окажется ядовитой. Так и случилось. К счастью, кобра сидела в аквариуме и никак не могла причинить кому-либо вреда, кроме мышек, кидаемых ей на прокорм. Только кинулась на сынишку, ударилась о стекло и с позором уползла. Тут миниатюрная версия — Эйфелева башенка: сломанная, ножка отвалилась (нашлась на персидском ковре совершенно случайно). Остроконечная верхушка откололась, к счастью, хоть лежать осталась рядом. Алексей в тот день устал фотографировать жену, гуляющую по настоящей башне. Ее постоянные остановки утомили его тогда. Она тормозила, выбирала позу и фон. Томно приговаривая: — Сфоткай меня, пожалуйста, вот здесь! Такой прекрасный вид на Париж! А вечером Илье досталась фигурка и пара игрушек — извинение за то, что не взяли его с собою на башню. Испугались, что Илья струсит высоты. Эти подношения лежали намного дальше осколков маленького привета из Франции. Красивый буклет цирка из Англии. Илье и жене он не понравился, а вот Алексею, напротив, пришелся по вкусу. Он улыбнулся, разглядывая нарисованного усатого дядьку, держащего шляпу в руке, а из нее выглядывала голова слона. За ними стояли в разнообразных позах фигуры клоунов, акробатов и фокусников. Глава несуществующего ныне семейства аккуратно расставил целые фигурки-воспоминания по местам. Затем принес клей, склеивал между собою осколки. И так, сидя на полу, провел весь вечер, пока не провалился в блаженный сон. Там он видел огромные врата, способные вместить в себя внушительный танкер. Они светились позолотой и белым цветом. Ангелоподобные люди с крыльями сидели на верхушке, мерно качали ногами, пальцем указывали на стоящего рядом Алексея. Из-за высоты их речь не доносилась до него. Не мог он разобрать, о чем они ведут беседу. Казалось, отчего-то, что осуждают его за грехи. За какие — он не ведал, но узнать желал. Потому попытался забраться на врата. Руками зацепился за узор серафима, вырезанный на вратах, а другой рукой нащупал выемку в них. Подтянулся, зафиксировался, повторил. — Ты ж, смотри, этот окаянный к нам ползет! — сказал один из ангелов. Они рассмеялись. — Может, как доползет, скинем его обратно? — сказал второй, и они дружно захохотали вновь. Алексей не мог поверить в услышанное. Как же так, разве могут ангелы глумиться над людьми? Видимо, да — сделал он вывод, слушая о себе очередную шутку. Они смеялись ровно до момента, пока он не долез до них. Пальцы болели жутко, покрылись каплями и ручейками крови. Бросив на них взгляд, но никого не обнаружив, решил, что они испарились. Забрался на верхушку, затряс ногами, подражая сидящим ранее, и засмеялся во весь голос. На земле показалась чья-то фигура. Она выкрикнула несколько слов. Алексей не расслышал. Нагнулся пониже, дабы прислушаться. Кинул вниз просьбу о повторении, а затем потерял равновесие и устремился сам вниз. Его просьбу повторили. Он открыл глаза... Алексей проснулся там же, где и уснул. Увиденного сна он не помнил. После пробуждения все образы и картинки улетучились. Осталась лишь одна фраза, подобная мантре, зацикленно, навязчиво крутящаяся в голове, и до того странная, что даже не по себе от нее становилось ему: «К воротам рая приходящему отворота не бывает». Подушечки пальцев болели. Руки перепачканы в засохшей крови, казалось, в тонких перчатках. Несколько капель упали на пол, а потом их размазали. Он посмотрел на свои истерзанные ладони. Боль от многочисленных мелких порезов покалывала кисти, но была незначительной. Вытащил из-под большого пальца осколок фарфоровой статуэтки, откинул его в сторону. Присосался к побежавшей крови. Ему говорили, что душевная боль часто заглушает физическую, а он, наивный глупец, не верил. Отвечал просто: вот выстрелят тебе в коленку, посмотрю, как ты переживаниями боль заглушишь. Теперь эта истина ему казалась очевидной, неоспоримой, а его глупые выпады — по-наивному детскими. Не стоящими даже выеденного яйца. Пустым, ничего не значащим трепом доморощенного циника, видавшего из травм только ушибы да пару ссадин. Ему хотелось, чтобы обе его коленки прострелили, да поставили на них. Можно и плечи, хоть яйца, пусть отрежут уши, выколют глаза. Что их душам угодно, сделают, лишь бы никогда не чувствовать этого. Верните ему жену и сына — и он примет любые физические муки, известные человечеству, и немыслимые даже самой извращенной фантазией. Алексей пришел к соображению, что в этом болезненном состоянии он даже не заметит, как крысы объедят его ступни. Затем ошарашился — призадумался и обернул голову. Ноги оказались целыми. Он не выдохнул облегченно, на душе не стало спокойней. Ему оказалось все равно на себя и свое тело. Через несколько часов, когда отпустила душевная боль, заместо нее пришла ничем не восполнимая пустота. А любые попытки заполнить ее… — лить воду в черную дыру имеет больше смысла. Боль можно выстрадать, пережить, переработать и заглушить. А вот ощущение бессмысленности, эту пресловутую давящую пустоту, тяжелую как сто слонов, огромную как вселенная, не изгнать ни метлой, ни злым словом. Она поселяется в душе и остается там на веки вечные. Как вытеснить то, что не существует? Алексей не знал. Ведь даже после смерти, когда тело объедят до блеска костей черви и насекомые, внутри остается лишь одна она. Всесильная и всеобъемлющая, гуляющая посреди сгнившего, превратившегося в труху скелета. В подкорке мозга он понимал, что нужно отвлечься, не дать депрессии захватить разум и тело. Не поддаться порыву самоубийства — распахнуть окно и выйти. Глаза судорожно замельтешили в поисках вещи, способной занять тело и разум. Взгляд застыл на книге Стивена Кинга «Иногда они возвращаются». В голове сам по себе созрел образ вернувшегося с войны сына. Там он радостно вскидывает руки и кричит отцу: — Батя, там в цинке не я был. Эти штабные крысы все перепутали! Затем Алексей задумался. Это ведь даже не похоже на манеру разговора сына… Будь все так, то Илья бы пришел домой, отворив дверь своим ключом. Сбросил с шумом рюкзак. Положил аккуратно в уголок. Далее топнул ногой пару раз: он всегда так делал, когда хотел привлечь внимание. Затем снял куртку. Повесил ее на крючок. Увел руки за спину: — Ну, Батя, в общем, прости, что не писал. Не мог, война же. Там в штабе все перепутали. Ты другого похоронил, мог бы и удостовериться, что я там лежу. Лень, что ли, было? Это было уже похоже на него, но все равно малость недостоверно. Щеки расцеловали слезы: что ж я за отец такой, что даже не могу представить, как разговаривает собственный сын? Тщетные попытки вообразить не приводили к успеху, а, напротив, делали все сложнее и взрывали тело терзаниями совести и сомнений. В таком духе и прошел его вечер. В своих страданиях он перестал замечать, как меняются дни. В конце концов они слились в один длинный и нескончаемый день, без времени суток – из-за вечно задернутых штор. Питье и пища стали ему безразличны. Простые радости, обыденные ритуалы, скрашивающие его жизнь, исчезли. Только пустота была его извечной гостьей. Кто-то приходил к нему, настойчиво стучался во входную дверь. Алексей не открыл. Не желал кого-либо видеть. То, что он изредка употреблял ради того, чтобы не помереть с голоду, было безвкусным, пресным, пластмассовым. Основным занятием для потерявшего семью отца стало лежание на диване и осмотр потолка с бесконечным потоком экзистенциальных мыслей: «И ради чего я держусь на этой земле? Ради бизнеса? Да, он кормил меня и мою семью, но сейчас какой в нем смысл? Для чего он мне нужен? Чтобы не умереть с голоду. А когда меня не станет, кому он будет нужен? Что с ним станет? Магазины закроют, товары растащат продавцы и другие прохиндеи. А в принципе, пусть так, мне-то какое дело». Проблема бизнеса, когда ты одинок, в том, что он умрет вместе с тобою. Счастливчики будут те, кто успеет продать свое дело до смерти. Хорошая цитата, записать бы в блокнотик. — прикинул он в голове. — Научить уму-разуму тех, кто еще не столкнулся с тем, что испытал я. Потом придумался слоган: «Алексей Соколов расскажет, что делать с бизнесом, пока вы не сыграли в ящик». Он ухмыльнулся. Неплохая была бы затея. Призадумался. А ведь еще каких-то пять-шесть недель назад никто не мог подумать о том, что все обернется вот так. Налаженный бизнес работал исправно, как механические часы. Только заключили контракт на поставку новых двигателей из Японии, по параллельному импорту, естественно. Санкции — дело тонкое, но там, где деньги, никаких преград нет. Разрабатывалась стратегия расширения. Выбиралось место для открытия новой точки. Жизнь кипела, текла в привычном русле. Исключением являлась контрактная служба Ильи на Украине. Алексей узнал о ней постфактум, ровно в последний день, перед отбытием сына на фронт. Илья тогда спозаранку подошел к нему и сказал: — Я сегодня на Украину воевать еду… Алексей растерялся, разинув рот, запустил гнев в свою душу. Говорить не хотелось, а вот кричать… И он дал волю чувствам. Сын посмотрел на него холодным, безучастным взглядом человека, принявшего твердое решение, не желающего отступать, и одновременно взглядом ребенка, не хотящего слушать отца. Отец орал во всю глотку, утверждал, что никуда его не отпустит, но почему-то все-таки отпустил. Он задавался этим вопросом миллионы раз. Почему, зачем? Да только никак не мог найти объяснения. Видимо, ответ на этот вопрос находился в глубинном сознании, зарытый где-то в подкорке, а раскопать — значит узнать правду. Ее-то он и боялся. Кто знает, что таится в глубине сознания? Может быть, монстры и кошмары, равные ужасающим тварям со дна пучин, с тех самых мест, куда не попадает лучик света? А собственно, подумал Алексей, ведь если бы он знал, каков будет исход, то забетонировал бы двери, забил бы все окна, посадил бы его на цепь. Сжег все военкоматы и пункты сбора. Сделал бы все от него зависящее. И вместо сына отправился на войну. Только это не его разорвало снарядом с неба. Не его раскуроченное тело привезли в цинковом гробу. Не для него бензопилой выпиливали промерзшую от холода землю. В гробу лежит не он. А сын. Сын, сын, сын. Душа запищала щенком, только погодя до него дошло – скулит он. Представилось, как он раскапывает могилу сына. Клещами выдергивает гвозди, ломиком вскрывает гроб, вытаскивает на свет божий труп, поднимает останки над собою и произносит: — Ты иди, живи, а я вместо тебя лягу. И мертвое тело трансформируется: переломанные кости срастаются, на месте вырванного мяса нарастает новая плоть, лопнувшая кожа снова обтягивает тело, отрастают выжженные волосы. Алексей же, наоборот, взрывается брызгами крови, костной крошки, глаз. Превращается в бесформенный мешок внутренностей, падает в гроб и лежит века вместо сына своего Ильи, пока тот устраивается на работу, находит любовь, женится на ней, заводит детей, строит дом. — И выращивает дерево, ага. — пробурчал под нос Алексей, смотря в потолок. Радость — это когда есть близкие, способные утешить в самую печальную минуту. Великое горе — когда твои слова никому не нужны. Что толку от всех богатств мира, если единственное настоящее сокровище разорвало дроном, распластав кишками по земле. За миллионы тело не сшить, за миллиарды не воскресить, а за триллионы… Соколов уснул. Снова снились ворота. Он подошел к ним, и двери распахнулись, снесли его – он отлетел на неизвестное расстояние. Полет оказался долгим, рядом проносились люди с поминок, махали рукой, поднимали стаканы, полные водки, смеялись над ним. Он летел, а затем врезался в дерево. Больно ушиб лопатки, вскрикнул и, кряхтя, встал, держась рукою за больное место. Ангелоподобные люди окружили его, достали оружие: серпы, молоты, вилы и топоры. Грозно смотрели на хулигана, нарушившего их покой. Надвигались. Смирившись со скорой смертью, Алексей закрыл глаза и приготовился умирать. Раздался рокот пулемета, глаза машинально открылись. Желая рассмотреть, как белые рубища надвигающихся рвались в клочья, окрашивались в красный. Запечатлеть их падающие на землю тела. Вдалеке Алексей увидел сына за пулеметом «Максима». Тот ему что-то кричал, но отец никак не мог разобрать. Он побежал к продолжающему стрелять сыну, а потом взрыв, вспышка и громкий крик… Он снова проснулся, ничего не помня, ни одного фрагмента. Только та же самая фраза кружилась у него в голове: «К воротам рая приходящему отворота не бывает».

Иногда они возвращаются

Со временем Алексей понял — так продолжаться не может. Никто не вправе запретить продолжать лежать и истощать свой организм в ожидании медленной смерти. Можно пустить себе пулю в голову в противоположность предыдущему. У смерти много лиц! Кто-то предпочтет таблетки, кто-то висеть на люстре. Только какой от этого толк? Как бы ни было, но существование продолжается. Да, серое, унылое, лишенное красок, но жизнь штука такая — стоит, чтобы продолжить ее жить. Несмотря на то, что солнце теперь похоже на протухший яичный желток. Даром, что от него не пахнет. Давно уже приехали моторы из Японии, их выгрузили, выставили на прилавок, разложили по складам, развесили ценники. Теперь время оплаты счета. Телефон разрывался от звонков: кому-то требовалась помощь, кто-то нуждался в совете, ну и куда без этого — нужно было оплачивать счета. Праздношатающиеся без присмотра продавцы скорей всего обленились. Вполне вероятно — стали подворовывать. За ними нужен глаз да глаз. А раз так, то точки скорей всего пришли в запущение, нужно организовывать проверку, заставлять кладовщиков проводить инвентаризацию. Не забыть встряхнуть бухгалтерию. Продумав до мелочей план, Алексей наконец встал с кровати. Ощутил противный запах, исходящий от собственного тела. Ноги с непривычки с трудом удержали его. Проковыляв до душевой, приняв таблетку обезболивающего, лег в ванную с едва теплой водой, погрузился в нее с головой. Желания вынырнуть не было, пока не запротестовали легкие и не вытолкнули его навстречу воздуху. Потихоньку начали возвращаться вкусовые рецепторы. По крайней мере из-за них он понял, что вся еда в доме испортилась. Заказал доставку, вызвал клининговую службу, распахнул шторы. Обвыкшая на местности темнота нехотя отступила под давление солнечного света. Лучи щекотали лицо и глаза. Зажмурился. Его изможденное недоеданием и стрессом тело вытянулось, будто навстречу им. Отросшая небрежная борода кольнула шею, испортив момент наступающего наслаждения. Тем не менее Алексей решил для себя — буду жить, всем чертям назло. А дальше, а там как карта ляжет. Дела в бизнесе быстро уладились. Японские поставщики наравне с клиентами остались довольными. Потихоньку подготавливалась почва для продажи лишних точек. Отпала нужда в больших деньгах, они стали как-то неважны. Всю жизнь горбатился ради них, а в итоге? Как у Пушкина в сказке про бабку, дедку и золотую рыбку. Остался у разбитого корыта, возле кладбищенских памятников и могилок с родней. В конце оказывается мало что важным. Хоть и не собирался он сейчас помирать, но мысли о смерти посещали его голову с завидной регулярностью. Было дело, он чуть не сорвался, стоял возле дороги, а навстречу ему несся груженый чем-то грузовик. Алексей и не заметил, как шагнул в его сторону. Какой-то порыв, словно ветра, подтолкнул его к проезжей части, но он сумел совладать с собою, остановился на самом краю пропасти. Удивлённые глаза водителя запомнились ему навсегда. Порою обдумывались планы об усыновлении. А что, взять карапуза из детдома. Вырастить его, избегая ошибок, совершенных при воспитании Ильи, и главное… не отпустить на войну. В конце концов он приходил к выводу, что это всего лишь жалкая попытка повторить все изнова. Мол, не смог воспитать, погубил родного сына, так вот возьму и исправлюсь, отыграюсь на детдомовском. От таких мыслей становилось тошно. Кислятину во рту приходилось запивать водкой. Иногда задумывался, а может, жениться? Чем черт не шутит! И снова ловил себя на мысли, что это просто будет очередная попытка исправить совершенные в прошлом ошибки. В очередной раз намереваясь запить неприятный привкус во рту, он остановился, посмотрел на полную стопку водки и вылил ее в раковину, вслед выплеснул и бутылку. Илья, конечно, не забылся, как и боль никуда не ушла, но время же лечит! Правда ведь? Алексей учился существовать с болью. Чувствовал себя младенцем, делающим первые шаги. Только если маленькое чадо при неудаче падает, то Алексей тоже бывало падал, держась за сердце, чаще всего оно просто болело, и он замирал с силой зажмуривал глаза, иногда до рези, вызывающей слезы, с надеждою, что сердце остановится. Так он и прожил до знаменательного дня, круто повернувшего его историю. Оказалось, что пережить семью — только начало испытаний, дальше станет сложней. Все началось с календаря. На нем появилось тридцать восемь крестов, перечеркивающих даты. Через час предстояло перечеркнуть еще одну, и тогда оставался всего день до обведенного в кружок дня — сорокового. Алексей отвел взгляд от календаря, опустил глаза в пол. Не желалось ему больше соблюдать традиций, кормить кучу ртов, плевавших на Илью с большой колокольни. Он до этого позвонил Марии Анатольевне — бабушке, потерявшей сына в Афганской войне. Позвонил двум своим лучшим друзьям, хоть и сомневался в них, на девять дней они оба не пришли. Обзвонил ту пару друзей Ильи, но они отказались, сославшись на очень важные дела. Незатейливый вывод сложился просто: провожать будут двое — он и Мария. Может, оно и к лучшему. Ароматный пар возвышался над горячим чаем. Кружка, в которую его налил Соколов, была особенная, но должное внимание получила лишь недавно. На ней красовалась надпись «Любимому Папе». Подарок восьмилетнего Ильи на день рождения. Выклянчил денег на него у мамы. Отца этот факт огорчил, разве такие дарят подарки? Само собой, в таком возрасте особо не заработаешь, но можно ведь и своими руками смастерить. Открытку там, или что-нибудь такое, что еще делают в младших классах? Хотя если подумать, то в восемь лет пару копеек можно и заработать: помочь бабушке по хозяйству, например, а ведь сердобольная даст больше необходимого. Так что в свое время Илья сильно огорчил отца. И хоть Алексей не стал читать ему лекций, упрек в его глазах говорил о многом. И кажется, сын понял его, да только истолковал извращенно. После Илья никогда и ничего не дарил отцу, отделывался лишь сухим поздравлением. Получал в ответ такую же сухую благодарность. Этакое соблюдение формальностей на высшем уровне. Где единственная радость — это осознание, что все закончилось. Снова взглянув на кружку, прочитав надпись. Соколов выдохнул и едва слышно запричитал: — Вот, кретин, надо было просто радоваться. — Поздно каяться, сын мой. Поздно! — голос Ильи разорвал нависшую тишину, как когти оборотня — плоть хрупкой девушки. Алексей икнул от неожиданности. Не хватало еще и слуховых галлюцинаций. И так натерпелся, так еще и вот это. Бред какой-то! — яростно проскочило у него в голове. — Или покойник шутки шутит? Сороковой день не прошел еще, а значит, земля им не покинута. Видимо, может еще поглумиться над страдающим! Только зачем, ради какой забавы? Будто и без этого сладко жилось. Так ведь и с ума сойти недолго… — Я не понимаю, тебе что даже впадлу посмотреть на меня? Ну да, я больше не красивый. Уродец в прямом смысле этого слова. Но это не повод избегать меня. Я же твоя кровь от крови! Отец не собирался смотреть на него, потому что боялся, знал, что когда повернет голову — там никого не будет. Мираж развеется. Голос пропадет. Слуховые галлюцинации отлично передавали манеру речи сына. Хоть так у него получилось воспроизвести её. — Ты прости меня, сын. — сказал он надрывно, с дикой болью в груди. Эти слова больше всего ему хотелось сказать сыну, пусть даже если он всего лишь игра разума. — Думаешь, мне, мертвому, это важно? Не ты же меня убил в конце концов. Не на твоих руках моя кровь. Тот, кто убил, уже мертв. Это война, сегодня ты, завтра тебя, иногда наоборот. Такая вот суровая правда. Что толку просить у мертвого прощения? — Я должен был тебя отговорить, должен был. Прости за то, что не сумел. — Пластинку заело? Ты много что должен был. Ну, как говорится, кому должен — тем прощаю? Не отговорил, ну и пусть. А если бы меня машина сбила, как бы ты себя корил? Если уж так хотелось, мог бы и на цепь посадить, я бы как собака гавкал. Что-то в этом диалоге не нравилось Соколову старшему. Было в нем нечто иррациональное, чересчур живым он выходил. Тембр речи, манера, паузы — всё было слишком естественным, чтобы быть правдой или галлюцинацией. Ощущение, что голос записали на пленку, тихо проникли в комнату и воспроизвели его. Неуверенно Алексей начал переводить взгляд на место, откуда раздавался голос. — Ты смотри, не умри от приступа, когда меня увидишь. Я эффектным вышел. — сказал Илья, и по комнате разнеслось клацанье челюстей. Алексей увидел его. Волосы встали дыбом. Рот открылся от удивления, зрачки расширились от страха. По спине током пробежался холодок. Сердце ёкнуло, рука машинально схватилась за грудь. Температура тела от адреналина поднялась, мышцы напряглись. — Ну да, давай, умирай от сердечного приступа. Я же ради этого пришел посмотреть, как ты откинешь копыта. Мне же совсем заняться нечем — сарказм Ильи пропитывал комнату черной смолой. «Не на что смотреть» — буркнул голос патологоанатома, выдавшего цинк. — «Не на что смотреть». Только вот на самом деле было на что. И от этого становилось тошно. Если бы он увидел его таким в гробу, смог бы он дальше жить, смог бы перенести увиденное? Не сошел бы с ума раньше времени, не сейчас, а тогда? Левая ступня Ильи смотрела в бок и по сути просто лежала. Из другой ноги в области бедра торчала белесая кость. Туловище разодранное с рваной кожей в множестве мест. Дыры в плоти, через них можно рассмотреть другую комнату. Рука отсутствовала, другая болталась на куске мяса. Шея в запекшейся крови, будто обтянутая темно-алым шарфом. Голова пробитая. Всё это пыталась прикрыть расхристанная военная форма. — Дрон почти в меня влетел, на пару сантиметров в сторону — и тогда бы ничего не осталось.— мертвец объяснялся, словно ему задали вопрос. — Так что считай, повезло. Не знаю, как бы ходила по свету нижняя часть туловища. А лицо… — Он сделал театральную паузу. — Меня же только через два дня забрали. Илья провел рукой по своему лицу. Очертил пальцем рот без кожи и губ. Ткнул в отсутствующий нос. Погладил место, где были уши. Оттянул кожу над вытекшим глазом. — Голодные крысы постарались, полакомились. Алексею не хватало сил, чтобы верить в происходящее. Мозг отказывался, пытался стереть увиденное. А оно снова и снова появлялось перед глазами. Мертвый сын пришел к отцу и спросила кроха, папа, папа, что такое хорошо, а что такое смерть? Папа, папа, что такое ужас, а что такое плохо? Глаза закатывались, мозг от ужаса пытался сорваться, уйти в нереальное, иллюзорное, где пасутся овечки и вечно зеленая трава. Туда, где нет мёртвых детей, там, где не переживают их родители. Там только покой и тишина. Все же заслужили покоя? Серое вещество сопротивлялось непостижимому и… Вечному? Где же реальность, а где абсурд? Вдруг из маминой ванной вылетает труп ребенка… Душа… Какая карикатурная фраза — душа ушла в пятки! Бредовее ее только сцена в этой комнате. Вот он! Отец смотрит на себя со стороны, ужасно запуганное существо, кажется, зовут Алексей, фамилия, походу, Соколов. Жалкий, бледный человечишка. А вот стоит изнасилованный снарядом труп. Чей труп? Правильно, его же сына. — Прекращай давай, батя. Это, конечно, забавно, но так не пойдет. Я пришел тебя спасти, а не добить. — слова, как спасательный круг, зацепились за разум Алексея. Мысль вернулась. Осознание реальности тоже. Надолго ли? Труп все так же стоял перед ним. Темные зубы его, покрытые грязью и запекшейся кровью, походили на оскал мертвеца. — Ну страшный я. Чего поделать. Таковы правила — каким ушел, таким пришел. — Это все… Реально? — слова вылетели изо рта Алексея, но звучали неестественно, будто принадлежали чужому голосу. — Более чем, я так же реален, как и ты. Есть нюансы, о них потом, впереди у нас вся ночь. — Вся ночь?.. Постой… Ты сказал, спасти меня, но от чего? — От ада, бать. От него самого. Ну знаешь же, есть рай — там все радуются и блаженно живут, есть ад — там все мучаются и горят. Так вот тебе светит второе. За что? А вот этого не знаю, нам пухлые книги с записями грехов людей не выдают. Я даже не уверен, что подобное есть.

Соколов старший встал, отер со лба пот. Тело покачивалось, будто после раунда с Майком Тайсоном. Ошарашенно доковылял до умывальника и ополоснулся. Прохладная вода вгрызлась в разгоряченную кожу, замедлила лихорадку мыслей. Дала возможность для передышки. Впереди были еще раунды, и не понимал Алексей, сколько их предстоит перенести и выдержит ли он их все. Ясно было одно: материализовавшийся призрак ждал его в гостиной. Ждал, чтобы спасти от ада. Само по себе от этой мысли веяло абсурдом и парадоксальной логикой: кто же еще со стопроцентной вероятностью может спасти от этого места, если не тот, кто побывал за границами мира живых? И если он смог прийти сюда, то значит, действительно понимает в этом хоть что-то. А может, и нет. Скорей всего объяснение до банального простое — Алексей сошел с ума. И ему это всё видится, чудится. Соколов старший собрался с мыслями, постарался разложить их по полочкам, как сувениры до этого. Склеивать было нечего. Куски и фрагменты мыслей разбегались, как стадо голодных коров. И удержать их стоило большого труда. Он вернулся к сыну, сидящему на кресле, где до этого сидел сам. Илья закинул ногу на ногу, и ступня, та выломанная, теперь свисала вниз. — Значит, ты говоришь, что мне светит ад? И как его избежать? Что я должен делать? Ходить в церковь, читать молитвы, совершать добрые дела? Так? Или еще что? — выпалил отец. Тяжело поверить в происходящее. Особенно, когда оно кажется глупым сном — абсурдным и жестоким. Тем не менее всё происходило наяву. Вода, стекающая по шее, холодила кожу, напоминая щупальца осьминога. Чай, разлитый по полу, продолжал источать аромат. Мокрые осколки кружки поблескивали на свету от люстры. Безвольно болтающаяся нога сына вызывала отвращение. — Можно попробовать и так. Только тут свои тонкости, понимаешь, бать? Вот допустим, если человек, сам влезший в петлю, начнет раскаиваться перед всевышним, пока не задохнется. Попадет ли он в рай? — Нет? — Алексей вскинул брови, он никогда не задумывался об этом. — Хочешь сказать, что бог прощает не всех? — Естественно. С чего вообще все решили, что достаточно только раскаяния? Допустим, Гитлер, если бы он не убил себя, а дождался казни и, пока сидел в клетке, каялся, то его бы простили и пустили в райские кущи? Звучит бредово, не кажется, бать? — Допустим. Тогда что? — Есть два варианта: либо следовать предложенному тобой пути и надеяться, что времени хватит. Либо пройти через врата в рай. — Врата? — В голове загудели мысли. Вспоминалась вся христианская мифология, и среди нее, кроме врат, находящихся на небесах, ничего не всплыло. — Угу, они самые. На земле их мало, конечно, осталось, но всё же они есть, и те, кто зайдет в них, сразу же попадают в рай. Таковы правила. Не мною писаные. Как бы сказал ты — лазейка в законе. — Чушь какая-то. То есть по-твоему, если бы Гитлер зашел в такие врата, то он бы попал в рай? — Что, что, а в логику ты умеешь. Так оно и работает. Скрытая дорога, неизвестная большинству. — Но это же бред, чушь собачья. Такого просто не может быть. Это уже за рамками разумного, какая-то чертовщина. — Серьезно? Перед тобою мертвый сын сидит, рассказывает о потустороннем мире. А ты тут как настоящий эксперт рассуждаешь, что может быть или не может. Похоже, это ты умер и узнал тайны мироздания, а не я. От доводов сына веяло железом и чем-то призрачным, потусторонним. Всё это не складывалось в голове Алексея, ибо не подчинялось людскому укладу жизни. А посему вселяло в Соколова какую-то иррациональную веру в существование пресловутых мистических врат. Исходя из своего опыта, основанного на пятидесятилетнем опыте жизни среди людей, сдобренного наукой и научными открытиями, и фактами, ни разу не подтвердившими божественного существования, стоило не то что сомневаться в реальности этих дверей, но и полностью не верить в них. Опору его опыта разрушал обезображенный труп сына, сидящий перед ним. Сколько они уже вместе времени провели? Минут пятнадцать точно, может, около получаса. А от внешнего вида его продолжало воротить. Только благодаря чуду удавалось сдерживать рвотные позывы. Тут Алексей призадумался, а может быть, всё-таки это галлюцинация? Вдруг воспаленное горем сознание играет свою черную шутку? Или пытается смягчить боль, заставив уверовать в иллюзорное? Дать возможность провести время с сыном, очистить свою душу от грехов. Не пожалеть — больного это тоже терапия, но только не для психики, та будет щадить до последнего, не пожалев тело и душу, будет делать всё, чтобы внутри было хорошо и спокойно. Из всех своих раздумий Алексей понял только, что нужно как-то разобраться в реальности происходящего. Понять, чудит ли его мозг или принять веру происходящего, в ожившего сына, в двери рая. С вытянутой рукой он подошел к сыну. Илья понял, что происходит, и сказал: — Никогда ты в меня не верил, даже сейчас. Пускай же, трогай давай! Зажившие от порезов подушечки пальцев прикоснулись к плечу бывшего солдата. Они ощутили соприкосновение ткани, пропитавшейся потом, грязью и кровью. Затем их обуял холод мертвого тела. Твердая, окоченевшая плоть напомнила промерзшую землю. — Ну я же не теплым ушел с этого света. Нечего морозить пальцы, еще будет возможность. — он мотнул головой, пытаясь сбросить руку отца. — Бать, времени мало, путь не близкий. Собирайся давай. Соколов старший раздумывал. Много было вопросов, и нужно было задать важный и самый главный. — Если я войду в ворота, то умру? — В раю живых не бывает. — Тогда получается, это самоубийство? — Отчасти. Проблематика в том, что душа-то перейдет в рай, а тело останется здесь лежать. Можно сказать, умрешь не ты, а твоя не очень-то и надежная оболочка. — Но ведь моя жизнь здесь всё равно прекратится! Как же бизнес, друзья и все оставшиеся тут дела? — Батя, вот ты правда думаешь, что сейчас это важно? Вопрос стоит о спасении твоей души. Да удобно было бы, если б было время привести в порядок дела и наладить всё перед уходом. Но я не мог заранее предупредить. Никак! Сегодня единственный день, когда у меня есть право и возможность прийти к тебе и спасти от пучины огненной, а ты втираешь про дела! Очнись! — Хорошо, хорошо! Илья, я понял. В голове у него крутились образы ада с чертями, котлами, вечным огнем из всех щелей. Вот вынырнула его голова из чана с кипящей смолой, а черт вилами тычет, приговаривает: обратно давай! Или чего похуже… не читал он, к сожалению, Данте. Фантазия не могла разбушеваться, вообразить что-то более страшное. Да вот что ужасней: даже общих знаний хватило, чтобы нависло над его головою облако страха, жгучего и липкого. Он встряхнул головой, отгоняя страшные мысли, попытался отогнать страх. Не удалось. Бабка Соколова старшего была женщиной особой. Впрочем, такой же сильной, как и все женщины послевоенной эпохи. Она никогда не жаловалась, не ныла и тем более не скулила. Все тяготы жизни переносила со стойкостью титанового солдата. Муж ее говорил так: «вместо костей у этой бабы железо». И рассказывал историю, как со склона покатилась телега и со всей силы сшибла ее. Та встала, осмотрелась по сторонам, отряхнулась и пошла дальше, не обращая внимания на ситуацию. Ни ссадин, ни ушибов. Пережила бомбежки, голод, стойко перенесла смерть первого мужа и одного из детей. А в последние дни своей жизни лежала на кровати, задыхаясь, кашляя и молвя: Бог наконец-то к себе забирает. Иногда в полубреду приговаривая: «Вижу уже врата, скоро постучусь». Собственно, эти фразы и были квинтэссенцией всей ее жизни. Она никогда не скрывала и с некоторым бахвальством рассказывала, что выжила благодаря богу и вере в него. И вот теперь, лежа на смертном одре, она принимала обещанную в Библии награду — Райскую жизнь. Для Алексея и сложившейся ситуации это бы не имело значения. Да только вот бабка так же сильно верила в ад. Родители каждое лето отправляли его к ней погостить. И бывало, оставленный без присмотра Алёшка в компаний друзей вычудит что-нибудь такое, по своей детской глупости, небогоугодное. Как например, самое простое: оторвут все плоды с яблони чужого участка или подождут коровью лепёшку, на лопату насадят да кинут во двор кому. Получали ремня за это все, но Лешке доставалось сильнее. Бабка брала армейский ремень второго мужа, деда Алешки, и, приговаривая: «В ад, сосунок, захотел?» — начинала его лупить. — «Думаешь, понравится тебе среди чертей заживо вариться в черной смоле? Думаешь, так же реветь будешь, когда они с тебя кожу живьем содрут?» Каким-то образом мыслей о рае она ему внушить не смогла, но вот искренний детский страх перед адом — вполне. — Так что нужно сделать, чтобы добраться до ворот Рая? И ты уверен, что сработает? — спросил Алексей и съежился, как в детстве перед взмахом ремня. — Сработает на все сто. Можешь мне верить. Самые близкие ворота находятся в тайге. За ночь управимся, дойдем. Нужна икона, ружье и всё. Воду и еду бери по усмотрению, к рассвету нужда в них пропадет. Ну и больше ничего. — А ружье зачем? — То есть икона тебя не смущает? Ружье нужно, если хочешь дойти. Мы же пойдем по ночной тайге. А там животные разные, хищники, да и до ворот рая путь не безопасный, кто знает, что произойти может. Да, кстати, чуть не забыл, бери фонарь. Тебе пригодится.

Крестовый поход?

Усть-Лиман заносило снегом. Не видно ни зги. Чистое ночное небо обещало утренние заморозки. Ночь предрекала лютый холод. Погода Иркутской области лютовала, создавая идеально невыносимые условия для великого путешествия по занесенным снегом лесам и болотам. Фары праворукого японца еле справлялись с плотной стеной белых хлопьев, едва освещая дорогу. Лишь бы кто не вздумал сейчас её переходить. А то тогда рая не увидать, думал Алексей, ведя машину медленно, аккуратно. Всматриваясь в лобовое стекло. Не провоцировался на подгоны сына. Куда быстрее? Или сами разобьемся, или задавим кого. Японца давно было пора менять, больше двадцати лет он отслужил семье Соколовых. Только никак не решался старший этого сделать. Говорил, что он же со мной с тех самых пор, когда в город с Японии перегоняли тачки, я же благодаря ему свое дело воздвиг. Без него, возможно, бы ничего и не получилось. Это одна из немногих сентиментальностей, позволенных душе Алексея существовать. Японцы надежные, деталей хоть завались. В них проблем никогда нет! Так что его менять? Стыдливо внутри себя Алексей признавался — машина стала неотъемлемым членом семьи. — Ты уверен, что она икону отдаст? — произнес Алексей, сидящему рядом сыну. Тот повернул голову в пол-оборота, отблеск луны от снега подсвечивал его вытекший глаз. — Без понятия. Это твои проблемы. Уговори, денег дай, делай, что сочтешь нужным. Ты же у нас деловой, не то что я — непутевый. — Вообще, к чему нам икона? — Не вижу смысла объяснять, всё равно сочтешь глупостью, пока не узнаешь. Так что кончай с этими вопросами, переключись уже на что-нибудь другое. Алексей бога боялся, отчасти из-за бабки, но верующим не был. Бывало, врал иногда, сквернословил, вспоминал его имя там, где не следует, но это же так, по наивности, глупости, да и от недостатка веры. Сейчас, явственно видя живое подтверждение загробной жизни, уверовал по-настоящему. Пришло наконец-то осознание, что шутки плохи и с богом, и с чёртом. С этого момента он не матерится. Точно решил, бога почем зря не упоминает. Будь возможность, купил бы себе парочку икон, чтобы расставить по углам и по вечерам молиться. Только где их сейчас вечером купишь? А потом уже поздно будет. Так что решили ехать к Марии Анатольевне просить лик святого у нее. Если подумать, женщина она сердобольная и отказать не должна. Главное, не проговориться, что вернуть не сможем. Тогда точно не даст. Ну и Илью спрятать от глаз, а то умрет бабка от испуга. Такой кабан, как он, чуть не околел, а она и подавно. — Слушай, Илья, а тебя она будет видеть? — спросил задумчиво Алексей, продолжая всматриваться в дорогу. Резко дал по тормозам. Машина со скрипом остановилась в паре сантиметров от проходящей парочки. По машине разнеслась ругань. Илья не выказал никакого интереса к ситуации. — Сам подумай, если бы нас мертвых все видели, то что бы тогда произошло? Отец представил картину происходящего. Мамочка ведет в коляске ребенка, а возле нее проходят несколько изувеченных мертвецов. Она здоровается с ними, они отвечают тем же. — Понял… — сказал, а потом добавил: — Илья, а ты мне скажи. Умирать страшно? — Ну как тут ответить. Ожидание смерти страшнее. В меня когда дрон влетел, я же и не почувствовал ничего. Только услышал звук, похожий на жужжание огромной мухи. А потом стало темно. Страшно было, когда на моих глазах танк подорвали. БК сдетонировал, огонь повсюду, а из люка вылезает человек, полностью объятый пламенем. Тогда вот я страху натерпелся. — А как вообще это произошло. Ну… Как ты умер? — Я же уже несколько раз рассказал. Или подробностей хочешь? Это мой первый накат был. На нас. А я же только с полигона, только там и стрелял. Теорию проходил. Ни разу даже не успел в сторону врага выстрелить. А тут нападают, со всех сторон стрельба, взрывы. Меня оглушило, ну я возьми и встал в полный рост, хотелось понять, что происходит, что делать. Парни что-то кричали мне, показывали куда-то. А меня оглушило. В голове всё плывет. Не понимаю их совсем. Говорил ты мне — не щелкай клювом, а вот не послушал тебя. Прощелкал. Глупо на самом деле вышло. — А что там… За той стороной? — Бессмысленный вопрос. Скоро сам узнаешь. Машина остановилась возле дома Марии Анатольевны. С трудом открыв дверь автомобиля, вышел Алексей. Волна снега хлестнула по лицу. Забилась за шиворот. Он растер его рукою. В такую погоду только дома сидеть — проговорил сам про себя. — Ну и погодка — хрень собачья! И еще дьявольски холодно. — прокомментировал Алексей обстановку. — Хотел бы я ощутить холодок — произнёс сын. Отец не придал значения этой фразе. Дошел до двери, замерзшей рукой набрал номер квартиры на домофоне. Ему ответили бойким голосом. Запищала дверь. Разблокировался замок. Они вошли. — Точно тебя не увидит? — еще раз убедился Алексей. — Что ж ты мне во всем не доверяешь? Я тебе вроде помогаю, взамен ничего не требую. — Извини. Просто как-то всё это не логично, не правильно. — Придумал себе законы и меришь ими всё. Правильно — не правильно. А стоит оно того? — Теперь не уверен. Я сейчас будто в киселе, всё какое-то сюрреалистичное. — Кончай трепаться. А то бабка подумает, с ума сошел. Подъезд Марии Анатольевны был словно другим миром. Порталом в иное измерение, скрытый от глаз большинства. И если подъезд, в котором жили Соколовы, не отличался от большинства других таких же подъездов, то этот… Он не отличался от большинства таких же. Подъезд Соколовых всегда встречал чистотой и опрятностью, свежевыкрашенными стенами, рабочими доводчиками, прикрученными к дверям ручками. Цветами на подоконниках и картинами на некоторых этажах. То здесь Алексея с порога встретили грязью. На лестнице лежал мусор, бычки и банки для окурков. Обшарпанные стены исписаны похабными шутками, глупыми фразами. В открытых электрощитах лежали пустые шприцы. Всё это создавало атмосферу упадничества и опустошенности. Звонок квартиры разлился приятной струйной мелодией, смесью льющегося водопада и щебетания птиц. Дверь, как нечто инородное, чуждое звукам природы, с омерзительным скрипом распахнулась. Разрушила мелодию, привнесла другие запахи. Повеяло лекарствами, старостью, котом. Вынырнула голова Марии Анатольевны, старческое лицо облагородилось радостной улыбкой. Брякнуло на шее фарфоровое украшение. Ударились друг об друга на сухой кисти браслеты. Сверкнула в свете тусклой лампы заколка на седых волосах. — Алексей, пришел наконец-то, я уж заждалась. Хотя погода скверная, ужасная. Долго добирались, да? — Не то слова, дальше собственного носа ничего не видать. Илья стоял возле двоих как статуя. Памятник всему живому и мертвому, напоминание о скоротечности жизни и ее абсурдности. Алексей перевел на него взгляд и убедился, что она его не видит. Оно и к лучшему — такое зрелище не каждому по силам перенести. Он вспомнил, как сам пытался пережить увиденное, и его передернуло. — До сих пор пытаюсь руки в карман засунуть. — произнес труп, заметив взгляд. — Всё забываю… Нет ручек — нет конфеток. — повторил он цитату из фильма. Алексей не ответил. Только посмотрел на его культю. Потом на висящую руку, кусок мяса, державший ее, в слабом и тусклом освещении он был похож на соплю. Рука на соплях держится — вот умора! Это же додуматься надо и самому увидеть. Фразеологизм приобрел буквальное значение. Алексей провел по глазам пальцами, отгоняя от себя мысли, граничащие с умалишением. — Алексей, а зачем тебе икона нужна? И вправду, зачем нужна икона? Илья так и не дал ответа на этот вопрос. Для чего она в тайге? Какой смысл в ней? — Там, где ворота рая, там нечистых много обитает. — тихо произнес Илья. — Не все хотят, чтобы люди в рай попадали. От одних икона, для других — ружье. Только ей не вздумай говорить. Соври, сочини. Алексей потупил взгляд, посмотрел на старую деву и икону, откуда-то появившуюся в ее руках. На коричневой, потрескавшейся дощечке изображена дева Мария с Иисусом в руках. — Сына же завтра поминать — сказал отец сбивчиво. — А дома даже иконки ни одной нет, нужно же ведь. Чтобы всё правильно было. Говорят, ведь если дома нет иконы, то не упокоится Илья тогда. Останется на этой земле. Не правильно же, не хорошо же. — Да, да. Как вы вообще без иконы-то жили? Домовые и барабашки вас не замучали? — Да, как-то… Знаете… Я ведь особо и не верил, пока сын не погиб. А… — Не надо, не надо. Что я, в самом деле, старая, сбрендила уже совсем. У человека горе великое, страшное, а я, дуреха, вместо помощи распинаться заставляю. Держи, родненький, мы же завтра увидимся, помянем сына твоего. Я ее тогда и заберу обратно к себе. Верно же? А то насовсем с ней прощаться не хочется, замучают же чертенята. А так на день они и не поймут, не прознают. Главное, вовремя вернуть. Она же всё-таки у меня одна осталась. Остальные муж пропил… Так верно, завтра заберу?

Алексей снова потупил взгляд, уронил его в пол, словно сгорая со стыда. Не заберешь, Мария, ты ее завтра, не заберешь — хотел сказать он, но вовремя осекся. Я ж что получается, ее с собою в последний путь забираю, кто отдаст-то обратно? Алексей взглянул на сына, оскал мертвеца показался зловещей ухмылкой. Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, икону прихватил по веленью мертвеца.

— Глупец, бери. Второго шанса не будет, возможность одна. Ей уже всё равно, ей она ни к чему. В отличие от тебя: она набожна и благочестиво всю жизнь провела. Одна ей дорога прямо к раю. В любом случае она окажется там. Ты такого лишен. Только тебе решать, попадешь ли ты в ад или в рай.

Алексей колебался. Неправильным ему казалось это всё. Разве можно так со старой женщиной? Лишить ее последней опоры в ее жизни. Имеет ли он право на это? Обмануть того, кто был с ним в трудную минуту. Забрать у того, кто вызвался ему помочь. Мерзкое чувство пронзило его внутренности. Ощутил он себя павшим, грешным. Видимо, за это ему и был уготован ад. За свою сволочность. Он представил чертей, смеющихся над ним. Тычащих вилами в его зажаренную плоть. Сдирающих ароматную корочку и поедающих ее словно вилкой. Стало страшно. — Решайся — твердил Илья. — Другого шанса не будет. В аду очень горячо и страшно. — Алексей!? Всё хорошо? Как вы? — забеспокоилась бабуля. — Извините — вышел он из ступора. — О сыне задумался. Конечно, завтра проводим его, и вы заберете домой. — Ну и чудно. А пока прощаемся, у меня там сериал начинается, интересный такой, ну потом расскажу. Она хлопнула дверью, за ней послышались шаги. Алексей уставился на потрескавшуюся обивку двери и размышлял. На всё у него ушло несколько секунд. Из раздумий вывел сын: — Молодец, Батя! Они спустились по лестнице, вышли навстречу нещадному морозу. Сели в машину, и она тронулась с места. Навстречу лесам и болотам, навстречу к воротам рая.

Алексей чувствовал себя дрянным, нашкодившим мальчишкой, совершившим пакость. Душу терзало от чувства вины. От пота чесались ноги. Перед глазами предстал лучезарный лик старушки. Почему нельзя было по-другому? Она же помогла, без проблем и лишних вопросов, а он с ней так. Не хорошо ведь. Не правильно, как ни посмотри. Ну, вроде и есть у него весомый повод, но всё равно от этого не легче. Может там, в раю, когда они встретятся, у него будет возможность извиниться перед ней. Возможно, примет и простит. Могла бы и спросить, а не помирать ли ты часом с нею в объятиях собрался? Спросила бы, рассказал бы. И перед Ильей ответ держать тогда было бы проще, а может, и отдала с чистой душой. И всем бы сейчас было спокойней.

Машина выехала из города. Асфальт стелило снегом, сливая его с окружением по краям. Всё становилось однотонным. Ехать приходилось медленно, фактически на ощупь. Илья сидел и смотрел вперед. То ли размышлял о чем-то, то ли просто глядел в одну точку. Алексею хотелось поговорить, но было не до разговоров, главное, в такую метель дорогу не потерять. — Как думаешь, почему тебе светит дорога в ад? — спросил Илья. — Не сейчас — буркнул отец. — Будто стоило другого ожидать. Я умер! Сегодня последний шанс поговорить со мною, а тебе не до этого. На что я надеялся! О, великий глупец! — Если мы с дороги слетим, какая тебе радость будет? — ответил ему, не отрываясь от дороги Алексей, чуть ли не прильнув к стеклу лицом. — Ни черта не видно. — Откуда ему тут быть? Не там ищешь. В зеркало взгляни! — он издал звук, похожий на смех, обнаженные зубы ударились друг об друга, создав зловещее клацанье. — Потом, Илья, пожалуйста, потом. — Потом может быть поздно. А если подумать — уже. Впрочем, еще наговоримся. Вот там…— он указал пальцами на стену деревьев — …остановись. Дальше пешком. — А что, машину здесь бросить? — растерянно произнес отец. — Серьезно!? Алексей мысленно попрощался с машиной. Извинился перед ней за то, что бросает. Тряхнул головой. Забрал ключи зажигания и быстро вылез. Напоследок, уходя в снежные дали, провел рукой по капоту верного друга.

Снег забивал лицо, будто торт, попавший точно в цель, создавая мрачную маску снеговика. В городе оно еще ладно было, дома и постройки худо-бедно тормозили порывы ветра. Здесь же, на открытой местности, он разошелся от воли всласть.

— Ненормальная погодка. Не могла она в другой день разбушеваться? — задал риторический вопрос Алексей, бредя к багажнику, чтобы достать ружье. До этого момента оно всегда лежало в сейфе. В те времена, когда он его купил, казалось — каждый уважаемый мужчина должен иметь у себя средство самообороны. Желательно мощное, дабы одним своим видом внушать страх ворвавшимся в квартиру. К великому счастью, оно не пригодилось. Так доставалось несколько раз, чтобы пострелять по банкам в глуши или похвастаться перед друзьями. Приелось быстро, и потому снова легло на долгие годы в сейф. Лишь изредка извлекалось, чтобы быть почищенным, и то в дни, когда ссорился с женою — успокаивал себя рутинным действием. А как три года назад она умерла, то больше и не вспоминал о нем. Пока не пробил час. Расскажите ему до этого дня, для чего он в следующий раз достанет его, то в ответ получили бы громкий задорный смех и еще, возможно, Алексей покрутил бы пальцем у виска. Теперь было не до смеха. Видимо, боже, действительно пути твои неисповедимы.

Вес ружья оттягивал плечи. Металл ствола холодил руки через перчатки. Не хотелось ему брать эту ношу с собою. Но раз сын сказал, то пришлось. Закинул ружье за плечо. Взял в руку фонарь. Другой обнял икону. Включил свет и осветил массивные ряды будущих гробов. — Твои гроб еще шумит… Он нянчит гнезда… — процитировал Илья. Холодок пробежал по лицу отца. Сын обратил на это внимание — клацнул зубами. Алексей в очередной раз обратил внимание на изувеченную плоть сына. В глазницу забился снег, пал на плечи и голову, заполнил пробитую рану. Оказался даже в телесных дырах. — Почему снег падает на тебя? — задался вопросом старший. — А то, что я говорю без губ, для тебя нормально? Что не открываю рот… Из всего тебя интересует только снег, мешающий тебе? — Да нет, почему? Просто интересно. — Просто интересно ему… Просто интересно… — Не хочешь, не отвечай. — Нечего мне ответить. Нечего! Я не знаю. Может, потому что всё же еще материален, хоть и в извращенной форме. Что-то такое… полустороннее.

Алексей хотел сказать ещё несколько слов, но Илья обиженно пошел вперед. Белая мякоть под тяжестью его ног сминалась, правда следы не оставались. — Ты идешь? Или будешь смотреть, как я удаляюсь? — Иду, конечно, иду. — Так ответь, за что тебя в ад забирают? — Да мне откуда знать. Я вот от тебя только узнал. — Ну ты лучше меня жизнь свою знаешь, подумай, в чем сильно провинился. — Да вроде не было за мной никаких грехов. По чести жить старался. — Видимо, честь твоя херней оказалась. Вспомни смертные заповеди, какую нарушил? Может, отца не слушался, не почитал? — Напротив, и почитал, и слушался, и уважал. Тебя воспитывал так же, как он меня. В конце концов, меня же он правильно воспитал. — Ну получается, что одним пряник, то другим кнут? Не задумывался? Все люди разные! — Ты к чему это? На что намекаешь? Не вдупляю. Думаешь, что не правильно воспитал тебя? — Правильно, не правильно. Разницы, бать, уже никакой. Поздно каяться, сын мой. Помнишь, я рассказал тебе этот анекдот? — Помню, я тебе тогда по затылку треснул за него. А то учудил в десять лет матерные анекдоты рассказывать. — Хочу поблагодарить за то, что хоть дослушал. — А что ты прикажешь мне тогда делать было? Похвалить за то, что ты матерился похлеще сапожника? — Клоун… — сказал он тихо, что Алексей и не услышал произнесения. — Да нет, знаешь, ничего. Всё правильно сделал. Я бы также поступил, ага.

Они перешли черту, разделяющую дорогу и лес. Одинокая машина уже покрылась снегом, полностью слилась с ландшафтом, стала его частью. Будто природа поглотила ее. Два красных аварийных огонечка еще не сдавались, тускло мерцали, скрываемые пеленою снега. Сквозь метель они казались огоньками сигарет. Лес встретил, как и подобается: теплом, отсутствием ветра, тишиной. Скрип снега походил на взрывы маленьких петард, оглушающих своей неестественностью. Алексею хотелось присесть, привалившись спиной к стволу массивного дерева, опоре неба. Илья не допустил такого праздного действия, сославшись на отсутствие времени. Шутки про то, что отдохнем на том свете, перестали быть шутками. Впереди была кромешная тьма, позади тоже. Лес, давая защиту от метели, в свою очередь забирал свет. Фонарик справлялся с работой, высвечивал дорогу вперед. Казалось, что Илье он не нужен, будто кошке, ориентирующейся в темноте также хорошо, как и при свете дня. Он ловко перепрыгивал поваленные деревца, перешагивал пни и обходил ямки, занесенные сугробами. Последние были самыми опасными, так при толике невезения в них запросто можно сломать ногу. Алексей сглотнул промерзшим горлом, и показалось ему, что по пищеводу прокатился кубик льда. Видя ловкость проводника, отец пытался следовать его шагам, но всё усложнялось фактом — следов не оставалось. Приходилось запоминать. А еще пришло осознание — сын весит намного меньше его. В отличие от Алексея, тот ни разу не провалился в снег ни то что по пояс, а даже по колено. Порой при неуклюжем шаге Соколов-старший задевал ветки кустов и небольших деревцев: за это сверху моментально окатывал душ из снега. Живой не особо был готов к такому путешествию, поэтому его снаряжение не справлялось, или справлялось, но очень плохо. — Может, повернем назад? — произнес Алексей, подсвечивая затылок сына. Пролом в черепе полностью забился снегом. — Поздно уже поворачивать назад — ответил тот. — Не дойдем. Замерзнем… — Дойдем, никуда ты не денешься. — Откуда такая уверенность? — Бог посылает нам испытания по силам. Разве нет?

Алексей улыбнулся, но под сердцем кольнула раскаленная игла воспоминаний. Ильюше тогда было двенадцать. Плохо закончил четверть, и отец решил проучить его. Заставил в одного вскопать поле картошки на огороде у бабушки. Подумаешь, делов-то? Труд облагораживает! Всего два дня работы до вечера. Да, сложной, ломовой, от которой руки срастаются с черенком лопаты, но это же не просто так, а для дела. Для того, чтобы сын взялся за разум. Алексею отец, дед Ильи, всегда твердил: «не можешь работать башкой, работай руками — иначе никак». И эту мысль он хотел донести и до сына, мол, если будешь плохо учиться, то придется вот так же всю жизнь провести за неблагодарной ломовой работой. Кто же мог знать, что жизнь у него будет такой короткой? Сын протестовал, утверждал о несправедливости, а Алексей отвечал просто и по-библейски, ровно также, как ему сейчас сказал Илья. Тогда это звучало богохульно, и теперь в голову пришла такая мысль: ведь получилось, что сравнивал себя с богом…

— Ты мне никак… простить не можешь тот день? — Слова Алексея выползали изо рта сбивчиво, легкие саднило, ползти по пояс в снегу было для его тела тяжелой задачей, и с ней оно практически не справлялось. — Почему? Ты был прав по-своему — нет мозгов — штурмуй дома. Только мозги у меня были, а не помогло. Их потом по земле раскидало. — Ну так что ж.. ты мне это… припоминаешь? — Ничего подобного. Просто твоею же мерой подбадриваю. — Не-е, Илья, если ты мне сказать, что хочешь, то говори сейчас, пока есть возможность. — слюна скатилась по его нижней губе, обнажая желтоватые зубы. — Думаешь, хреново тебя… воспитал? — Не думаю… — А что тогда? К чему это всё. Слушать на протяжении своей жизни сарказм, скрытый гнев, подколки… Думаешь… мне от этого приятно? Считаешь, я кайфую, когда ты называешь… меня батей? — он стоял по пояс в снегу во время своей тирады и даже на пару секунд забылся от ощущения холодящего ноги снега. — Батя, не зарывайся. Не время для этого. — А знаешь… Оно ведь и не придет. И так всю жизнь всё переносили. А что в итоге?.. Не время… А когда оно будет? Двадцать лет прошло… А всё не время… Ты уже вон обезображенным трупом лежишь в цинке… А не время… А где оно?.. Когда наступит?

Алексей сделал шаг по направлению к сыну. Нога провалилась в кочку, тело повело вперед, и он, раскинув руки, устремился навстречу к снегу лицом.

Илья подошел к распластавшемуся отцу, сел возле него на корточки и клацнул зубами: — Ну, что ты разлегся, батя? — он снова выбил звук зубами. Почему-то такой естественный для нынешней обстановки. Клац-клац: — Ну лежи, лежи. Раз устал. Отдыхай, бать. Спешить некуда. Как настанет рассвет, я исчезну, а ты в этих лесах отдашь душу дьяволу.

Алексей злобно зыркнул на него. Обтер перчаткою лицо и просипел почти со злобой, но на самом деле злобы в душе его не было, как можно быть злым на своего сына, тем более мертвого: — Что же ты, окаянный, душу мою изводишь! — Не-е-е, бать, ты не прав, душу изводишь тут только ты и свою, и мою. Вставай давай, хватит лежать. А то так дрим тим из нас не получится. — Какой еще дрим тим? О чем ты? Сколько идти еще придется? — Идти долго, было бы близко, я бы не переживал. Радуйся, что зимой — темнеет рано, светает поздно. А летом тебя уже сожрали бы тут. Комары там, мошки… а может, и волки.

Мертвец обрисовывал нерадужные перспективы. Алексею уже вся эта идея казалась глупой и опрометчивой. Надо было отказаться, да разве мог? Неприятная мысль кольнула, как нож под ноготь — А ведь выбора не было… Кто в здравом уме, и не в очень здравом, откажется от шанса провести время с призраком ребенка, существующем на этом свете в виде пустой оболочки, погребенной под метрами земли и снега? Алексей был уверен — ни-кто! Ни-когда! Ни при каких обстоятельствах. Поэтому он и пошел, а способ попасть в рай — это всего лишь приятный бонус, возможность избежать вечных мук и взамен получить райские наслаждения. Конечно, приятный бонус, что тут и говорить. Подумаешь, мог бы как пельмень вариться целую вечность. Чего такого? Теперь ему становилось понятно, почему он захотел пойти с ним: во-первых, избежать встречи с дьяволом, а во-вторых, наконец-то по-человечески поговорить с сыном. Единственным просчетом оказалось то, что он совсем был не подготовлен к путешествию. Нужно было найти в себе силы. Раз уж собрался с мыслями. Только вот досада из-за бабушкиной иконы делала его слабее. Внутри он ощущал себя мальчишкой, нашкодившим и вороватым. Чтобы сделал отец Алексея, узнай он об его поступке? Весь вечер лупил бы ремнем, пока не пошла кровь. А что бы сделал сам Алексей на его месте? Ровно то же самое! Как-то это не правильно, прокрутилось у него в мыслях, как-то это не честно. Злость на умершего двадцать лет назад отца завела его силы, как искра запускает двигатель. Он оттолкнулся руками от снега и встал на колени. Затем поднялся на ноги, стряхнул с себя налипшие хлопья и посмотрел на сына: – Ну, пойдем, раз надо идти. И они снова пошли. Следы за спиною не быстро, чуть погодя, засыпал снег. Создавая впечатление, что и не проходил тут никто в эту темную ночь.

Илья шел тихо, казалось, что размышлял о чем-то серьезном. Круг света высветил его спину. Сквозь дыры в теле можно было рассмотреть деревья и ждавшее их впереди. В основном это был снег и поломанные молодые деревья. Высветилась рана на шее, длинная тонкая, обнажившая мясо и прослойку пожелтевшего жира. Алексей, засмотревшись, снова провалился в яму под снегом, ушел по грудь, а Илья не заметил или сделал вид. Благо рядом росло небольшое деревце, за которое можно было ухватиться и вытащить себя. Путь через минуту продолжился.

Алексей сделал шаг, второй, третий – провалился. Мышцы не справляются: жгут, растягиваются, забиваются. Провалился опять. Шаг первый, второй. По пояс в снегу, как буран разносит снег в стороны. Невероятно тяжело. Бедра слабеют, будто забиты под напругу ватой. Шаг первый, за ним второй. Невыносимо! Ноги не слушаются, падает на колени. Отдышаться – продолжить путь. Снег попадает в ботинки. Тает там, превращается в воду. Замерзает – превращается в лед. Илья, подожди! Холод окутывает ноги. Не доберешься, обморожение – ампутация пальцев и ступней. Каждый шаг это достижение, маленькая победа над собой и природой. Сколько идти? Не важно уже. Главное — вперед. Шаг ать – два. Икону прижал к куртке, будто родное дитя. Ружье набрало килограмм сто, металлическая толстуха, сидящая на шее. Выбросить бы ее куда-нибудь вдаль. Лишь бы не давила, не нависала. Нельзя – не все хотят, чтобы мы попали в рай. Шаг первый, второй. Борозды оставляет за собой. Тому, кто будет за ним идти, будет намного легче. Пробивает тропу, говорят северяне. Какая ему разница? Ее всё равно занесет, он не оставит следа. Шаг раз – два. Холод касается лица обжигающими поцелуями. Бангладеш. Там было тепло. Очень! Жарко – плюс сорок. Бросает в пот. Почему пот не течет на морозе? Хотя под курткой мокро. Бангладеш. Бангладеш. Бангладеш…

Это была их последняя поездка втроем. Жара стояла невыносимая для тела и духа, что сына, что мужа. Жена же, напротив, радовалась ей. Любила она, когда солнце кости греет, любила знойные вечера, загорать на пляжах. Прохладительные коктейли и кубики льда в бокалах. Нравились ей струйки пота на висках у Алексея, изнывающего от жары. Нравилось, как краснеет от загара кожа Ильи, вечно приговаривала: бледненький он у нас, бледненький, больше солнца нужно ему, больше. Потом обоих обмазывала сметаной и сдирала кусочки отслоившейся кожи и, как мантру, твердила: вы же мои змейки хладнокровные. В один из вечеров она, куря на балконе гостиницы, произнесла: хотела бы я, чтобы такая погода стояла всегда. Теперь и Алексей хотел. По-настоящему хотел, а тогда лишь ответил: боже упаси. Для нее эта погода стала вечной. Она умерла там, заболев малярией. Алексею казалось, что Бангладеш разрушил их семью. Уничтожил ее вместе с женою Ириной. В последние годы он боялся произносить ее имя, страшно было от того, что боль вернется, если он вспомнит о ней, но сегодня, в эту ночь, ему уже было наплевать на все свои запреты. Потеря сына и жены за несколько лет подкосила его душевное состояние. Мысль, что они оба в раю, грела его, но не утешала. Причина три. Он был уверен, что они не попали в ад. Два самых добрых лучика света его жизни просто не могли угодить туда. Те, кого любят, не имеют права гореть в вечном огне. Это давало ему сил идти вперед, даже когда запал из-за злости на отца иссяк. Даже когда мышцы ног раскалились, как кочерга, оставленная в огне камина. Воспоминание о злосчастном городе помогли ему мысленно согреться. Он ощутил тепло в теле, будто внутрь попал горячий чай. Холод отступил, хоть и ненадолго. Более светлое воспоминание пришло ему на ум. Таиланд, змеи и снова тепло. — Ильюшка, а помнишь, как мы отдыхали в Таиланде? — прокричал отец. — Всё ты о своих поездках. — ответил безжизненный сын. — Заставлял нас с мамой тащиться в них. Хоть раз спросил, хотели ли мы? Внутри отца, в области живота, всё скрутилось, будто включили отжим в стиральной машине, таких слов он не ожидал. — Да как так-то? — лишь глупо вырвалось у него изо рта. — Я думал, тебе нравится. И никого я не заставлял… Домосед же я. Мне эти поездки и не нужны были. Твоя мать жару любила, тепло. Она когда-то мечтала стать ведущей программы путешествий. Я ее желания исполнял. Глупец... Думал и тебе нравится. Я просто не против был, считал, что нас это сближает… Мертвец клацнул зубами. Еще и еще раз. Стоял и смотрел на ошарашенного Алексея. А потом взорвался: — Зачем ты всё на мать сваливаешь? Думаешь, я не догадался, что это всё были твои идеи? И если бы не они…— Его голос дрогнул, взорвался рыком. — Мама была жива! Слезы брызнули из глаз отца, он не мог поверить в слова сына. — Так всё это время ты винил в смерти меня? Ты же мог поговорить со мной, я бы всё объяснил… — Алексей упал на колени, выбившийся из сил и не верящий в происходящее. — Глупо же… Когда заболела, мы не знали, что это за болезнь. Думала — отравилась местной пищей. Я заставлял ее пойти в больницу, но… Она говорила, что они тут ужасные, антисанитария, некачественная помощь. Уверяла, что скоро ей станет лучше. А ей не становилось… Понимаешь? Я заставлял, требовал. Только ты же помнишь, какая она упертая. Три дня мне пришлось ее уговаривать. Три! И когда она согласилась… поздно уже было. Медицина оказалась бессильна перед этой стадией малярии. Я долго винил себя в этом. Не настоял, не заставил, не уследил. Как и за тобой. Потерял всех близких из-за своего же бездействия… — последние слова пришли к нему как осознание. — Надо было настоять. Надо было, но не захотелось, да? Может, ты всё-таки хотел, чтобы она умерла? Пока она болела, мучилась на кровати, кто ухаживал за ней? Я! А что делал ты, напомни? — Илья встал на корточки рядом с отцом. Их лица смотрели друг на друга. — Я переживал за нее. Моя душа болела! Не мог Алексей до конца рассказать ему правду, не было сил выдавить из себя факт, что не умел он тогда переживать. Тертый калач глушил свои переживания с помощью алкоголя. А что ему было делать, другому ведь не научили. — И лечил её алкоголем в баре. Возле тебя были красивые женщины? Искал ли среди них ты замену маме? Алексей вскипел, размахнулся фонарём и со всей силы ударил по лицу сына. Мертвец завалился на бок и утонул наполовину в снегу. Клацнул зубами. Затем встал, посмотрел на своего отца и произнес: — Вставай давай. Нечего силы тратить попусту. — Если ты винишь меня в ее смерти, то почему ведешь в рай? — спросил слабым голосом Алексей.

Илья замер. Развернулся и посмотрел на отца оценивающе, пристально. Снова разнесся стук зубов. Ветер сбил засевший на ветках снег, порхнул в лица. — Надеюсь, что в раю мы станем семьей — сказал он отстраненно. И почему-то от его слов в душе старшего стало холоднее, чем от беспощадного мороза. С плеч безрукого мертвеца упал налипший сугроб снега. Мутные глаза сверкнули при свете луны. Он развернулся, обнажив своему родителю пробитую голову, и зашагал дальше.

Путь продолжился.

Они вышли из леса на обширную пустую площадь, где не было ничего, кроме белой глади, похожей на внеземное море. Валящий снег создавал марево, наводя Алексея на ассоциацию с комнатой для буйных душевнобольных. — Болота — прохрипел труп. — Готов к ним? — Тут будет еще хуже? — осведомился Алексей, но, честно признаться, он знал ответ. — Ветер сильнее, снег рыхлый, и проваливаться тут глубже. Здесь даже физически сильные люди не пройдут. — Какой у меня шанс пройти эту местность? — Нулевой — честно ответил Илья. — И что ты предлагаешь мне делать? — Можешь тут лечь и умереть — не задумываясь выпалил Илья. — Вот ради этого ты меня сюда вел? — А ты меня растил ради того, чтобы меня дроном прибило? — К чему это? Это же был твой выбор. — Безусловно, мой. — Так за что ты меня теперь терзаешь? — выкрикнул Алексей, разбрасывая слюни по подбородку. — Я не заманивал тебя туда. Я дал тебе больше, чем мог. Не требовал благодарности. И ради чего это всё? Ради вот этого болота? Да? Ради дрона? Или чтобы я тут околел от холода? — Что посеешь, то и пожнешь. — ответил мертвец и зашагал вперед. — Иди за мной, дальше будет проще. Главное, начать. Ведь так? — Главное, бездарно не помереть. Ведь так? — Подколол, батя, подколол. Были бы у меня руки, дал бы тебе пятюню. — Так что мне еще делать, слушать твои глум? Есть ли вообще ворота к раю, или ты просто заманил меня на лютую смерть? — Если ты думаешь, что их нет, то зачем пошел за мною? Прошу, не говори мне о любви, тошно от нее уже. — Я же поверил тебе. — Поверил обезображенному призраку. Не находишь это глупым? — Только сейчас понимаю, насколько я дурак. — Тебе понять это надо было еще лет двадцать назад. Ты мне живому не верил, не доверял. А как я помер, стал во всем слушаться! Парадокс. Удивительно, да?

Алексей молчал, ему нечего было ответить. Для себя он старался понять, оплошал или нет. Его душа болела от издевок сына, а тело — от холода с ветром. Ресницы покрылись инеем. Фигуру замело. Дрожь била тело. Умирать вот так понапрасну не хотелось. Вся ситуация казалась невероятной, абсурдной. Стоило задуматься раньше, хотя оставалось загадкой лишь одно. Почему он всё же не подумал об этом раньше? Вдруг всё это всего лишь игра его мозга? Глюк, породивший образ сына. И нет его на самом деле, а есть лишь старый идиот посреди тайги, разговаривающий сам с собой. Чувство вины, горя и невыносимая боль привели его сюда. Ради чего? Чтобы получить ответы на мучившие вопросы? Или для того, чтобы совершить такой вот изощренный самосуд над самим собой? Возложил сам же себя на жертвенный алтарь. — Не сомневайся во мне, бать! Не ссы. Я доведу тебя до рая. Чего бы это мне ни стоило — сказал Илья, в свете луны и метущей пурги его образ был больше похож на фантом, на настоящего призрака. — Раз если решил следовать за мной, то иди до конца. Не дрейфь. Не бойся. Просто дойди до меня. И тебе всё станет ясно. Алексей вслушался в слова сына. Ему хотелось верить в них, только страх обуял его душу, обволок ледяной цепью. Снег в очередной раз порхнул ему в лицо. Приоткрытый рот забился снежинками. Голова наполнилась страшными мыслями. Я стал заложником трупа собственного сына. Теперь я ему подчиняюсь. Что мне еще поделать, если не слушать его? Теперь я ведомый болванчик. Безвольный агнец, идущий под нож мясника. С трудом встав и сделав пару шагов, он еле удержал равновесие. Ветер попытался снести его в сторону. Щеку, обдутую им, прижгло, так, если бы кто-то поднес раскалённое клеймо. Еще несколько шагов — провалился в снег по грудь. Пришлось орудовать иконой как лопатой, облегчая себе путь вперед, разгребая снег перед собой. Фонарь ставился возле себя, освещая белую гладь. Это не имело особого смысла, но Алексею так казалось комфортней. — Давай, бать, ползи. Ты сможешь. — подбодрил его Илья. — Я всегда мечтал, чтобы ты меня подбадривал, особенно когда играл в футбол. Вот так же, как я тебя сейчас. Надеялся, что ты придешь хоть на одну чертову игру. Искал тебя среди заполненного зала родителями других детей, а тебя всё не было… Мама была... Ты всё мое воспитание пытался заменить проклятыми поездками в разные страны, а оно мне не надо было. Мне ты нужен был рядом — дома. Почему ты не догадался до этого сам! — А ты подумай… Я желал тебе лучшей жизни, разве нет? Я вкалывал, зарабатывал, больше большинства. Я старался ради вас, пропадал до поздней ночи на работе. Чтобы вы ни в чем не нуждались… Да, возможно, я в чем-то и ошибся. Пытался… Купить тебе лучшую жизнь. Ты жалеешь, что меня не было на футбольных матчах?.. Но ты хоть подумал, благодаря кому ты оказался на поле?.. Хоть раз тебе в голову пришло, что большинство твоих одноклассников и друзей даже мечтать не могли о новых бутсах, а не то что о лучшем клубе города? Я же открыл для тебя все двери мира. Хочешь — иди туда, хочешь — сюда. Хоть в долбаный Оксфорд поступай, у меня даже на это деньги были. Мне же это на хрен всё не впилось! Я ради вас всё делал. — И что помогли тебе твои деньги, дрон отвернуть на метр в сторону? — А не помогут они там, где глупость детская, не помогут! Ничто там не поможет. Может, мне тебя ремнем лупить стоило? Как отец меня. — Может, и стоило. Тогда бы ты хоть рядом был. Кто знает, как бы судьба в таком случае повернула. — Ты сейчас на свинью зажравшуюся похож. Пережрал и лежишь от скуки пухнешь. Не хреном мне заняться, пойду отца подраконю. Так? — Ага, на жирную, страшную и с выпущенными кишками. Лежу, ножками дрыгаю. — Паскуда ты неблагодарная. Ты хоть раз подумал, какого мне? Ты же в своем эгоизме юношеском по горло застрял. Не только у тебя мать умерла, мне она так-то женой была. Любимой. Да. — Если оно так, то что ты деньгами-то ее не спас?! Клац! — Ну не прав я! Не прав! Только ты-то почему себя правым считаешь? Кто тебе дал такое право? — У меня, в отличие от тебя, его забрали. — Ты вообще зачем на войну шел добровольцем, а? Я-то тут при чем? Я же тебя туда не посылал! Кто тебя туда послал? Это был твой выбор! Ты сам виноват в своей смерти, не вини меня в этом. — Я от тебя сбежать хотел. — Бедненький, несчастный. Батя не посмотрел, как сынишка мяч гоняет. — Не поэтому… — А почему же? Сам дров наломал, сам во всем виноват. Но признавать мы это не хотим. Не желаем. Этим, видите, хотим, чтобы папка был виноват. Папка, конечно, тоже молодец. Только не всё моя вина! Посмотри правде в глаза! — У меня глаза нет. Забыл? — Ты даже как мужик ответить не можешь… — Алексей отвел взгляд от него. — Дожился. Веду разговор с трупом сына, который не вырос. Тебе бы вырасти, по моему пути пойти. Нет. Хотя бы ребенка завести. Тогда бы ты хоть что-то понял. Меня же днями бывало не кормили. Потому что у родителей денег не было на элементарную еду. Ты даже не знаешь, что такое от голода пухнуть. Тебе не пришлось даже вещи ни за кем донашивать. Я же собой пожертвовал, чтобы тебе райские условия создать.

И тут до Алексея снова дошла простая истина, что спорит он с мертвым сыном, стоя посреди снега, махая иконой как лопатой. И стало ему грустно, печаль пронзила сердце, оно сжалось, заныло. Начало подсказывать, что не время уже для таких диалогов. Поздно поливать водой сгоревшую дотла хату с сараем. Пришло сожаление, ставшее таким знакомым за последние дни. Нахлынуло, как снежный ком. Отпустил орудие вниз. Выдохнул стылый воздух. И продолжил говорить: – А что ты таким смелым стал после смерти? Раньше-то что молчал? Поговорили бы нормально, обсудили. – Не знаю, бать, не знаю. – как-то обезоруживающе честно ответил сын. – Понимаешь, умные же мысли они опосля приходят. – До тебя же многое доходить начало только после моей трагической кончины. Это ты сейчас такой сговорчивый. А раньше? Припомни, попробуй. Я же к тебе как не подойду.. Ты давай не останавливайся, греби, а то замерзнешь. Быстрее работай… Так вот, как не подойду, ты меня как кутенка отталкивал, типа брысь, сына, потом поговорим, когда-нибудь. И так всегда. Я у тебя как-то денег попросил на новый телефон, а ты что? Стал слушать? Или упаси боже разговаривать? Да хрен там. Ты включил режим строгого батька и послал меня куда подальше. – Извини… День тогда херовый был… кинули поставщики на деньги… Сорвался на тебе… – Ну, а мне-то какое дело? Поздно каяться, когда голова отсечена! – Не могу больше… пахать… помог бы мне… Устал… Сил нет.. – Да я бы, батя, с радостью помог. Ручек, правда, нету! – он потряс их остатками в воздухе. – Видишь, такими клешнями не накопаешь снега. Ты говорил, они у меня из жопы растут, а теперь вот, неоткуда им расти. Ну ты не останавливайся, у самой цели уже. Алексей взмахнул иконой, отгреб в сторону ком снега. Еще раз. Раз. Еще. И она стукнулась обо что-то твердое. – Вот, наконец-то, нашел! – прокомментировал Илья и клацнул зубами. – Правда, тебе придется откинуть предрассудки всякие. – Что там? – спросил отец. – Бать, ну разгреби — посмотришь. Не хочу сюрприз портить! Руками он быстро раскопал две тонкие, длинные деревянные доски. Не сразу сообразил об их предназначении. Не с первой попытки рассмотрел на них крепления. И еще несколько секунд мозг отказывался верить, что одеты они в заледеневшие ботинки. – Он тоже к воротам шел, но в отличие от тебя не дошел – прокомментировал находку сын. – Ты одевай, не стесняйся, иначе никак. Кислота подступила к его горлу. Алексей отвел взгляд от окоченевших ног. — Да как же с мертвого вещи снимать? — Существует два варианта: либо снимаешь и идешь со мной, либо ложишься рядом и превращаешься в его брата по несчастью. — Так себе перспективы — произнёс Алексей, смотря снова на лыжи. — Какие есть! Отец схватил лыжню двумя руками. Сквозь перчатки ощущалось покалывание хлада. Дернул вверх. Не поддалась. Сквозь метель не было слышно, как ломаются заледеневшие слои льда, рассыпаются в маленькую крошку, падают вниз, перемешиваясь со снегом в однородную массу. Первая лыжня слетела с носка ботинка. Затем вторая. Неуверенными движениями, промерзшими, скованными стужей пальцами, не желающими слушаться хозяина, он продел ноги в крепления. С трудом закрепился. Сделал первый шаг в новой обувке. Ступил на снег, немного примявшийся под его весом. Еще один шаг. За ним следующий. Из-за рыхлого снега идти было тяжело, но всё же теперь он перестал проваливаться, как раньше, отпала нужда собственным телом расталкивать снег в стороны. – А теперь беги – произнес Илья. – иначе помрешь, непозволительно долго ты вошкался. – От кого?.. – От болота, от холода. Недолго тебе тут осталось. Скоро совсем задубеешь.

Решив, что в принципе сын прав, не особо-то и много оставалось вариантов, он попытался ускориться. Ветер полностью проморозил его одежду. Тело дрожало от холода, выстукивали в такт клацанью сына зубы. Хотелось ощутить тепло внутри тела, внутри внутренностей. Хоть бы спиртом, полной бутылочкой — залпом. Чтобы прожгло и жгло несколько часов. Нечего оставалось делать, и побежал он навстречу лесу. Метель пыталась сбить его с ног, ноги путались. С трудом удавалось держать равновесие, и без того перенапряженные мышцы взвыли волчьим воем. Он бежал. Лыжи цеплялись за маленькие ветки болотных кустов. Древесные концы обламывались. Разлетались в стороны, превращаясь в щепку. В один из таких моментов он упал на колени. Снег поглотил руки, превратившись так в своего рода зыбучие пески. Чем больше он сопротивлялся, тем сильнее оказывался в ловушке. Белый песок расходился под коленями, поглощая его ноги. Тело засасывало. Он освободил одну руку, а другая под тяжестью тела полностью ушла в пучину. Лицо коснулось снега — кожу обожгло холодом. Илья спокойно наблюдал за происходящим, на голове его образовался белый колпак.

– Эх… Батя, батя. Видимо, не дойти тебе до рая. Свободной рукой Алексей потянулся назад, нащупал дерево и сдернул с ботинка лыжу, затем положил перед собою. Оперся ладонью, приподнялся немного. Смог высвободить и вторую руку из белого плена. Кинул ее обессиленно на деревяшку, как сардельку. Потом, дрыгая ногой, получилось скинуть вторую лыжню. Встал на колени, посмотрел на белые от снега пальцы. Попытался подняться на ноги и ушел по грудь в снег. Икона, наполовину погребенная, лежала в нескольких сантиметрах от него. Усталость злила, обстановка бесила, отсутствие помощи вселяло в него ярость. Вся ситуация была за пределами воображения. Подумать только: несколько месяцев назад он пил коньяк, смеялся над товарищем, что разогревает его. А сейчас и сам был не против выпить такого. Несколько месяцев назад его проблемой было то, что поставка запчастей не пришла в срок, и казалось, что это не проблема, а трагедия. Решить которую под силу только ему. А теперь он даже не видел, чего такого в этой проблеме? Обычная ситуация, разрешаемая, пустяковая. Тонуть в снегу — вот это проблема. Хоронить сына — это трагедия. Идти с ним по тайге с надеждой попасть в рай и не умереть по пути — это вот называется неразрешимая ситуация!

Несколько месяцев назад он сидел в сауне. Обтекал потом от жара. Его легкие прожигал раскаленный пар. Запах пихтовых веников. Сладостный аромат пролитого по камням масла. А что теперь? Он вдыхал раскаленный холодом воздух, обжигающий более изощренным способом. Чувствовал, как замерзает пот на теле. Руки — грабли, в приступе гнева разметали снег вокруг себя. Работая до тех пор, пока полностью не освободили тело от плена. Осмотрел исступленно, пытаясь восстановить дыхание, перчатки. Те оказались порванными в нескольких местах. Одна из дырок пропиталась кровью из маленькой ранки на пальце. Механическим движением он всосал капли твердеющей крови и сплюнул. Снял перчатку, схватил ком снега, сжал его в едва теплых руках и поднес над головой. Капли талого снега покапали вниз, а он ловил их ртом. Когда в горле перестало першить, когда жажда была утолена, он снова надел лыжи и отправился вперед. Илья клацнул зубами, тоскливо посмотрел на отца и пошел. Стена могучих деревьев впереди была готова принять их. Знали ли деревья, что больше их никогда не выпустят? Было ли им это интересно?

Впереди ждал костер. Оранжевое свечение трудно было не приметить. Алексей поначалу даже не поверил в его существование. Илья же шел к нему уверенно, будто знал. Отцу подумалось, что это оазис. Потом вспомнилось, в тайге их не бывает, хоть порою и выглядела как белая Сахара. – Сейчас, Батя, согреешься. Время позволяет. – подходя к костру, сказал Илья. — Недолго. – Откуда костер? – нотки недоверия просачивались сквозь пелену мороза. – Люди развели, живые. Откуда ему по-другому взяться? – А им-то что тут делать? Тоже к вратам идут? – Не-а, напротив. Убивают тех, кто идет к ним. – Что? – Я же говорил, не каждый желает, чтобы другие в рай попадали. – Им-то от этого какой прок? Я думал, ты про чертей, да нечисть говорил. – Пока у тебя икона есть, их не бойся. Чертей-то есть. Они не появятся. А вот люди — это другое. Против них только ружье поможет. – Так кто это такие? – Люди, говорю же. Племена языческие. Их здесь множество, еще не все вымерли, не все цивилизованными стали. У них другие пути в рай. Огонь манил к себе. Вокруг никого не было, едва различались следы ушедших отсюда. Надолго ли? Это волновало Алексея, но сильнее притягивал огонь. Возможно, у него получится погреться до прихода владельца. Может, даже согреться. Теплело не только тело, но и душа наполнялась счастьем, радостью — детской, невинной. Ресницы оттаяли. Согретые пальцы снова начали двигаться, как и прежде. Одежда из-за топившегося снега мокла, но Алексей этого не замечал. На мгновение ему показалось, что он в безопасности. Скользнула мысль — всё позади. Следы человеческих ног снова предстали перед ним как предостережение. Алексей снял ружье с плеча и сжал его в руках. Посмотрел на дуло, забитое снегом, и пальцем освободил его. — Илья, ты уверен, что человек, зажегший огонь, нам не друг? — В тайге нет друзей. — А всё же? — Как знаешь, но если он убивать тебя будет, помочь ничем не смогу. Так что рискуй, если есть желание. Я бы на твоем месте просто стрелял без раздумий.

Алексей пристально всмотрелся в лицо сына. Свечение огня делало его еще более отталкивающим… хоть и было тяжело признаться самому себе, стало даже более мерзким. Снег в глазнице растаял и тонким ручейком покатился по щеке. Веки отца, словно разместив на себе весь снег тайги, стали тяжелыми. Тепло расслабило тело. Сделало его ватным, слабым. Захотелось понежиться. Свернуться клубочком возле костра, натянуть на себя одеяло. Поспать… часок! Можно ведь? Всего часок, с нас не убудет. Никто за час к нам не придет. Он ушел по своим делам надолго. К утру вернется. Я уверен. Пока посплю. Всего лишь жалкий час. Нужно же восстановить силы. — Не закрывай глаза — сквозь пелену неги донесся чей-то голос. Голос как будто в паре километров от него. Такой тихий, едва слышный. Даже в чем-то осторожный. Но не обязательный. Зачем его слушать? Мозг окончательно провалился в сон, начал показывать картинки, образы. Деревья вокруг загорелись, превратились в очаги тепла.

Камин стоит посреди болота, рядом с языческим столбом. Снег под ним тает, превращается в воду. Источник тепла проваливается вниз. Столб накреняется над ним. — Не спи, замерзнешь — назойливый, как муха, голос проносится сквозь видения. И так же улетучивается, как ветерок. Камин падает в бездну, разбивается на сотни факелов. Алексей стоит возле них. Смотрит, как вода заполняет округу. Где он? Вокруг одна темнота, освещаемая тысячами маленьких факелов, на йоту не способных развеять густоту мглы. Маленькие огоньки устремляются вверх и всем скопом летят в него, он пытается увернуться, не получается. Огоньки собираются в один шар, вспыхивают ярким светом и образуют из себя домашнюю люстру, висящую в зале. — Спит наш малыш — говорит его жена. Он у себя в квартире. Сидит на любимом кресле, рядом с диваном. Сын на нем спит. Маленький, лет шести. Она на коленях возле ребенка, гладит его голову, мурлычет песню, улыбается. Дома хорошо, тепло. — Не спи, мультики пропустишь — произносит она голосом Алексея и поворачивает к нему свое лицо — обезображенное мучениями от малярии.

Тепло продолжало прогревать кости. Алексей еле смог разомкнуть глаза. Капля пота скатилась по брови, провалилась в снег. – Илья, помнишь, в детстве, ты когда после обеда на диван ложился, я тебя пальцами по пузу гладил и приговаривал: не спи, мультики пропустишь. – слова отца были сонными, слабыми, еле как различались сквозь бушующую метель. – Не спи – ответил Илья. – Смерть проспишь. Отец открыл глаза. Втырил взгляд в мокрые ботинки. Стянул непонятно как оказавшееся на плече ружье и спросил тихо, едва слышно: – В смысле? – В коромысле, между деревьями смотри внимательно. Алексей присмотрелся. Сонные глаза плохо различали очертания больших деревьев, не говоря уже о какой-то опасности. Сколько он проспал? Минуту или две? Может, немножко больше, но этого хватило, чтобы перезагрузить мозг. И теперь ему снова приходилось вспоминать произошедшее, чтобы понять, где он, чтобы оценить опасность, исходящую между стволов. Ружье уперлось в плечо. Мушка смотрела на маленькие крохи снега, они падали на нее. Что-то промелькнуло между деревьями. Тень? Точно ответить на это Алексей не мог. Не факт, могло статься, что показалось. Глаза всё еще смыкались. Желание спать никуда не испарилось, как и влага на теле. Теперь он ее чувствовал, одежда промокла. Что-то снова прошмыгнуло между деревьями. Сын молчал. Возможно, затаил дыхание. Нужно ли мертвецам его… Нужно ли им вообще дышать? Тень снова проскользнула. Она сокращала расстояние. Алексей это отчетливо понимал, даже имел представление о ее нахождении сейчас. Силуэт выскочил, напугал Алексея, палец дернулся сам, так, если бы рукой управлял кто-то другой, и раздался выстрел. Разнесся шум, впивающейся дроби в дерево. Взметнулась в стороны кора ствола. Упали сугробы с веток. – Промазал! – констатировал сын. От непривычки ружье сильно бодануло в плечо. Голову оглушило. Алексей открыл рот и пару раз быстро похлопал по уху, а затем вернулся в боевую готовность. Ствол ружья вилял в стороны, пытаясь найти нападающего. А точно нападающего? Фонарик, прижатый к ружью, выискивал его своим ярким лучом. Вот обрисовались его следы. Хлопья снега падали на них. Просто добавь молока — и выйдет полезный завтрак. Промелькнуло в его взбалмошной от стресса голове. Фигура не появлялась. Время словно замедлилось. Застыло… Ожидание опасности хуже самой опасности? Никто сейчас не ответит на его вопросы. Вокруг никого — только потенциальный враг, выжидающий, сын и сам он — замерший до посинения несчастный отец. Каким-то неуловимым чутьем он перевел взгляд на ствол и заметил ногу, скрывающуюся за ним. Крикнуть ему? Подойти ближе? Убежать? Варианты крутились, как карусель. Каждый казался логичным и одновременно безрассудным. Стало ясно: из-за фонарного света скрывающийся догадался, что его засекли. Тот сделал робкий шаг, показывая свою фигуру, вышел на свет. Вытянул руку вперед. Алексей не понимал для чего. В едва различимых, из-за падающего снега, очертаниях вырисовывалась одежда из шкур животных. Вроде медведя, может, кого-то другого, не различить. Если он подойдет ближе к костру, тогда станет понятнее. Только не хотелось отцу разглядывать его одежки, не желал он, чтобы тот подходил ближе. – Друг или враг ты? – выкрикнул Алексей, голос его больше напоминал отхаркивание гиены из старого мультфильма, чем свой. – Какие разговоры? Стреляй! – вмешался сын. – Идеально же стоит, не промажешь. – Отзовись! Стой, выстрелю же! – продолжал отец. Незнакомец продолжал делать робкие, кроткие шаги навстречу огню. Выкрикнул на незнакомом языке слова. Никто их не разобрал. – Чего хочешь? К костру погреться? Так ты только скажи – голос от напряжения трещал, на манер дров в печи. Алексей был взведен, мышцы перенапряглись. – Не чуди, бать, пришибет же. На руку его посмотри, что в ней? Отец всмотрелся. В руке у того был какой-то продолговатый предмет, судя по всему, увесистый. Незнакомец продолжал двигаться в их сторону, всё так же вытянув руку вперед и выкрикивая непонятные слова. – Сука, да стой ты на месте. Ружье видишь? Выстрелю же. Только не действовало это никак на него, словно не понимал он опасности или не признавал её. Предмет в руке становился виден яснее. Алексею показалось, что это длинная кость. Кусок челюсти животного? Затем подкрепил догадку ровный ряд зубов в нем. – Стреляй же, не жди. Либо он в ад, либо ты. Другого не дано. Пойми же! Нет третьего варианта! Стреляй! – Да погоди ты, вдруг он не опасен! Да стой же ты, тварь! – Это же псих, у него в руках челюсть. Чихать он на твою гуманность хотел. Забьет тебя на хрен этой штукой и фамилий не спросит. – Да при чем тут фамилия? – Да похрен на нее! Стреляй! Фигура приблизилась ближе. Сделала шаг по направлению к ним. Нога опустилась в снег, но не так, как обычно до этого, а сильнее, глубже. Она провалилась в яму, тело незнакомца резко наклонилось вперед. Шуганулся держащий ружье, не заметил, как снова дрогнул палец на спусковом крючке, а ружье, только этого и ждавшее, выполнило свое назначение. Раздался грохот. Вспыхнула вспышка выстрела. Картечь пронзила вытянутую вперед ладонь. Разорвала ее в клочья. Снег вокруг фигуры окрасился в красный. Несколько пальцев утонули в белой пустыне. Раненый вскрикнул, присел на колени. Посмотрел на то, что осталось от кисти, и с громким непонятным бормотанием рванул к паре неудачливых путешественников. Замахнулся своим импровизированным оружием. Раздался второй выстрел. Красные ягоды калины рассыпало по снегу. Тело отбросило назад. Белое покрывало приняло в объятия умирающего с разорванной грудной клеткой. Тот дернулся пару раз и затих навсегда, в движении остался лишь ручеек крови изо рта, да и то ненадолго.

Голгофа

Алексей снял тряпичную повязку с лица мертвеца. – Обычное лицо. На якута похож.. – констатировал он увиденное. – Думал, демоническое у него лицо будет? – Да фиг его знает, казалось, у убийц лица как-то отличаются от остальных. – Если бы было так, то всех бы их уже давно перестреляли. – Кто? – Хорошие, бать, люди. Как ты. Идти нам дальше нужно, а то не успеем. Алексей посмотрел на сына, будто пытался разглядеть его сквозь. Хотелось увидеть, что чувствует Илья, но на его лице, на снежной маске мертвеца не было ничего кроме скорби. Происходящее Алексею не нравилось. Было во всем что-то неправильное, хотя он знал что. Так в рай не попадают. По крайней мере не убийством и воровством. Затем посмотрел на свои поломанные лыжи — и мародерством. Снег стал казаться черной пучиной: вязкой, засасывающей, поглощающей. Впервые в жизни он чувствовал себя грешным, и ощущение это было сродни тому, что он испытывал в детстве, нашкодивший и виноватый, ожидающий праведного наказания от отца или бабки. С ней ему сейчас особенно хотелось поговорить, расспросить об устройстве мира и о том, как человек, несмотря на всё, может быть стойким и не сломаться. Ещё он был бы не против поговорить с убийцей, а лучше с маньяком — они могут ведь поведать, как смириться с убийством, как принять осознание, что ты оборвал чью-то жизнь. В своей жизни он хотел лишь двух вещей: богатства и крепкую семью. В итоге он получил всё это и бездарно потерял. То ли потому, что между собой эти вещи никак не сочетались, то ли из-за того, что Соколов-старший был банальным идиотом, не сумевшим сберечь счастье. Лицо якута маячило перед глазами. У него были тонкие усики, недавно пробившиеся, и на них валил снег. Открытые глаза тупым взглядом смотрели в лицо своего убийцы и спрашивали — За что? Потому что в рай хочу? Отвечал про себя вопросом Алексей. Не дело это, когда в рай убийц пускают, даже покаявшихся. А имеет ли он право на покаяние и прощение? Призадумался, хрустнула под ногами податливая мякоть. Имеет ли право человек выстрелить в идущего на него с оружием в руках? Имеет ли зверь возможность первым напасть на того, кто охотится на него? И если Алексей выстрелил первым… Лицо якута, маячившее перед глазами, утверждало, что не имел Соколов прав на выстрел.

Алексей шел снова позади сына. Прижимал икону к телу. Ружье болталось на спине, иногда постукивая по ней. Обстановка стала привычной, в чем-то обыденной. Пейзажи примелькались, да и в густой темноте не особо-то было чего разглядеть. – А ты уверен, что он хотел напасть на нас… на меня? – робко спросил отец сына. – А какая разница? – ответил Илья. – Может, он замерз и хотел погреться у костра? – А это теперь важно? – Не знаю. Плохо мне, я же никогда… – Я тоже. Тем не менее легче от этого не становится. – Не улавливаю посыл. – А и не стоит… Так, о своем. – Жалеешь, что пошел туда? – Туда, это куда? Туда?! – Да ты же прекрасно понимаешь, о чем я. – Не знаю, оказывается, после смерти нет времени подумать о ней самой. Даже не посамокопаешься. Представляешь? Всё какие-то хлопоты и заботы. – Расскажи подробнее. – Нет желания, сам в скором времени узнаешь. — А вот ты как думаешь, достоин ли я Рая? — Мне-то покуда знать? Тебя рядом со мною никогда не было. — Я серьезно! — из-за мороза слова словно бились кусками льда. — Вот во время нашего пути не стал ли я ближе к аду? — Пустые переживания. После врат бог все со счетов спишет. Не парься.

Руки Алексея дрожали от холода и страха. Нет-нет, а всплывало осознание того, что он перешел черту – убил человека. Раньше ведь только мух и комаров убивал, бывало пауку в зад тростинки совал, да и только. А тут сразу же с двух выстрелов отправил человека на тот свет. Да и как это произошло, быстро и практически машинально, словно всю жизнь промышлял этим. Душегуб! Луч фонарика пританцовывал перед ним, радовался совершенному преступлению. А у глаз стояло лицо мертвеца. Пробившиеся усики стали огромной ватной бородой, а глазницы забила белая пушистая мгла, на манер пятаков. Тех самых, что кладут покойнику на глаза. Алексея никто никогда не поймает, не накажет, вполне вероятно, что заметенный снегом труп найдут только осенью, если найдут… С точки зрения права-то получилось идеальное преступление. Истинно ведь за каждым преступлением есть свое наказание. И если не правовое, то божье. Только ведь и этого суда не будет, так как, если верно понята суть врат, то, пройдя через них, все грехи спадут с бренной души. Не то чтобы против он этого был, да всё же как-то чересчур это неправильно. Ведь получается, если знаешь, где врата находятся, то можно творить всё, что в голову взбредет, любые бесчинства: насиловать, убивать, грабить и уничтожать, а в конце окажешься рядом с апостолом Петром и будешь на райских кущах отдыхать. Как интересно, остальные будут посматривать на такого фраера на небесах обетованных. Может быть, осуждающе? Или нельзя так в раю смотреть?

Икона в его руке вибрировала из-за трясущихся рук. Порванные перчатки были похожи на его душу, изорванную событиями вечера и предыдущих дней. К горлу подступала тошнота, особенно в моменты воспоминаний об убийстве. В желудке урчало от голода. Он тронул лицо, палец во что-то уперся, там по уму должен был быть нос, но его Алексей не чувствовал, пощупал твердые мочки. Илья посмотрел на своего отца и произнес: – Скоро придем. Недолго осталось, крепись. Алексей осторожно задел свои губы. Ухмыльнулся ради проверки. Нос скоро почернеет, мочки обломаются. Недолго осталось идти, прав сын. Смерть уже близко. И щелкнуло у него в голове. Показалось ему, что всё происходящее — самый настоящий бред. Картинка мира изменилась, стала иллюзорной, ненастоящей, силуэт сына приобрел мыльные очертания, будто воображение стало от него избавляться, хотя в теории это может быть и из-за того, что отстал отец от Ильи. – Слушай, а я спросить стеснялся, как ты без губ-то так отчетливо говоришь? — сказал Алексей через боль в груди. Дышать становилось труднее, и каждый вдох требовал усилий. – Черт его знает. Предполагаю, что это какая-то связь между нами. Психотепатическая. – Хочешь сказать, твой голос у меня в голове? – после произнесения слов у Алексея лицо расплылось в улыбке умалишенного, подтвердившего свои подозрения. – То есть вполне вероятно, я сошел с ума!? – Я тебя нормальным никогда особо не считал. Вредным еще, глупым, упрямым, жадным. Но заверить могу, что с ума ты не сошел, пока что. – А как сойду, ты мне скажешь? А то представляешь, иду тут по лесу в гордом одиночестве – он сорвался на крик. – А вокруг ни души! Нет никого, кроме меня. Совершающего самое изощренное самоубийство в мире. — раскинув руки, закричал на весь лес, пока не заболели связки. – Думаешь, будешь первым, кто в лесу замерз насмерть? Так расстрою… – Я тут один! Выдумал призрака… иду за ним! — Легкие болели, горло першило, он резко зачерпнул пригоршню снега и впился в нее ртом. – Ага, всё так. История, достойная киноадаптаций. – Острова проклятых, да? — не отрываясь от поедания снега, говорил он. – Угу, сам Скорсезе снимет про тебя фильм. Самоубийство бестолкового отца. Чертовски мне кажется, интересный сюжет. А главное, животрепещущий! Алексей упал на колени в снег. – А может, мне тут остаться? А? — Алексей упал в снег, завел руки и принялся делать снежного ангела. – Смысл? – Без смысла, просто лечь и уснуть. Отдохнуть. Зачем умирать уставшим? А то не весело же будет чертям меня жарить обессиленного, а так к ним бодреньким пожалую! А! Как идея? – Неплохо, неплохо. Что ж, посидим, подождем? Я не против. – Как оно там, реверсивная психология? Типа я буду делать всё наоборот... Да? Ага, я так и буду делать. – он потряс пальцем перед обнаженными рядами зубов. – Пойдем дальше. Пойдем, чего нам просто сидеть как баранам и ждать. Может, до ворот дойдем, я там вопросики позадаю апостолам. – Вижу, любопытным ты слишком стал. – А что? За спрос в нос не бьют. – он улыбнулся, схватил икону покрепче, поправил ружье и пошел вперед, оставляя сына за спиной. – Не отставай.

Мозг Алексея погружался в пучину безумия. И на дне его он встретил снова тех самых монстров и кошмаров, что были ответами на некоторые его вопросы. Только теперь ему стало ясно, почему он так легко отпустил сына на войну. Надеялся, что тот вернется героем. Возможно, даже простит его прегрешения в воспитании. Глупая надежда. Бессмысленная и с самого начала рискованная. Зря конечно. Кажется, в тот момент он даже гордился сыном. За то, что тот смог сделать смелый поступок, на который сам бы Алексей никогда не решился. Глупо… Глупо… Тупо… В конце концов не каждый понимает, какая расплата ждет нас за наши решения. И не каждый осознает цену любого действия, даже когда действия нет. А еще меньше людей готовы расплатиться за свои деяния. Он отпустил сына, создав череду трагических событий. Но ведь если подумать, а кто мог знать? Ведь велика вероятность, что где-то в другой вселенной всё пошло другим путем. А разве это важно? Делал как мог, воспитывал так, как получалось, книгу жизни же не то что почитать, ее даже полистать не дают. Где ответ на вопрос, как воспитывать сына? И ведь получается, расти его как можешь… И если вдруг он решил пойти на войну. Это же его право, его жизнь. А может, и не его. Ответственность ведь всегда стоит перед нами не только над собой, а еще и за других. Например, жены… Мда… Алексей понял свою истину, сделал для себя вывод — всех их он убил сам. Своим недодействием, своим бездействием. И возможно, у врат рая это не считается за грех. Только ли сможет он сам простить себя? Не все хотят, чтобы люди в рай попадали, вспомнилось ему. Он улыбнулся, сощурился. А за что он в ад-то должен был попасть? Праведную жизнь не вел, но ведь и смертных грехов не совершал: не убивал, не обманывай, не крал, не блудил, не гневался. Вроде хоть и не особо верил в его существование, но всё же и не нарушил свод законов. До сегодняшней ночи. Сегодня была и кража, и обман, и убийство. Пазл сложился в картинку, предстал перед ним одним целым. Стало ясно как день, в чем был весь план Ильи. Не все хотят, чтобы люди в рай попадали. То ли Соколов-старший спрыгнул с ума окончательно, а может, и наоборот, приобрел ясность мышления: но увидел перед собой всё как есть, настоящую без прикрас картину. – Илья, а ты точно меня к раю ведешь? – Да, бать. – Не обманываешь? – С чего мне это делать? – Ну например, чтобы я на самом деле в рай не попал. Я подумал, ведь до сегодняшней… – Ты и в самом деле с ума сходишь. – Не, не послушай… До встречи с тобой я не грешил. Особо каяться не в чем было, жил, тужил, но грехом обременен не был. А тут ты…– интересная мысль вспыхнула в нем. – А ты сам-то из рая? Илья клацнул зубами: – А откуда мне еще быть? Алексей схватил икону двумя руками, опустив фонарь в снег, и направился к сыну: – Я что думаю, сына, если икона святая, то на райских созданий она никакого эффекта не произведет. Так ведь? А вот на тех, кто из другого места. – Батя, ты чего. Не чуди. – Да ты, сынок, же из рая, чего тебе переживать – он подбежал к призраку и прислонил икону к его лицу. – Батя, не надо, не чуди, батя! Пожалеешь! Священное дерево коснулось обезображенной кожи. Илья закричал, из-под иконы полился дым, искры, куски обгоревшей кожи. Голова сына задымилась. Сердце Алексея сковала колючая проволока правды. А потом что-то со всей силы ударило его по лицу, он отлетел в сторону. Приземлился в снег, смягчающий падение. Лицо залило кровью, губы болели. Икона так и осталась в сжатых пальцах. – А если подумать, бать, ты и так уже слишком нагрешил и в рай тебе хода нет. – сказал спокойно его сын, подходя ближе. Две выросших руки красно-темного цвета было трудно не заметить. Пальцы напоминали когти с острыми как бритва ногтями. – Меня же только ради этого и выпустили. Чтобы чистую душу я в адские муки смог совратить. – За что, черт бы тебя побрал? – слезы смешались с кровью. Душу саднило от предательства близкого человека. – А ты подумай! Отец с трудом встал. Посмотрел в лицо своего сына, обезображенное, не выражающее ничего, но словно пропитанное злобой и гневом. Демон взмахнул когтями, рубанул по воздуху, и руку Алексея обожгло болью, кровь хлынула по рукаву из четырех длинных порезов. Разорванный рукав куртки обнажил кровоточащие раны. Алексей взвыл волком, мелькнул иконой перед лицом сына, а затем, когда очередной удар когтей полетел в его сторону, защитился ей как щитом. Удар пришелся прямо по ней, выбив сноп искр. Острые когти звучно со щелчком пообламывались, отлетели в сторону множеством маленьких кусочков — теперь ударяющая рука была лишена фаланг пальцев и своего острого оружия. Черные нити густой крови сочились из ран Ильи. Он взвизгнул, отбрыкнулся назад, орошая снег чернотою. Выпустив дымящийся священный предмет, Алексей снял с плеча ствол. Получилось быстро. Илья успел напрыгнуть на отца, но не долетел, выстрел из ружья отбросил изувеченное тело назад. Лицо отца горело от боли, и каждая снежинка, падающая на рассеченную плоть, становилась своего рода хоть и маленькой, но всё же пыткой. Алексей подобрал икону, не выпуская из рук ружья, подошел к резко вскочившему сыну и выстрелил снова. От отдачи руку отбросило назад. Взгляд непроизвольно устремился на вылетевшее из хватки ружье. Илья попробовал повторить атаку, но был откинут пинком в живот. Мужчина отшатнулся на пару шагов назад, запнулся об снег и повалился спиной на ствол дерева. Успел пригнуться от взмаха сына, потом голову его засыпал дождь из щепок. Тыкнул иконой в пах нападающему, тот отскочил. Единственный глаз излучал ярость, будто хотел испепелить отца. Алексей прыгнул к ружью, схватил его и снова выстрелил в сына, последний патрон гулко бухнул, вылетел десятками маленьких шариков и вонзился в дырявое тело. Впрочем, дробь не наносила ему никакого урона, лишь создавала дистанцию.

Выбившийся из сил Алексей смотрел на своего сына, готовящегося к атаке. Понятное дело, что в планы Ильи не входило сражение с собственным отцом, тогда бы он не сказал брать ему средство против себя. Оно ему было нужно лишь, чтобы совершить грех — кражу священного предмета у набожного человека. Ружье было нужно, чтобы убить человека и нарушить еще одну заповедь. Сын заставил его совершить несколько смертных грехов. И было вполне понятно, ради чего: не хотелось сыну видеть отца в раю. Только чем же по мнению сына заслужил ада он? Хотя – лихорадочно рассуждал Алексей – бог с ним. Почему Илья в аду? – Со мной-то всё понятно, Ильюша, но почему ты-то в ад попал? – голос его был сбивчив, легкие горели. Лицо болело. Бурлила на губах алая кровь. Снежинки падали на нее и моментально сливались с нею цветом, делая её гуще. – Разве это важно? Главное, почему ты в рай попасть должен был, а не я? Алексей смотрел на изуродованное лицо сына, на его острые когти и лишь грустно усмехнулся. Чертова ирония. – Почему? – продолжал сын. – С матерью должен был воссоединиться ты, а не я? – Гнев…— буркнул выдохшийся от сражения и изнеможения погодой. Ответ Алексея был прост и одновременно всё поясняющим. Сын в своей злобе настолько возненавидел отца, что переступил порог, совершил один из грехов, став монстром из-за непонимания и затаенной злобы. А ведь это всё из-за меня – решил Алексей. Если бы я поступил иначе, если бы хоть немного поговорил с ним раньше. Возможно, сейчас бы мы все воссоединились в раю, но теперь… – Доволен собой? Теперь Ирине не с кем будет воссоединяться… Мы же вечность проведем в аду. – Что?.. Мама… – Илья оторопел, руки безвольно опустились. План его дал самую серьезную промашку, и это выбило его из колеи. Алексей вскочил, всадил в лицо его иконой, и когда поверженный сын пал на снег, бросил ее ему на грудь и прижал ногой. Илья кричал инфернально, изо рта его вырывалось красное свечение. Он сучил руками и ногами, оставляя рваные раны на икрах отца. Слезы текли из глаз Алексея, падали на агонизирующее лицо сына. Он убивал собственное дитя, порождение ада, порождение его самого. Под иконой парило, клубы черного прогорклого дыма забивались в нос и горло. Вызывали кашель. Икона утопала в ослабшем теле сына. Движения того становились медленными, вялыми. Он пытался кричать проклятья. А зубы его рассыпались, выпадали изо рта, проваливались в горло. Алексей убрал растерзанную ногу с иконы только тогда, когда та провалилась в снег. Мертвое тело тлело, горелыми клочками рассыпалось на ветру. Отец упал рядом с безжизненным сыном. Он лежал, раскинув руки, словно в очередной раз хотел сделать снежного ангела. Кровь на лице смешивалась со снегом, превращаясь в алую кашицу. Алексей закрыл глаза.

Открыл их только когда по глазам ударил свет. Сначала решил, что наступил день. Только вот свет был искусственный, ненастоящий. Будто зажглись сотни люминесцентных ламп. Он с трудом, кряхтя, встал. Подобрал икону. Прижал к себе, взглянул на источник освещения. И предстали перед ним огромные светящиеся врата. Как он не заметил их до этого? Ответа на вопрос не было. И не хотелось ему знать его. Это уже не важно. Он побрел в их сторону, буравя снег. Икона грела его тело… Жгла… Особенно пальцы, которыми он впился в ее дерево, в ее потрескавшееся изображение. Алексей повернул голову назад и понял, что не тянется за ним полоска следов. Теперь-то наконец-то догадался. Икона жгла беса, державшего ее в руках. Он разжал пальцы. Священная дощечка плюхнулась в снег. – Жаль, что не верну хозяйке – прокряхтел он. К воротам рая приходящим действительно отворота не бывает. Каждый пройдет, но не каждый дойдет. Он засомневался перед открытием врат. Замялся. А потом взглянул на икону, подобрал ее, не обращая внимания на боль, скривившую тело. – Жаль, что не верну. Очень жаль. Он толчком распахнул ворота с мыслями, что справедливость для каждого своя и видимо каждый сам решает, куда ему уготована дорога, или не так… Это не важно, для него всё было ясно, и если бы даже не вся эта дорога, он бы всё равно выбрал, что заслужил ад. Хотя бы из-за сына, оказавшегося там. Его тело дымилось, раскаленные полосы проявились на лице. Нутро пылало, будто в нем разожгли кострище. А он шел вперед. Не обращая внимания ни на боль, ни на дым, ни на огонь от загоревшейся иконы. Его путь подходил к концу. И, как ему виделось, всё это было справедливым, по крайней мере для него. По крайней мере он уйдет туда, куда и должен. В то место, которое заслужил. Черные ветви окутали его ноги, сжали их и утянули вниз под землю. Оставив на земле лишь обгоревшую с множеством сколов икону, на щеке женщины, изображенной на ней, капелька крови напоминала слезу.