К Элизе

Глава 1

Юрий Мерцалов долго сидел в машине перед домом и смотрел на окна первого этажа, где горел свет. Он не торопился заходить внутрь, сознательно откладывая момент столкновения с реальностью, которая ждёт его там. А если быть честным до конца? Ведь он знал, что так будет. Так было уже много раз… Но пять лет — это всё-таки срок. Ему кажется, это были лучшие пять лет в его жизни. Когда ты счастлив, хочется верить, что так будет всегда.

Юра вышел из машины и направился к дому бодрой походкой, успев наклеить на лицо улыбку к тому моменту, когда вошёл в прихожую.

Чемоданы уже стояли собранными. Остатки надежды разлетелись, рассеялись, как клочки тумана.

Маша стояла в дверях, обхватив себя руками за плечи — так она всегда делала, когда нервничала. Этот трогательный жест всегда будил в Юре желание её защитить. Он обратил внимание на розовый свитер, в который та была одета. Его неудачный подарок. Мария сказала, что это цвет молочного поросенка, и она никогда не наденет такое в люди. А сегодня надела. Зачем? Чтобы ему приятное сделать? Как-то неловко получилось, и почему-то стало ещё обиднее.

— Уже собрались? — небрежно бросил мужчина, вешая куртку на крючок.

— Да… — Она кивнула. — Я хотела дождаться тебя.

— А я могу заставить тебя передумать? — в лоб спросил он. — Если есть хоть малейшая возможность…

— Юр… не надо… — Она глубоко вдохнула. — Ты же знаешь, что и мне нелегко.

— Нелегко? Это ведь ты бросаешь меня! — Он нервно рассмеялся. — С твоей стороны было бы великодушно уехать днём и не заставлять меня видеть все эти чемоданы… и тебя… так близко… как будто бы ты меня ждёшь вечером… как обычно… только без чемоданов… понимаешь?

— Я хотела проститься, — тихо сказала она.

— А, ну только если ради этого… — Он шагнул к ней и внезапно обнял, похлопав по плечу. — Ну, прощай.

Когда он отпустил Марию и заглянул ей в лицо, то увидел, что в её глазах стоят слёзы, а губы дрожат. Да, она переживает. Он прекрасно знает, что сейчас она испытывает. Страх. Вину. Обиду. Гордость. Желание, чтобы всё поскорее кончилось…

— А где Лёня?

— В своей комнате… я ему объяснила, что мы теперь будем жить в другом месте. Но я бы хотела, чтобы ты с ним сам поговорил.

— О чём? — Юра сунул руки в карманы. — Что я ему должен сказать? Что я горячо люблю его, но больше не его папа? А, ну я же никогда им и не был… правда?

— Юра… — В глазах Марии вспыхнул страх. — Не надо так…

— Да, ты права. Извини, — как можно более спокойно отозвался он. — Пойду позову его.

Он прошёл в детскую. Лёня, пятилетний сын Марии, сидел на кровати, раскрыв книжку. При виде него тот сначала замер, приоткрыв рот, а потом с внезапным криком бросился навстречу и обхватил обеими руками за талию.

Мерцалов воспользовался моментом, подхватил мальчика на руки и вынес в коридор — к ошарашенной Маше.

— Ну вот, иди к маме, приятель… — Он буквально отодрал от себя ребёнка, который не желал его отпускать, и отошёл на расстояние. — Давай не будем затягивать. Видишь, он нервничает! Поезжайте уже!

Мария даже не успела толком ничего возразить. Юра подхватил чемоданы, пинком открыл дверь и быстро направился к машине. Лёня перестал кричать и теперь часто дышал, держа маму за шею.

Мужчина открыл багажник, запихал туда чемоданы и с шумом захлопнул дверцу.

«Вуаля!»

Мария молча смотрела на него. Она ждала чего-то другого? Какой-то иной реакции? Что они обнимутся втроём и поплачут?

— Ты… и это всё?

— Нет… — Он бегом вернулся в дом, сдёрнул с вешалки её верхнюю одежду и принёс ей. — Вот, теперь всё!

Он смотрел, как они садятся в машину. Как Лёня прилипает к стеклу, выставив ладошки, и смотрит на него своими огромными детскими несчастными глазами… Юра отвернулся.

«Нет, пусть лучше ты забудешь меня быстрее, дружок…»

Когда машина скрылась за поворотом, мужчина вернулся в дом, закрыл дверь и, прислонившись к ней спиной, закрыл глаза.

Ну вот и всё. Вот и всё. Он один. Снова.

***

Элиза проснулась от звонка будильника.

Настойчивая трель могла означать только одно: придётся вылезать из кровати… и жить. Надо ведь, в конце концов, идти на работу.

Кое-как отодрав себя от матраса, девушка добрела до ванной комнаты, включила воду и посмотрела на своё отражение. Бледная кожа, тень синевы под глазами, какая-то несвежесть в целом, хотя она старается высыпаться и вчера вот легла в десять вечера… Не совсем легла, конечно. Просто заснула рядом ноутбуком, в кровати и с бокалом вина на тумбочке. Бокалом вина… как аристократично!

«Это не аристократизм, это начинающийся алкоголизм». — Элиза скорчила самой себе рожу в зеркале и прополоскала рот.

Первый посетитель у неё был записан только на десять часов, так что один час можно было позаниматься чем-то полезным дома. Элиза окинула взглядом захламлённую маленькую квартирку, где она не убиралась, наверное, с Нового года… и то, тогда убиралась потому, что приезжали родители. Ей было стыдно перед самой собой. Увидел бы кто-нибудь, как она живёт… Как некоторые из её тяжело больных пациентов — это уж явно.

Она смахнула тряпкой со стола крошки от вчерашнего ужина (пицца и сыр), с заметной гордостью вылила остатки недопитого вина в раковину и выбросила одноразовую посуду.

Да, люди, у которых всё хорошо, не едят дома из одноразовой посуды, потому что им лень мыть обычную. У неё был такой клиент, с депрессией. И она понимающе кивала, когда он рассказывал ей, что питается исключительно готовыми полуфабрикатами в лоточках, потому что это, прежде всего, удобно… всё за тебя продумали, разогревай и ешь.

Надевая юбку, Элиза ощутила, что молния застёгивается не так легко… Последствия совместных вечеров с пиццей, несомненно. По крайней мере бардак дома никто не видит… а вот если она растолстеет… Эта мысль неожиданно не вызвала у неё никакого отклика внутри. Ну растолстеет, и что? Кому на неё смотреть?

Погода как нельзя кстати подходила под настроение — грязный, слякотный март. Ветер с дождём, сырость, небо такого же цвета, как подтаявший снег. Выйдя из подъезда, Элиза подумала, что и машину бы не мешало помыть, потому что весь капот и дверцы в брызгах уличной жижи. Да, надо. Но не хотелось. Или хотелось очень умозрительно, но на всё это у неё просто не было сил. А единственное, чего хотелось, — так это лечь в кровать и заснуть…

«Итак, как психолог я знаю, что нет ничего необыкновенного в человеке с депрессией. Человек XXI века с депрессией — это самая обычная штука… и психологи, и психотерапевты скоро будут такими же рядовыми специалистами, как врачи, учителя и продавцы в магазинах. Впрочем, нет… продавцов скоро не будет. Их заменят электронные терминалы. Всё делается для упрощения жизни… упрощения… А что подразумевается под этим словом? Облегчение жизни? Да нет… именно упрощение. Всего. Чувств, мозгов… В музей даже нормально не сходишь… сплошные концептуалисты везде. Выжимают из своего творческого потенциала последние капли оригинальности… им тоже скучно. Поэтому искусство умирает. От скуки… во имя чего ему жить? Человечество на пороге экзистенциального кризиса похлеще чем в послевоенные годы… Боже, о чём я думаю?»

Элиза испугалась этой цепочки рассуждений в своей голове, потому что едва не проехала на красный свет. Она совсем как старая бабка… ужас какой!

Когда Элиза приехала на работу в клинический центр, Мария, её первая пациентка на сегодня, уже ждала перед кабинетом. Элизе показалось, что та как будто бы немного прибавила в весе за то время, что они не виделись, и это воодушевляло.

— Здравствуйте, вы сегодня раньше обычного. — Элиза приветливо улыбнулась. — Мы начнём в десять, как запланировано.

— Да, конечно… — Мария встала, как всегда делала в её присутствии. Элизу немного смущала и раздражала такая манера приветствия как способ выразить почтение.

Мария страдала нервной анорексией. 23-летнюю фигуристку направили на психотерапию после курса стационарного лечения. Впервые девушка попала в больницу с весом в 37 килограммов, сильнейшим физическим и психическим истощением. К Элизе она пришла после месяца, проведённого в клинике, набрав вес до 44 килограммов на препаратах, и до сих пор оставалась под наблюдением у психиатра. Элиза диагностировала у девушки тревожную депрессию, дисморфофобию, обсессивно-компульсивное расстройство и низкую самооценку. Она сразу же решила, что прогноз будет негативным, а терапия — долгой и трудной. Элиза не любила брать пациентов с нарушениями пищевого поведения — так же, как алкоголиков и наркоманов. Почти всех их объединяла принудительность в лечении и глубокая инфантильность. Элиза быстро сделала вывод, что причиной возникновения заболевания у Марии стал неестественный и изнуряющий образ жизни.

«Нас взвешивают как куриц перед началом сезона. Я начала бояться еды, потому что, как мне казалось, набирала вес будто из воздуха. Я понимаю, что моя масса тела изначально была недостаточной, поэтому организм стремился восполнить дефицит. Я не хотела худеть специально. Я просто потеряла контроль…»

Элиза налила себе кофе из аппарата и уточнила своё расписание у администратора. Оказалось, что двое клиентов не смогут прийти по причине болезни, так что сегодня у неё будет всего три человека.

— Ничего, весеннее обострение ещё не вступило в силу, — улыбнулась Майя, заметив её разочарованное выражение лица. — Отдохнёшь сегодня.

Элиза машинально кивнула и прошла в свой кабинет.

Вторая чашка кофе за два часа. Причём кофе из кофейного аппарата в коридоре был невкусным, но она всё равно его покупала каждое утро, это было что-то вроде ритуала, чтобы настроиться на работу. Хотя она никогда его не допивала.

Три человека… И что ей делать оставшееся время? Последний из них, как назло, был записан на восемь вечера, а значит, домой не уйдёшь. Элиза просмотрела папки с личными делами в своей картотеке и пришла к выводу, что за последние три месяца у неё совсем не было серьёзных, интересных случаев. За исключением Марии, в основном клиентами были страдающие от скуки состоятельные домохозяйки, одна молодая мамочка с депрессией, две любовных зависимости, один гомосексуал, который сам не знал, зачем к ней ходил, потому что на фоне остальных у него, в общем и целом, всё было нормально; одинокая, страдающая алкоголизмом медсестра и всё в таком духе.

— Мне кажется, или вы прибавили немного в весе? — поинтересовалась она у Марии, когда они начали консультацию.

Девушка как будто бы смутилась от этого вопроса.

— Да… два килограмма. В моём случае это заметно.

— Замечательно выглядите!

— Спасибо… — В её голосе (или это ей показалось?) Элиза не услышала радости.

Они затронули тему возвращения в спорт. До болезни у Марии были блестящие результаты, и основной причиной, по которой девушка согласилась на лечение, стала невозможность участвовать в соревнованиях.

«Мне надо набрать ещё три килограмма, и тогда я смогу возобновить тренировки!» — уверенно заявила она, поёрзав в кресле. У неё была привычка прятать ладони, присаживаясь на них, и кусать губы, из-за чего к тем приливала кровь, и они казались более полными и яркими, усиливая контраст с бледным, сухим лицом.

— Мне кажется, вы немного торопитесь, Мария… — осторожно заметила Элиза. — С возвращением. Я понимаю ваше желание поскорее вернуться в строй, но необходимо учитывать свои возможности. И физическое состояние особенно.

Элиза считала, что именно изнуряющий режим стал основной причиной болезни, и если Мария решит вернуться в спорт сейчас, то вся работа пойдёт насмарку.

Несколько раз во время сеанса она ловила себя на том, что выпадает из реальности и перестаёт слушать. К счастью, Мария не замечала её остекленевшего взгляда, потому что почти всегда смотрела в пол или на носки своих туфель. Элиза знала, что та очень стыдится своего положения.

— Я больше не повторю прошлых ошибок. Если сменить тренера… Галина давила на меня слишком сильно… но я могу выйти на новый уровень. Я уже чувствую себя намного лучше…

«Не чувствуешь…» — мысленно отметила Элиза.

— Я вполне могу начать потихоньку выходить на лёд… хотя бы пару часов в неделю…

«Не можешь…»

Когда Мария уходила, Элизу неожиданно посетила мысль:

«Да, фигурное катание — суровый вид спорта. Но не все фигуристки заболевают анорексией. И не все балерины. И те, кто сталкивается с этим, вообще не обязательно вынуждены себя ограничивать в еде… С чего я взяла, что причина в спорте? Мария счастлива на льду и несчастлива в больничной палате и в моём кабинете… Что, если всё, что она делает, все её старания связаны не с реальным выздоровлением, а просто с желанием быстрее вернуться на лед?»

Проводив Марию, Элиза залезла в интернет, чтобы посмотреть ближайшие конференции по психологии. Она упорно изучала анонсы мероприятий, несмотря на то, что идти ей никуда не хотелось. В её профессии необходимо постоянно держать руку на пульсе, куда-то двигаться, развиваться. Она просто следует правилам игры под названием «Успешная жизнь и карьера».

Девушка переписала пару мероприятий в свой электронный блокнот и некоторое время просто сидела в кресле, смотря перед собой в одну точку. У неё уже выписан список профессиональной и художественной литературы для прочтения, список фильмов, которые надо бы посмотреть, статей, которые следует прочитать.

Но ничего этого она делать не хотела.

А ведь она сознательно выбирала психологию, с отличием окончила институт, поступила в аспирантуру… правда, её не закончила, потому что начала работать. Повышение квалификации, десятки часов личной терапии и супервизии. Первые два года она просто летала на работе! Каждый клиентский случай казался целой вселенной, бесконечной в её изучении, удивительной, непостижимой… Она ценила каждого, кто приходил к ней, стремилась помочь. А что сейчас? Сейчас она не чувствует никаких эмоций. Это просто люди с проблемами, которым в лучшем случае можно посочувствовать, а в худшем — они тебя раздражают. Неужели это и есть профессиональное выгорание?

А ещё дома её ждёт куча неглаженного белья, пыль, немытые полы, гора зимних вещей, которые пора укладывать на антресоли… Всё это — обычная жизнь, её бытовая сторона… и нет в этом ничего ужасного. Однако сегодня она вновь вернётся домой и… ничего не будет делать.

Выйдя из кабинета возле стойки ресепшен, она увидела человека, с которым сталкиваться хотелось меньше всего.

Эдуард Рихтер — врач-психиатр, психоаналитик, её коллега по факту, а по сути — бесконечное болезненное напоминание о собственной несостоятельности.

Можно начать с того, что Эдуард был высоким атлетичным блондином чуть за сорок, который к своей привлекательной внешности, подходившей больше актеру, чем врачу, имел обширную практику, приносившую приличный доход, признание в профессиональном сообществе, неизменный успех у женщин и прочее, о чём Элиза могла только мечтать. Ну, кроме успеха у женщин, пожалуй.

— Едете в отпуск, Эдуард? — Майя стояла, опёршись своей массивной грудью на стойку, и улыбалась. — Куда на этот раз?

— В Мексику! Канкун… — донёсся до Элизы его всегда бодрый голос. — Все мои ребята в курсе… но если вдруг возникнет форс-мажорная ситуация… Что-то случится… что-то из ряда вон… Ну, ты знаешь, как у нас это бывает… Кому-то понадобится моя незамедлительная помощь… — Он сделал паузу. — Ради бога, всё равно не звоните мне! Я отключаю телефон и отвечаю только на СМС раз в день! Никаких исключений! Меня нет, понимаешь? Я в отпуске!

Майя хихикнула, а Элиза вздохнула. К чёрту деньги и статус, но ведь это подлинный талант — научиться жить в кайф! Не прибегая к помощи союзников в виде бокала шардоне по вечерам или антидепрессантов.

— Здравствуйте, Элиза! — Он помахал ей рукой в знак приветствия. — Свободное окошко?

— Ну да… — Она с улыбкой пожала плечами, вся сразу как-то сжимаясь. В присутствии Эдуарда она моментально начинала чувствовать какое-то смущение, скованность и неловкость. Как будто что-то не так с ней, и он это видит прекрасно.

— Эх, завидую… у меня так почти никогда не бывает… — Он вздохнул, кажется, совершенно притворно.

Элиза сжала зубы. Это была издёвка? Намёк на то, что у неё мало клиентов? Ну разумеется, её расписание не забито с утра до вечера, но вряд ли господин Рихтер этому завидует!

— Хорошего отпуска! — вежливо ответила девушка.

— Спасибо огромное! — Он улыбнулся во все свои тридцать два безупречно отбеленных зуба. — Я привезу вам кокос!

— Да… наверняка поедет с какой-нибудь длинноногой красоткой… — с тяжёлым вздохом протянула Майя, провожая доктора Рихтера взглядом. — Повезёт кому-то.

— Всё же на людей производит магическое впечатление это волшебное слово — «доктор»… — заметила Элиза. — Не знаю, насколько он действительно хороший специалист, но он точно умеет себя продавать.

— У него куча клиентов, конечно он хорош! — возразила девушка.

— И все они как на подбор: бизнесмены, знаменитости и прочая богема… ты заметила, что все они как-то уж очень тяготеют именно к психоанализу? А что… ходишь годами, платишь деньги за то, чтобы кто-то слушал твои фантазии… и никому не важно, будет ли у всего этого какой-то результат.

Последняя фраза эхом отозвалась у неё в голове.

«Будет ли у всего этого какой-то результат?»

Глава 2

Юрий распахнул входную дверь, в которую настойчиво звонили, а пока он спускался со второго этажа, уже начали и стучать кулаком.

— Привет. — Артур, его агент, стоял на пороге, прижимая к груди свой портфель с ноутбуком. — А я к тебе.

— Догадался, что не к соседям… — хмыкнул мужчина, пропуская его внутрь дома. — А позвонить на мобильный нельзя было? Обязательно ломиться? Разве мы не договаривались встретиться в аэропорту?

— Да, но… — Артур запнулся и несколько виновато посмотрел на него. — Мне звонила Маша, и… я подумал… э-э… может быть, мне заехать пораньше…

— Ага, проверить, жив ли старина Мерцалов или уже болтается в петле… — Юра рассмеялся, похлопал помощника по плечу и прошёл на кухню, крикнув оттуда: — Кофе будешь? Я недавно встал… не успел позавтракать. Работал. Написал кое-что! — Он поставил перед Артуром банку с кофе.

— Чуть позже. Я хотел узнать, как ты себя чувствуешь. У нас два концерта.

— Да, а я только что расстался с девушкой, и ты боишься, не сорвёт ли мне на этой почве крышу? — Он улыбнулся и взял свою чашку с кофе. — О, гляди-ка! Мари забыла свою кружку! Может быть, она за ней вернётся? Хм… или, может быть, она оставила её специально? Как думаешь? В любом случае это всего лишь кружка! Выпью из неё кофе! Кстати, это было очень мило с её стороны — позвонить тебе. Но, как ни странно, я в порядке. Раздосадован немного… но ведь у меня есть работа! Много работы. Я держу себя в руках, Артур. У меня есть отличное, проверенное временем лекарство. Знаешь, что это? Это работа! Это сублимация! А знаешь, что это самый здоровый защитный механизм нашей психики? Меня бросила женщина, которую я сильно любил, а я взял и написал по этому поводу музыку! Разве не здорово?

Артур пристально смотрел на него. Юра подумал, что это очень трогательно — то, как он заботится о благополучии друга. Хотя дело тут, пожалуй, в другом. Артур опасается, что он уйдёт в депрессняк, откажется выступать… они потеряют деньги… пресса будет писать чёрт-те что… Артуру, конечно, есть чего опасаться. В прошлом такое уже случалось. И Мари его накрутила. Ах, Мари… каких последствий ты ждёшь?

— Ты выдающийся музыкант. — Артур облокотился на столешницу. Он говорил очень проникновенным голосом, который никак не вязался с его немного нелепой внешностью добродушного рыжего увальня, веснушками, брюшком и странными галстуками, которые никогда не подходили под рубашку и костюм. — Творческий человек. Таким людям по жизни свойственно… ну как бы принимать многое близко к сердцу.

— Точно. — Юра серьёзно кивнул и отхлебнул кофе. — Мы, творческие люди, жить не можем без драмы.

— Вот именно.

— Но только знаешь: ни одна женщина не стоит той драмы, которую я собираюсь сыграть сегодня вечером. Идём, ты должен это услышать! — Он с грохотом поставил чашку и потащил Артура в гостиную.

— Помнишь «Богемскую рапсодию» Меркьюри? Гениальная вещь, правда? Вчера слушал её, и она открылась мне совершенно с другой стороны… — Мерцалов сел за большой чёрный рояль, стоявший прямо по центру огромной комнаты, и коснулся рукой клавиш, на миг закрыв глаза. — Я знаю… я очень далёк от рока или поп-музыки. Современный композитор уже не может просто играть великую классику, правда? Но что значит «классическая музыка»? Чем вдохновлялись великие композиторы? Моцарт? Бетховен? Рахманинов? Современностью… искусство всегда должно быть современным… только тогда у него есть шанс остаться в веках.

Артур присел на диван, и Юра заиграл.

Когда он закончил, Артур некоторое время сидел молча. Юра захлопнул крышку рояля. В комнате повисла тишина.

— Ты гений… — тихо произнёс мужчина. — Это фантастика… у меня нет слов. Когда ты это написал?

— Сегодня ночью.

— Сегодня ночью?!

Юра широко улыбнулся и встал, сунув руки в карманы брюк.

— Теперь ты видишь, что я в отличной форме, друг! Нас ждут великие дела!

***

Сидевший напротив Элизы немолодой лысый мужчина в поношенном костюме равнодушно смотрел в окно и говорил, не глядя на неё:

— Хорошо быть ребёнком. Для счастья тебе надо так мало. Ты ждёшь новогодних каникул, Пасхи, дня рождения… потом летних каникул. Мечтаешь об игрушке. Помню, для меня вершиной счастья был момент, кода отец подарил мне железную дорогу… Знаете, мне кажется, я за всю жизнь больше не испытывал таких сильных эмоций.

— Что вы сейчас чувствуете, когда рассказываете об этом?

— Ничего. Я ничего не чувствую. Мне кажется, все наши чувства фальшивы. Все стремления, все амбиции… это так смехотворно. Но это ужасно, когда ничего не ждёшь и ничего не хочешь. Я… я страдаю от отсутствия страдания по этому поводу! Мне кажется, я стал обыкновенной биоматерией, высокоразвитым червём…

— Александр, к сожалению, наше время вышло, — прервала его на полуслове Элиза, понимая, что это непрофессионально.

Ей хотелось сказать ему абсолютно искренне: «Я вас понимаю! Правда!»

Элиза проводила клиента до стойки администратора, где тот оплатил консультацию, и пошла за очередной порцией кофе.

— На сегодня всё?

— К счастью… — улыбнулась она Майе.

— Какие планы на выходные?

«Я просто буду оставаться биоматериалом в своей квартире…»

— Не знаю, может съезжу к родителям.

— Хорошо отдохнуть!

— И тебе.

Она попрощалась и поехала домой.

Вся её жизнь — это притворство. Попытка вписаться в систему норм.

Но что произошло? Ведь в её жизни ничего не изменилось. Почему мир, словно чёрно-белое кино, стал выхолощенным и искусственным? Она словно сидит в кинотеатре и наблюдает это очень… очень плохое и скучное кино. Но в отличие от кинозала, у неё нет возможности встать и выйти, выбрать другой фильм, например. Она — это просто она и её жизнь.

А ведь если подумать, она всегда так жила. Правда, раньше у неё был Даня…

При мысли о Даниле у Элизы внезапно перехватило дыхание, к горлу подступил комок. Она была вынуждена свернуть с дороги к тротуару и остановиться. Слёзы градом хлынули из глаз. Элиза уронила голову на руль и разрыдалась. Истерика, впрочем, продолжалась недолго. Успокоившись, девушка с изумлением смотрела на своё покрасневшее лицо в зеркале заднего вида.

Что же с ней происходит? Почему она расплакалась, ведь прошло три года, три!

Элиза машинально попыталась проследить цепочку мыслей, приведших её к слезам. Она подумала о том, что в её жизни всегда всё было примерно одинаково, но раньше рядом с ней был Даня, а теперь его нет… Но ведь так невыносимо плохо ей стало лишь в последние полгода! Чего не хватает? В чём потребность?

Деньги? Работа? Новые отношения? Невероятные путешествия? Чего она хочет?

Элиза прислушивалась к себе и в ответ слышала только тишину. Словно держишь возле уха игрушечную трубку телефона. Пластмасса молчит. Душа, чувства словно зацементировались изнутри.

Дома она попыталась отвлечь себя и заняться делами, но бросила всё на половине. Просто не было сил отмывать плиту и подметать пол. Все эти рутинные домашние дела казались абсурдными, не имеющими никакого смысла. Зачем мыть плиту? Она не приглашает гостей. Никто не видит, что она грязная… Работа — единственная причина, по которой она сама моется, причёсывается и стирает одежду. Чтобы не отпугивать от себя людей в приличном обществе.

Элиза упала на кровать и подтянула к себе ноутбук. Машинально и с безразличием читала заголовки новостей, открывая вкладку за вкладкой, не испытывая ни малейшего интереса к прочитанному. Пробовала посмотреть какой-то фильм, рекомендованный знакомыми, но выключила его уже через двадцать минут. Она ни на чём не могла удерживать внимание дольше этого времени, ей становилось нестерпимо скучно. Почитать книгу? Не хочется… а ведь это вечер пятницы! Она могла бы пойти куда-нибудь развлечься — по примеру Эдика Рихтера… Вот уж кто не сидел дома в выходные! Но ведь ей и этого не хочется. Не хочется никуда идти.

Она так и заснула на кровати, не раздеваясь, рядом с включённым ноутбуком.

***

— Юр, друг, это настоящий прорыв! Это успех! Ты превзошёл сам себя! — Артур захлёбывался восторгом на заднем сидении фургона. — Ты видел, как они сходили с ума? Видел?

Концерты прошли с оглушительным успехом. Мерцалов давно уже не помнил, чтобы вокруг его имени была такая шумиха. Репортёры, фанаты не давали проходу.

— Отдохни как следует, выспись, а в понедельник начнём запись, я уже договорился со студией! — Артур пожал ему руку на прощание. Фургон притормозил рядом с домом.

Юра попрощался с ребятами и, весело насвистывая, направился к дому. Спать? Нет, ни в коем случае… только не сейчас! Он всё ещё слышит мелодию… она говорит с ним, она кричит, и он не может проигнорировать её голос. Он должен продолжить этот диалог! Поэтому сегодня его компания — это шабли и рояль. Бокал белого вина… Юра уже чувствовал голод пальцев, жаждущих прикоснуться к клавишам фортепиано. Он был так погружён в собственные размышления, что не заметил свет в окне своего дома. Он вошёл в дом и, только увидев стоящую на пороге Марию, пришёл в себя.

Как это она сюда попала? Ах да, ведь он не забрал у неё ключи. А она, очевидно, сюда пришла по привычке…

— Привет! — Он как ни в чём не бывало снял ботинки, пальто и прошёл мимо женщины в гостиную, а оттуда в кухню, к холодильнику. Достал оттуда бутылку белого вина.

Сегодня ничто не нарушит его планов.

— Здравствуй. Я ждала тебя.

— Правда? — Он не поворачивался к ней. Бутылка была такой маняще прохладной, что хотелось слизать капельки конденсата со стекла. Юра вытащил пробку и сделал глоток прямо из горла.

Блаженство…

— Я видела трансляцию твоего выступления на ютубе. Когда ты успел написать её? Новую мелодию? Почему я ничего о ней не знала?

Мужчина пожал плечами.

— Наверное, потому что она пришла мне в голову только позавчера. И я написал её за ночь.

— За ночь? — Глаза Марии широко раскрылись от изумления.

— Зачем ты пришла? — Он глубоко вдохнул и улыбнулся. — Надеюсь, чтобы вернуть мне ключи?

— Я беспокоюсь о тебе… мне не понравилось, как мы расстались. И ты… странно себя ведёшь! Не прошло и недели, а ты даёшь два концерта, пишешь новую музыку…

— А ты бы, конечно, хотела, чтобы я бился головой о кафель? — Он усмехнулся. — У меня всё прекрасно!

Маша подошла к нему. Её встревоженное лицо выглядело милым. Юра видел, что она не притворяется. Вот только ему было глубоко плевать…

— У тебя начало фазы… все признаки налицо.

— У меня начало новой жизни для начала. А тебя я не могу понять. Ты хочешь вернуться ко мне?

— Нет, но… — Она не договорила.

Юра схватил её за локоть — бережно, но настойчиво — и потащил в коридор, к двери. Стащил её шапку, шарф, пальто, сложил всё в руки и открыл дверь. Мария в шоке смотрела на него.

— Давай-давай. Топай. Мы наш концерт завершили. Я бы сыграл ему реквием Моцарта.

— У меня здесь остались вещи. Я хочу их забрать! — твёрдо сказала она.

Юра на мгновение задумался.

Вещи? Это серьёзный аргумент. Вещи — это воспоминания. Здесь везде её вещи. Например, та дурацкая кружка. Что с ней сделать? Это ведь его подарок. И много других вещей. Сколько всего их связывает? О, ведь у неё всегда будет повод забыть здесь что-то… а он, он будет натыкаться на частички воспоминаний об их отношениях повсюду. Ему нужно жить дальше и идти вперёд, он уже слишком стар для того, чтобы цепляться за прошлое. Маша растоптала ему душу! А теперь пришла забрать вещи. Вещи! Почему было не забрать их в первый раз? Ей нужен повод, чтобы напомнить о себе? Чтобы прийти и помучить его?

— Я привезу твои вещи завтра. С утра.

— Я хочу забрать их сейчас.

— Уходи…

Мария смотрела на него, и постепенно в её глазах решимость сменялась на страх, неуверенность. Мерцалов улыбался, и её пугала эта улыбка. Улыбка, которую она любила в нём, пожалуй, больше всего на свете. Но сейчас это была улыбка безумца.

— Пожалуйста, завтра. Я буду ждать.

— Конечно. — Он протянул руку и потрепал её по волосам. — А теперь лети, моя пташка… лети… мне ещё нужно поработать. Мне нужно много работать, пока есть вдохновение. Это не шутки, Мари… Артур сказал, что я сделал настоящий прорыв. Сумблимация! Расставание пошло на пользу!

Он с грохотом захлопнул перед её носом дверь.

На улице Мария в нерешительности остановилась, ещё раз оглянулась и достала телефон, чтобы набрать номер Артура. Тот удивился, услышав её голос.

— Ты был с ним два дня. Ты ничего странного не заметил? В его поведении.

— Странного? Да, пожалуй, ничего… Он работал как вол. Полон энергии, это уж точно. Я отправил его домой спать, потому что он не спал целые сутки. А что… — Артур забеспокоился. — Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю… может быть, я просто другого от него ожидала… — Она вздохнула. — Другой реакции. Я думала, он разозлится… а он как-то легко всё… Я долго откладывала, боялась его травмировать. А он теперь ведёт себя так, как будто бы даже рад. Какое-то безумие. Словно мы не прожили вместе пять лет.

В трубке повисла короткая тишина. Артур задумался.

— Мне он тоже показался подозрительно бодрым. Ты же знаешь, как он не любит давать интервью. А тут… его не заткнуть было! Просто словесный фонтан! С одной стороны, я рад, что он не в миноре, с другой…

— С другой — мы оба знаем, что это может означать, — прервала его Мария.

— Знаешь, я позвоню доктору Рихтеру. На всякий случай.

Глава 3

Элизе снилось, что она у родителей, отец почему-то ставит пластинку Роллинг Стоунз (хотя никогда их не слушал), но вместо мелодии из-под тонкой иголочки доносится жуткий скрип и вой. Она выключает проигрыватель, но звук не прекращается… ужасный, въедливый…

Что это такое?

Будильник…

Девушка с трудом разлепила глаза и нашарила на тумбочке телефон. Это не будильник, это звонок!

Увидев время на экране мобильного и рабочий номер Майи, Элиза моментально напряглась. За окном было темно. В семь утра с работы звонят только в особенных случаях. И не для того, чтобы сообщить хорошие новости…

Она даже было подумала не отвечать, но страх и тревога взяли верх, и Элиза нажала на «принять» вызов.

— Алло… привет, Майя! — Сердце застучало сильнее.

— Элиза, здравствуйте… простите, пожалуйста, за ранний звонок! — По официальному тону и голосу девушки она сделала вывод, что рядом находятся посторонние. — Эм… понимаете… возникла небольшая проблема… Вы не могли бы принять клиента? Сегодня в девять часов… Я понимаю, что у вас выходной, но ситуация здесь…

— Майя, что такое? — Она перепугалась. — Объясни, пожалуйста!

— К нам сейчас… обратился клиент… пациент доктора Рихтера… но Эдуард в отпуске, вы знаете… Но нам очень нужно его принять! Естественно, за дополнительную плату, Элиза!

Девушка нахмурилась. Центр психотерапии и клинической психологии, в котором она работала, функционировал 24 часа в сутки и на экстренный случай ночью там всегда оставался дежурный врач-психиатр. Элиза не могла понять, почему сейчас Майя звонила именно ей. Что за срочность такая?

— А что, сегодня его принять больше некому? Лев Николаевич сегодня не на дежурстве?

В трубке повисла пауза.

— Это… не самый обычный клиент, Элиза. Это известный человек! У нас он будет зарегистрирован, естественно, под другим именем… — Майя понизила голос и, очевидно, куда-то отошла. — И он не хочет к нашему психиатру. Я так и не поняла, почему.

— Но почему он не хочет пойти к кому-то, кто сегодня работает? У меня выходной! — сопротивлялась девушка, которой совершенно не хотелось встречаться в восемь утра ни с какой знаменитостью. Этого ещё не хватало!

— Лиза, но он же… по-моему… не в себе. Приезжай, ну пожалуйста! Я звонила Наталье Ивановне и Жанне, но Жанна не подходит к телефону, а Наталья Ивановна…

— Тебя послала, — закончила за неё Элиза. — Ты сказала ему, что приём у нас по предварительной записи?

— Конечно сказала… Но они готовы заплатить двойную ставку за срочность… А у нас больше нет психологов с клинической специализацией, кроме тебя. Ну не могу же я его прогнать… умоляю! Это форс-мажор…

— Хорошо, я приеду.

Она сказала это прежде, чем сама поняла. Тащиться на работу к девяти утра из-за какого-то мажора, который возомнил, что за деньги может получить любого психотерапевта в своё распоряжение?

Ну да. Получается, может.

Как назло, погода на улице был отвратительная (она с каждым днём становилась всё хуже и хуже, словно весна вообще передумала наступать), с неба валил мокрый снег с дождём и ветром; Элиза наступила в глубокую лужу возле доме, промочив ноги, забрызгала грязью юбку, вылезая из машины, и до работы добралась в отвратительном настроении.

Майя встретила её в вестибюле — возле стеклянных дверей. По её взбудораженному виду и тому, как она бросилась ей навстречу, девушка сделала вывод, что та явно считала минуты до её появления.

— Всё, у меня смена в девять заканчивается! Они в комнате для групповых консультаций. О деньгах не беспокойся! Они уже всё оплатили.

— Они? — переспросила Элиза.

— Он и его агент. Или помощник… уж не знаю! Который его привёл.

— А дело? Ты мне дашь? — Элиза указала на картонную папку в руках Майи. — Или с собой увезёшь?

Майя тяжело вздохнула. Передавать и брать личные дела клиентов без разрешения лечащего специалиста строго воспрещалось. Но тут, понятно, был исключительный случай.

— Биполярка. — Администратор протянула ей дело. — Удачи!

Уже поднявшись на нужный этаж, Элиза поняла, что так и не спросила имя человека, с которым ей предстоит встретиться. На папке личного дела она прочитала, очевидно, лишь псевдоним: Александр Петров. Это ей ни о чём не говорило.

В полутёмном вестибюле было темно и прохладно. Первые клиенты приходили в центр не раньше десяти утра, и из посторонних в холле была лишь уборщица, которая мыла полы. Она поздоровалась с Элизой кивком.

Непривычно было видеть стойку администратора пустой. Этот час между восемью и девятью утра казался почти мистическим переходом из одной реальности в другую. Словно пространство в это время очищалось от ненужной информации, обнулялось, готовясь принять в своё поле новых посетителей с их болями, тревогами, историями. И сейчас она грубо вторглась в него, нарушив естественный порядок вещей.

Клиенты подчиняются правилам, установленным центром. А этот человек нарушил эти правила. Это вызывало тревогу. Сильную тревогу.

Элиза посмотрела на кофейный аппарат, но сейчас у неё не было желания пить кофе. Она подошла к двери комнаты групповых консультаций и машинально хотела постучать. Потом опомнилась, дёрнула ручку и зашла внутрь.

Он стоял у окна. Элиза сразу увидела высокую, словно вырезанную из трафарета, тёмную широкоплечую фигуру.

— Здравствуйте! — Он сделал шаг навстречу, словно намеренно выходя из тени зала в просвет от открытой двери. — Вы мой психотерапевт?

На лицо мужчины упал свет, и Элиза ахнула.

— Да… а вы… — Она всё ещё не могла поверить.

— Да, — раздался голос где-то сбоку. Теперь она заметила ещё одного человека — странного вида невысокого, рыжего мужчину в костюме. — Это Юрий Мерцалов.

Юрий Мерцалов.

Музыкант, пианист-виртуоз, композитор, вундеркинд, «Моцарт ХХI», как называли его в прессе. Человек, чьё имя стало знаковым для мировой классической музыки за последние десять лет. Даже Элиза, которая, в общем-то, не смотрела телевизор, ни разу не посещала консерваторию, не интересовалась музыкой в принципе, знала, кто это такой.

Ни один большой концерт не обходился без его участия. Мерцалов писал музыку к фильмам, сериалам, гастролировал за границей, давал сольные концерты, выступал на радио и телевидении и активно занимался благотворительностью.

Ролики с его импровизациями на ютубе собирали сотни тысяч просмотров. Крупнейшие фан-клубы в пяти странах мира, миллионные гонорары за концерты. И вот теперь, двенадцатого марта, в восемь утра, этот человек стоял перед ней в пустом зале для групповых консультаций.

Он одет в белую рубашку, синие джинсы и джинсовую куртку. Густые, тёмные, немного вьющиеся волосы, лёгкая небритость и запах дорогого парфюма, который Элиза ощущала даже на расстоянии.

Да, это Мерцалов.

Она пару раз видела некоторых клиентов Эдуарда среди знаменитостей, но Мерцалова встретила впервые. Элиза была так удивлена, что даже не поздоровалась и пришла в себя только тогда, когда тот поприветствовал её повторно и протянул руку для рукопожатия. Ей показалось, что он как-то странно, немного удивленно смотрел на нее. Словно он встретил знакомую, которая за много лет изменилась.

— Доброе утро! Я хочу сразу принести свои глубочайшие извинения за то, что из-за нас вы вынуждены были приехать на работу в свой выходной день! — У него был мягкий, приятный тембр голоса, но сам темп речи — заметно ускоренный; глаза возбуждённо блестели. — Это всё Артур! Он считает, что мне нужна скорая психиатрическая помощь, потому что я уже вторую ночь не сплю… а я работаю! Разве с вами такого не бывало?

— Мы не знали, что доктор Рихтер в отпуске, — встрял в разговор рыжеволосый мужчина. — Юрий категорически не хотел идти к другому врачу, но у нас критическая ситуация… Мы просто не знаем, куда ещё обратиться… — Он достал из кармана платок и вытер вспотевший лоб. — Я надеюсь на ваше понимание и такт… э-э-э… доктор…

«О нет… только не этот момент… только не называть свою фамилию!»

— Элиза. Можно просто Элиза. Но я должна предупредить, что я совсем не доктор! Если вам нужен специалист с медицинским образованием, то у нас есть прекрасный дежурный психиатр… — сказала она и тут же забеспокоилась: не слишком ли грубо прозвучало это слово — «психиатр»?

— Элиза? Просто Элиза? — воскликнул пианист. — Звучит как «просто Мария»… Просто Мария… когда человек говорит слово «просто», он как будто от чего-то защищается… вам так не кажется? Вы смущены. Удивлены? Я похож на человека, которому нужен психиатр? Но внешность обманчива, правда? Вот вы говорите… «просто Элиза»… и я чувствую, что всё у нас будет совсем не просто…

— Присаживайтесь, пожалуйста, — перебила его Элиза.

Юра присел на стул, но тут же снова вскочил, даже как будто не успев понять, что вообще садился. Он прошёлся по комнате туда-сюда и остановился в задумчивости. Элиза обратила внимание, как его пальцы нервно теребили пуговицы на рубашке. Она поняла, что он потерял мысль и сейчас копается в памяти, пытаясь восстановить цепочку ассоциаций.

Элиза вспомнила о папке в руках. Вообще-то она никогда не изучала дела пациентов в их присутствии, ей это казалось просто невежливым, к тому же она всегда старалась составить своё впечатление. Поэтому сейчас просто положила папку на стул.

— Я бы хотела, чтобы вы рассказали мне, что вас привело.

— Да, Артур, ради бога, давай уже, хватит мять сиськи! — громко воскликнул Юра. — И объясни этой милой леди, ради чего её вытащили из постели с утра пораньше, где она, может быть, даже была не одна.

— Юр, ты мог бы оставить нас наедине на пару минут? — Лицо агента покраснело. Он занервничал ещё больше.

— Я могу вообще пойти домой. Вы меня отпустите? — Он подошёл к Элизе. — Я буду себя хорошо вести. М-м-м… но может быть, вы проведёте быструю первичную диагностику моего восприятия реальности? Задавайте ваши вопросы… мне сорок два года, я музыкант… и… о… — Он с деланным изумлением огляделся. — Э-э-э-э… Что это? Где это я? Какой сегодня день? Сегодня март! И я, как мартовский кот, возбуждён и мешаю по ночам спать соседям… а-ха-ха-ха-ха…

Элиза с волнением и затаённым испугом, смешанным с профессиональным любопытством, наблюдала, как тот громко смеётся и корчит гримасы. В голове почти машинально выстраивался шаблон из диагностических терминов:

«Гиперактивен, возбуждён, речь ускорена… эмоциональная неадекватность… Маниакальная фаза».

— Юрий… простите, как ваше отчество?..

— Андреевич, — ответил за него агент.

— Юрий Андреевич, я могу попросить вас присесть и попробовать немного успокоиться? Если вам сейчас трудно это сделать, то могу пригласить нашего доктора, и он сделает вам укол.

Она рисковала, говоря всё это. Элиза не знала, насколько агрессивной могла быть реакция в ответ. К её облегчению, Мерцалов сначала в недоумении замер, а потом всё-таки перестал смеяться и присел, отвернувшись и уставившись в окно.

«Значит, пока контроль над действиями сохранён… это уже хорошо…»

Артур уже в который раз протёр лоб платком, который в его и так явно влажных ладонях уже превратился в комок чего-то мятого и непонятного.

— У Юрия Андреевича биполярное расстройство. Несколько дней назад у него произошла стрессовая ситуация, и я полагаю…

— Он полагает, что у меня новый сдвиг по фазе. — Мужчина улыбался. — Давайте я объясню. Меня бросила девушка, с которой мы прожили пять лет. Самое смешное, что причина её ухода — моя болезнь. Ну, вы понимаете… это нелегко… жить с психом!

— У тебя была продолжительная ремиссия!

— Она бросила меня и теперь переживает, что я не справлюсь с этим и уйду в психоз! Потрясающе, да? Теперь она таскается ко мне по дурацким предлогам! Это так смешно! Все ожидали истерики, битья посуды и морды… а я так нормально, видите ли, отреагировал! Слишком спокойно! Для психа с биполяркой это явный повод отправить его к психиатру!

— Расскажи, что ты сделал! — повысил голос Артур и повернулся к Элизе.

— Я написал чудесную музыку.

— Музыку? Чёрт… ты собрал Машины вещи, сунул в мусорный бак и поджёг их на заднем дворе! Соседи вызвали пожарных, ты чуть не спалил дом! И это, по-твоему, нормально?!

Повисла короткая пауза. Юрий посмотрел на Элизу, на его губах играла усмешка.

— А что такого… вот если бы я поджёг её саму, я бы понял твоё беспокойство. Но ей-богу, что мне было делать с её вещами, если она ушла? Применить очищающую силу огня!

— Ты не спишь вторые сутки, ты ни черта не жрёшь, работаешь, как сумасшедший, и едва не устраиваешь пожар. Ты же прекрасно знаешь, что это такое!

— Вы принимаете лекарства? — уточнила Элиза, профессионально щёлкнув ручкой и готовясь записывать. — Какие?

Мужчина приподнял брови. Он окинул её снисходительным взглядом.

— Ни хера он не принимает… — пробормотал Артур. — Он считает себя выше этого! Мы за этим к вам и пришли.

— Вы хотите, чтобы я выписала вам рецепт? — растерялась Элиза. — Но я не врач. У меня нет таких полномочий!

Артур взглянул на неё и как будто бы смутился.

— Нет, лекарства все есть… Я бы хотел, чтобы вы уговорили его… объяснили ему, почему нужно принимать их! Сказали ему, что у него обострение… Понимаете, он не верит, что ему нужна помощь… Вы скажите ему как профессионал… поговорите с ним! Ему надо с кем-нибудь поговорить!

Теперь Элиза окончательно растерялась. Её просят… уговорить что-то делать? Ради этого её выдернули из дома в восемь утра? Девушка посмотрела на Артура и постаралась вложить в свой взгляд всё возмущение. За кого они её принимают? Она дипломированный психотерапевт и не занимается такими глупостями, в самом деле!

— Уговорить? — Она придала голосу жёсткость. — Я полагаю, в вашем случае в этом нет необходимости. Есть диагноз, и вы понимаете всю серьезность ситуации. Я не лечащий врач господина Мерцалова и вижу его в первый раз в жизни. Я не имею права уговаривать его делать что-либо!

Она разозлилась. Кажется, Юрий Мерцалов — зазвездившийся, капризный истерик, стремящийся привлечь к себе внимание. Она уже знала такие примеры. Иметь «диагноз» в творческой, богемной среде давно стало модным. Знаменитости кичились своими психологическими проблемами. Эдуард не раз рассказывал, что такой клиент на самом деле не желал исцеления, он хотел оставаться жертвой болезни, драматическим персонажем, чья личность окутана ореолом трагизма.

— У нас концерты! Мы не можем рисковать и ждать две недели, пока вернётся доктор Рихтер… Юра, если ты считаешь, что нашёл способ справляться с болезнью без лекарств, что ж, я рад за тебя! Но мне нужны гарантии! Гарантии, что концерт не будет сорван из-за того, что ты снимешь штаны и покажешь зад со сцены… или ещё что-то в этом духе… — в отчаянии воскликнул Артур и топнул ногой. — Гарантии, которые дадут таблетки! Две недели! Потом делай, что хочешь! Хоть обмазывайся золой!

— Кажется, ему тоже нужны успокоительные, — притворно вздохнул Юра. — Ладно. Только не надо так переживать. Я хочу поговорить с вами наедине.

Элиза не сразу поняла, что последняя фраза была адресована ей. Они вдвоём вышли и прошли в одну из соседних комнат, где располагался медицинский кабинет. Днём здесь на всякий случай дежурила медсестра, теперь же Элиза чувствовала себя преступницей, беря ключ из шкафчика администратора, отпирая дверь и проходя в тёмное, пахнувшее специфическими лекарствами помещение. Она зажгла лампу и постаралась встать так, чтобы быть поближе к двери. Юрий как будто бы успокоился и с любопытством разглядывал помещение.

— Я вас ни разу у нас не встречала… — не выдержала Элиза. — В какое время вы приходите к Эдуарду?

Мужчина прошёлся по кабинету, сунув руки в карманы.

— Я не прихожу. Доктор Рихтер приезжает ко мне домой. Если требуется.

Домой? Эдуард выезжает на дом к пациенту? Вот это новость… разве это не является нарушением психоаналитической этики?

Вопросов было больше, чем ответов. Если только Эдуард не ведёт какую-то тайную, двойную жизнь с двойной моралью… Она бы не удивилась. Нельзя быть таким успешным и ни разу не сыграть краплёными картами.

— Так с вами всё в порядке? — улыбнулась Элиза.

— В порядке? Конечно, нет! Но лекарства мне не помогли. Они лечат симптомы. И вызывают химическую зависимость, импотенцию и иногда запор и диарею…

— Знаете… — Элиза вздохнула. — Современная медицина не стоит на месте… есть препараты нового поколения…

— Знаете, я пил Прозак с апельсиновым соком на завтрак, когда вы ещё под стол пешком ходили! — Мерцалов подошёл к стеклянному шкафу с лекарствами и постучал пальцем по стеклу. — Хотите результата? Дайте мне «галоперидолу»! Дёшево и сердито! Я похож на идиота?

— Нет… — Элиза растерялась. Она не успевала проследить за ходом мыслей.

— Я не вчера родился. С тех пор, как на мне появился этот стигмат, я перепробовал все известные способы лечения! Начиная от медикаментов и психотерапии и заканчивая, мать его, безглютеновой диетой!

— И что вам помогало лучше всего? — не удержалась она.

Мужчина замер, а потом посмотрел на неё и ухмыльнулся.

— Джин-тоник с долькой лимона.

— Я не могу заставить вас принимать лекарства. Но если у вас такой опыт, вы должны понимать последствия… Если приступ не купировать на ранней стадии, пока фаза не вступила в силу, в дальнейшем могут потребоваться серьёзные… меры.

Он стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на неё. Элиза была готова признать поражение.

«Пусть дожидается Эдуарда… и тот сам разбирается со своим пациентом…»

— Вы давно работаете психологом?

Она хотела сказать «давно». Ведь в этом вопросе был подтекст. Он пытается обесценить её работу? Показать, что она наивная дурочка?

— Шесть лет.

Мужчина сел на кушетку.

— Я не спал двое суток. Артур переживает. А вы мне нравитесь. Просто дайте мне что-нибудь, чтобы я поспал. Дайте мне сильного успокоительного… У вас есть Диазепам? Вы умеете делать уколы?

— Умею.

— И закончим на этом. — Он закатал рукав рубашки. — Но только не обижайтесь, если я обосрусь у вас на кушетке… И прежде чем я отключусь… — Мерцалов смотрел, как Элиза отмеряет нужную дозу, закатывает рукав его рубашки и осторожно вводит иглу под кожу. — Я хотел, чтобы вы знали… у вас очень красивые глаза.

Девушка невольно вспыхнула, но руку со шприцем смогла удержать ровно. Она подумала, что ей очень нравится запах его парфюма. И вообще она никогда не была так близко к кому-то, кого бы считали особенным. Особенным не из-за психиатрического диагноза. И вот этот человек говорит ей, что у неё красивые глаза?

— Красивые, но очень грустные. Вы замужем? — Он посмотрел на её руку, придерживающую его плечо. — Кольца нет. Но его не все носят… почему мне кажется, что вы не замужем?

Элиза строго посмотрела на него. Ей захотелось соврать. Сказать, что она замужем и у неё двое чудесных детей.

— Потому что у меня грустные глаза?

— Если бы я пригласил вас на свидание, вы бы решили, что это признак психоза?

— Да. — Элиза отложила шприц и поправила ему рукав. — Вы проспите часов шесть, не меньше. Действовать начнёт примерно через десять минут.

— Вы очень добры и очень милы. — Он спрыгнул с кушетки. — Я укололся только ради вас. Артур знает меня, и он прав: я не могу отказать женщине. Особенно незамужней.

— Не сомневаюсь, что вам они тоже редко отказывают… — пробормотала Элиза, убирая лекарство в шкаф. — Вы можете, кстати, написать доктору Рихтеру на электронную почту. На звонки и сообщения он не отвечает, но почту читает.

— Нет, что вы, я не хочу нарушать его право на заслуженный отдых. У вас адски тяжёлая работа, и я вам сочувствую…

«Да, а моё право на заслуженный сон в субботу никого не волнует…»

— Спасибо вам, что проявили терпение… и уделили время… поэтому я так люблю незамужних… у них всегда есть время…

Фраза оборвалась, и Элиза услышала тихий стук падающего тела. Обернувшись, она увидела, что тот спит на кушетке, уткнувшись лицом вниз.

Элиза приоткрыла дверь и выглянула в коридор, где своего подопечного поджидал агент.

— Э… мне тут ваша помощь нужна!

***

Элиза приехала домой и, раздражённо расшвыривая вещи, подошла к зеркалу.

Красивые глаза? У неё красивые глаза? Обыкновенные глаза. Тёмно-серые. Немного узковатые. Или это лицо опухает…

Мерцалов остался спать в кабинете, под бдительным оком своего агента, и Элиза без всяких угрызений совести поехала домой.

Глядя на то, как Артур заботливо укрывает музыканта пледиком, подсовывает ему под голову подушку и звонит кому-то, чтобы перестроить под спящего расписание дня, девушка ещё раз убедилась в том, что если человек богат и известен, даже с диагнозом «шизофрения» его жизнь будет лучше, чем у некоторых здоровых людей.

Вот взять, к примеру, её. Что есть её жизнь? Ей тридцать, у неё нет ни мужа, ни детей, нет даже домашних животных, потому что ей лень за ними ухаживать, друзей с некоторых пор тоже убавилось. Друзьям нужно уделять время, эмоции, дружить для большинства — это приятно и весело проводить время. А она давно уже не ищет развлечений. В работе она тоже не бог весть каких успехов достигла. Не хуже и не лучше десятка других психологов.

Родные… родители никогда не понимали её проблем, они люди простые и практичные, никогда не знавшие ни депрессий, ни сомнений, ни каких-то там личностных кризисов. Счастье в их представлении — это уютный дом, вкусная еда, любимые сериалы по вечерам и отпуск на море. Может быть, так оно и надо. Элизе было просто неудобно жаловаться им на своё состояние, ведь ответ будет только один: и чего тебе надо? Молодая, здоровая, работа есть. Престижная! Живи и радуйся.

И Элизе становилось стыдно. Стыдно за то, что не получается радоваться. Что она как пустой цветочный горшок… чувствует себя бессмысленным без содержания. Хотя горшок ничего не может чувствовать… Но кто станет покупать цветочный горшок просто так. Он сделан, чтобы растить в нём цветы. Цветы призвания… смысла…

Данил её понимал. Он всегда её понимал. Но его больше нет, и с этим ничего не поделать.

Есть, конечно, Костик…

Подумав о брате, Элиза устыдилась. А ведь ему намного тяжелее, чем ей. Её родители не понимают, но хотя бы принимают такой, какая она есть… А Костя…

Девушка оглядела свою квартирку. Свою маленькую, неказистую квартирку. Грязные окна, облупившаяся на ванне краска, уже местами пожелтевшие обои. А ещё постоянно чувствовался отдалённый запах свежей рыбы.

Элиза включила ноутбук и залезла на ютуб. Ввела в поисковике «Юрий Мерцалов», и ей выскочило несколько десятков страниц с видео. Большая часть из них — с концертов и шоу. Элиза открыла одно видео — это оказался какой-то рождественский концерт. Мерцалов сидел за огромным роялем, одетый в белоснежный костюм; на манжетах переливались, словно крупные бриллианты, запонки. Камера показала лицо крупным планом — глаза закрыты, губы чуть шевелятся, словно музыкант молится. Пальцы касаются клавиш…

Элиза узнала «Лунную сонату» Бетховена. Потом была ещё какая-то знакомая ей композиция — кажется, что-то из Моцарта. Он играл одну мелодию за другой, и Элиза, которая никогда не досматривала концертные ролики до конца, не отрывалась от видео все тридцать минут выступления.

Мерцалов играл божественно легко. Казалось, он не прикладывал ни малейших усилий, вообще не следил за нотами и уносился мыслями куда-то совсем далеко. Густые тёмные волосы красивыми колечками завивались возле шеи, придавая торжественному образу романтичный вид. Его нельзя было назвать таким уж красивым, но внешность у музыканта была очень приятной, а талант только добавлял ей привлекательности.

«Неужели я сегодня видела его живьём и так близко?»

Элиза открыла следующее видео. Там Мерцалов был гостем какого-то шоу.

— Ваш отец был музыкантом? Это он привил вам любовь к музыке?

— Да, он был учителем музыки в школе. Я бы сказал, не привил, а вдолбил любовь… Когда я делал ошибку, он бил меня головой о пианино, чтобы я лучше запоминал.

Ведущий захлопал глазами, а Юрий расхохотался, и за ним через мгновение последовал весь зал.

— Вы шутите, да?

— Наполовину. Но правда в том, что музыка давалась мне не так легко, как кажется…

«Что бы ты выбрала: иметь настоящий дар и известность, но быть неизлечимо больной или оставаться здоровой посредственностью?» — мысленно спросила себя Элиза.

Глупость. Юрий Мерцалов никогда не делал такого выбора.

Глава 4

Всё воскресенье Элиза провалялась в кровати, смотря сериалы. В понедельник, выходя на работу, она чувствовала себя ещё более усталой, чем в пятницу. К счастью, после обеда у неё не было клиентов, и девушка сказала Майе, что плохо себя чувствует и поедет домой.

На улице опять пошёл мокрый снег, и Элиза остановилась под козырьком крыши, чтобы ответить на зазвонивший в кармане телефон:

— В воскресенье у матери день рождения, меня в городе не будет, я хочу передать подарок через тебя…

— Костя, когда ты научишься здороваться по телефону? — отчитала брата Элиза.

— Здравия желаю, ваше благородие! — гнусаво пропел тот. — Ну так чего? Заедешь за ним?

— Ты можешь сам приехать и поздравить её.

— Меня не приглашали.

Элиза глубоко вздохнула. Нет, оказывается, злиться она ещё вполне может.

— Я тебе не почтовый голубь и не посыльный. Не хочешь её поздравлять — не поздравляй. А если хочешь — не ищи дурацких отговорок!

— Лизка, ты почтовый психолог. Не будь врединой.

— Я вообще не знаю, поеду ли сама… — Неожиданно она увидела выходящего из припаркованной машины мужчину и едва не выронила телефон. — Я перезвоню…

Это был Юрий Мерцалов. Трудно не узнать его высокую, широкоплечую фигуру в белом пальто, которое смотрелось поистине вызывающе на фоне грязных луж автомобильной стоянки. Сначала Элиза подумала, что пианист пришёл на приём к другому врачу-психиатру, и только когда он подошёл и поздоровался с ней, назвав по имени, она поняла, что это происходит по-настоящему.

— А я как раз к вам! Проезжал мимо и решил заехать… хотел поблагодарить, а ещё я подумал над вашими словами о том, что мне нужно лечение.

— Э… — Она как-то совсем не была готова к этой встрече и растерялась. — Спасибо. Рада это слышать.

— Вы, я вижу, рациональны и скептически настроены. Мне это нравится. Я редко встречаю людей, которые в моём присутствии ведут себя как обычно. Без вот этого… — Он скорчил рожу и развёл руками. — Буэ-э… Просто как будто бы я обыкновенный человек.

Элиза оглядела его с головы до ног. Это белое пальто выглядело настолько неуместным, что казалось, надевший его человек совершенно не замечает погодное безобразие вокруг. Или ему всё равно. Может быть, у него десять таких пальто?

— Как вы себя чувствуете?

— Я? — Он рассмеялся. — Превосходно! Превосходно! Но в наше время… чувствовать себя превосходно… это, ну… не совсем нормально. Но мне кажется, что вы себя чувствуете неважно. У меня, знаете, чутьё на эти вещи.

Элиза вскинула на него глаза. От слов мужчины ей стало не по себе.

— Юрий Андреевич, так вы начали принимать лекарства?

— Нет, но я готов попробовать, если вы перестанете звать меня «Андреевичем» и позволите… попробовать мне…

— Что?

— Помочь вам.

— Мне помочь?

— Я редко ошибаюсь в людях. И я вижу ваши глаза, которые буквально кричат о помощи! — Он взял её руку своей рукой в кожаной перчатке и сжал. — Эти ваши глаза меня преследуют по ночам! Скажете, что я ошибаюсь и у вас всё хорошо?

Элиза не на шутку перепугалась. Она не знала, что ответить, и просто смотрела на него, хлопая глазами, как дурочка. За шесть лет практики у неё были разные клиенты, но ни один из них не подкарауливал её и не подходил к ней на улице. Тем более с такими словами…

— Я уже записался к вам на приём завтра в шесть вечера. Я приду. Обязательно! В карте есть мой телефон. — Мерцалов развернулся и бегом направился обратно к машине, разбрызгивая грязь, которая оседала на светлом кашемире. Всё произошло так быстро, что Элиза даже не успела ничего сказать ему в ответ. Не успела придумать никакой отговорки…

К её безумному облегчению, на следующий день в назначенное время музыкант не пришёл. И как назло, именно сегодня у неё была встреча с Марией. Девушка пришла на приём в подавленном настроении и расплакалась сразу же, как села в кресло напротив.

— Моей карьере пришёл конец. Был разговор… мы с родителями встречались с президентом сборной. И Галина… Мне ясно дали понять, что в лучшем случае я смогу выступать в шоу, но соревнований в моей жизни больше не будет… Галина отказалась меня тренировать. Папа с мамой её поддержали. Никто больше не хочет видеть меня на льду…

Элиза тяжело вздохнула.

— Мария, сейчас вам это кажется катастрофой, но ведь вы действительно не готовы изнурять себя тренировками и режимом. Это может привести к ухудшению состояния.

Фигуристка подняла лицо и пристально, как-то неожиданно жёстко посмотрела на неё. Из-за худобы её лицо казалось старше и как будто злее. Элиза впервые обратила внимание на то, что у этой девочки очень пронзительный, суровый взгляд. Мария вся как-то подобралась и напряглась.

— Фигурное катание — это вся моя жизнь! Ради него я пожертвовала всем: своим здоровьем… учёбой, семьёй. Я принесла этой стране две золотых медали!

— Мария, жизнь — это не только спорт! — Элиза начала чувствовать раздражение. — И ваша жизнь не состоит… не должна состоять только из этого! Вы заболели, потому что отдали в эту работу сил больше, чем у вас имелось изначально. Вы сможете поправиться, когда научитесь находить счастье и смысл в чём-то, кроме работы!

Мария некоторое время молчала, а потом тихо произнесла:

— Вы когда-нибудь любили что-то делать настолько, что не боялись даже умереть ради этого? Что-то такое, что бы делало вас абсолютно счастливой? Вы чему-то отдавались со страстью?

— До такой степени, чтобы заболеть? Нет. — Элиза устало отвела взгляд. — Не думаю, что хотела бы этого.

Мария замолчала. В этот момент Элиза поняла, что хрупкий контакт, доверие, которых ей с трудом удалось достигнуть во взаимодействии с Марией, потеряны. А самое ужасное, что ей было всё равно. Она могла бы сейчас призвать весь свой профессионализм, принять чувства и переживания этой девушки, а не убеждать и доказывать что-либо. Но она не стала. Мария с её подростковыми капризами и инфантилизмом её почти раздражала.

После ухода девушки, успокоившись и выпив кофе, Элиза устыдилась своего поведения. Разве это вина клиентки, что она поддалась иллюзиям и пошла на поводу у плохого настроения? Тем более Мария такая хрупкая… было так трудно добиться её доверия!

В восемь часов вечера Элиза заполнила карточки на всех посетителей, кто был у неё сегодня, составила расписание на ближайшие дни, отметив мимоходом, что за последние три месяца у неё стало на треть меньше клиентов (а это означает, что и её заработок в этом месяце будет меньше на треть), и уже собиралась ехать домой, когда в кабинет влетела Майя и, сделав большие глаза, заявила, что пришёл Юрий Мерцалов.

Элиза уже никак не ждала его появления и даже едва не сказала:

«Передайте, что мой рабочий день подошёл к концу».

Вместо этого она попросила администратора пригласить его к ней в кабинет.

Мужчина извинился с порога, сказав, что никак не мог прийти в назначенное время.

— У меня была репетиция. Вы не сердитесь?

Он улыбнулся ей и сел напротив, закинув ногу на ногу. Когда он сел, Элиза внезапно поняла, что не знает, что говорить и как вести себя. Она давно уже не терялась с клиентами, а тут её охватила паника.

Молчание затягивалось. Мерцалов по-прежнему улыбался, покачивая ногой, словно читал её мысли, зная, что это раздражает. Наконец Элиза не выдержала:

— Итак, я слушаю вас.

— Меня? Я думал, это вы скажете мне что-нибудь интересное…

— Я не успела вчера сказать вам, Юрий Александрович.

— Андреевич. Я же просил: без отчества. Я ненавижу своего отца.

Она не поняла, шутит он или нет, но продолжила:

— Я думала, что мы решили ваш вопрос в эту субботу. Ваш психотерапевт — Эдуард Рихтер, и вы будете дожидаться его возвращения из отпуска… — быстро заговорила Элиза. — По правилам договора нашего центра, специалисты не могут брать клиентов коллег себе в терапию без согласования и договорённости. Исключением может быть то, что вы недовольны работой доктора Рихтера, но мне ничего об этом не известно. Поэтому я не могу консультировать вас, так сказать, полноценно… И я даже не понимаю смысла в этом, потому что ведь вы уже обозначили, что не верите в эффективность ни лекарств, ни психотерапии…

— Стоп. — Юрий выставил вперёд руку. — Вы очень хорошо говорите, но слишком быстро и сложно. Во-первых, у меня нет никакого договора с Эдуардом и вашим центром… по крайней мере, я ничего не подписывал. Во-вторых, я не говорил, что не верю в психологов и лекарства. Я говорил, что они не помогли мне, но это неудивительно, потому что, насколько мне известно, биполярное расстройство относится к неизлечимым заболеваниям.

— Юрий, простите, но мне ваше предложение кажется странным.

— А вы странно себя ведёте для психолога… — Он понизил голос и чуть подался вперёд. — Два варианты возможны. Либо вы настолько уверены в себе и востребованы как специалист, что не заинтересованы во мне… что маловероятно, учитывая количество свободных окон в вашем расписании… либо…

Мерцалов прервался и пристально посмотрел на неё.

Элиза оторопела. От наглости, на которую она не знала, как реагировать. Мало того, что он опоздал на пять часов, придя, можно сказать, после окончания её рабочего дня и отнимая время, так он ещё и откровенно провоцировал её, получая от этого удовольствие! Этика не позволяла ей выставить музыканта из кабинета и прервать разговор. Она давно уже не чувствовала себя настолько неловко.

— Продолжайте. Либо? — повторила она.

— Либо вам всё равно. Вообще. Всё.

Они снова замолчали. Девушка собиралась с мыслями, думая, что ответить, но в голову ничего не приходило. Она словно снова была неопытным стажёром, которого бросало в холодный пот, когда клиент выдавал на её слова неожиданную реакцию, а она не знала, как «правильно» говорить с ним.

— Вы меня спросили, зачем я пришёл? К вам. Я отвечу. Я пришёл потому, что вы мне показались занятной и не похожей на других ваших коллег… и потому что мне… скучно.

— Скучно? — Меньше всего Элиза ожидала услышать такой ответ.

Мужчина побарабанил пальцами по подлокотнику кресла и кивнул.

— Да. Знаете, у меня мало друзей. Нет нормальной семьи. От меня ушла девушка. У меня биполярное расстройство. М-м-м-м… людям со мной нелегко, вы видели беднягу Артура. Даже он однажды уйдёт от меня. Он так и сказал мне: «Друг, если ты не будешь ничего делать со своими проблемами, мы разойдёмся в разные стороны». Это хреново.

— У вас есть ваша музыка, — возразила Элиза. — Вы же выступаете!

— Да, есть. Но знаете, этого недостаточно! Мои мозги должны работать. Я привык заботиться о близких людях. Люди мне интересны. А что видите вы? Вы видите меня, успешного музыканта, богатого и знаменитого, который зашёл в очередной из множества тупиков своей жизни! Но я научился находить из них выход. Я подумал, что мы можем помочь друг другу… я вам, а вы мне.

— В каком смысле?

— Вы будете беседовать со мной. А я с вами. Как будто бы мы два психотерапевта! — Он заулыбался. — Разве это не здорово? И очень познавательно!

Элиза смотрела на него. С языка у неё чуть не слетело: «Вы в своём уме?»

О чём это она… конечно же, нет. Та чушь, которую говорит ей этот человек, совершенно невозможна.

— А как же доктор Рихтер? — напомнила она. — Почему бы вам не предложить такой вариант ему?

— Мне не нужен доктор! — раздражённо воскликнул мужчина, вскакивая. — Да что с вами? У вас когда-нибудь ещё будет такая возможность?

Элизе стало тяжело дышать. Она встала со своего места и подошла, чтобы открыть окно. Встав спиной к Мерцалову, девушка глубоко вздохнула. Что происходит? Может быть, это шутка?

«А вдруг это судьба? Может быть, это не он нуждается во мне, а я в нём? Может быть, нечто хочет мне помочь? Боже, какая чушь…»

— Любите кофе?

Элиза повернулась на этот неожиданный вопрос. Юрий показывал рукой на картонный стаканчик на её столе.

— Люблю. Но этот кофе невкусный. Как и любой другой из автомата. — Она воспользовалась возможностью сменить тему.

— Зачем тогда вы его пьёте? — Он приподнял брови.

— Зачем? Ну… — Элиза растерялась. — Привычка, наверное. Кофе помогает мне взбодриться и настроиться на работу.

— Как легко мы перенимаем дурные привычки, правда? Вам не нравится вкус этого кофе, но вы пьёте его ради какого-то ритуала. Мы придумываем ритуалы для снятия тревоги и упорядочивания жизни. Куча глупых ритуалов. Из них и состоит жизнь. А ведь вы могли бы просто купить себе маленькую кофеварку… — задумчиво произнёс он, а потом неожиданно встал и взял свою куртку, которую повесил на спинку кресла.

— До свидания.

— Уже уходите?

— Да. Не хочу вас задерживать. У вас закончился рабочий день. Я запишусь на другое время.

Элиза не знала, должна ли была она после их разговора удерживать его. Она чувствовала себя выжатой как лимон. Наверное, она вела себя не очень профессионально… весь сегодняшний день — сначала с Марией, теперь вот это…

Мерцалов обернулся возле двери, чтобы сообщить ей, что оплатил весь приём. На мгновение девушке почудилось, что в его голосе звучит укор. Она ничего не сказала и только кивнула.

Когда за музыкантом захлопнулась дверь, Элиза подошла к столу и выбросила пустой стаканчик из-под кофе.

Суррогат. Кофе, как и её жизнь.

По дороге домой Элиза купила бутылку рислинга и суши. Сегодня она уже не ощущала угрызений совести, потому что и так завалила всё что могла. Нужно было снять стресс.

В голове, как будто бы строчки на заднем фоне, сменяли друг друга мысли.

Правильные, логичные. О том, что ей надо взять себя в руки, заняться собой… не пить это вино, потому что она превращается в алкоголичку, выбросить эту смесь из риса, майонеза и неизвестно какой свежести рыбы. Взять себя в руки.

Позвонить родителям и поговорить по поводу Кости. Поделиться чувствами. Расспросить про их дела. Проявить внимание и заботу.

Взять себя в руки.

Взять отпуск за свой счёт, отдохнуть, выспаться, записаться на приём к врачу. Лечить свою депрессию.

Взять себя в руки.

В тёмной квартире Элиза, не зажигая света, думая всё это, устроилась на подоконнике с откупоренной бутылкой вина. Она спокойно, как бы со стороны и даже с интересом наблюдала за сменой этих умозаключений, которые подбрасывало ей сознание и, наверное, инстинкт самосохранения.

Вероятно, жизнь прекрасна. Она вовсе не видит мир в чёрном цвете. Она просто словно… словно выпала за его пределы. Отсоединилась от концепции мироздания. Как лишнее звено.

Данила говорил, что так будет.

«Твоя профессия не доведёт тебя до добра, Лиз. Нельзя постоянно копаться в чужом горе и оставаться нормальным человеком. Вспомни моего отца. Он был прекрасным психиатром. Но каким он стал под конец жизни? Злобным циником, деспотом, тиранящим всех вокруг. Он вёл двойную жизнь, носил маску. На работе с подчинёнными и пациентами он был прекрасным человеком, а дома — самозабвенным садистом. Он поставил диагнозы всем, кроме себя».

Элиза открыла упаковку с роллами и стала есть прямо руками из лотка. Ей хотелось набить желудок, напихать в себя еду. Она понимала патологичность состояния, в которое себя загоняет, но ей ничего не хочется с этим делать. Она не хочет, чтобы кто-то копался в её голове, как копалась она, раскладывал всё по полочкам и говорил всё то, что она и так прекрасно знает. После смерти Дани Элиза обратилась к психологу и даже пробовала пить антидепрессанты. На какое-то время ей действительно как будто стало лучше, но потом она закончила курс таблеток, и постепенно всё вернулось на круги своя. Ей даже начало казаться, что это нынешнее состояние совершенно естественно и тут просто нечего лечить.

Жизнь самоубийством она, конечно, не покончит. Она ещё не настолько отчаялась, да и предсмертные муки пугают.

Но если руководство центра узнает, что у неё депрессия, её отстранят от работы. Хотя мысль о том, что можно будет не вставать по утрам, «не надевать» фальшивое лицо, не напрягаться — показалась заманчивой. Вряд ли ей грозит перспектива умереть с голоду. У неё есть семья, которая этого не допустит. Зачем вообще она ещё ходит на работу?

Потому что так надо.

У каждого должно быть это право — просто остаться лежать, отвернувшись к стене. Хотя бы какое-то время. Право на депрессию. На страдание.

Уже лёжа в кровати, Элиза вспомнила сегодняшнюю беседу с Мерцаловым:

«Может быть, мы можем помочь друг другу. Вы мне, а я вам».

Разве она страдает? Пожалуй, нет. Просто ничего не ощущает, кроме пустоты внутри. Если пустоту можно чувствовать.

Глава 5

— Вы не возражаете, если я буду записывать нашу беседу на диктофон? Так как я работаю с вами в отсутствие вашего психотерапевта, у меня должна быть какая-то отчётность.

— Пожалуйста. Записывайте. Но прежде чем вы включите запись, можем мы кое о чём договориться?

— Конечно.

— Моё предложение в силе. Я хочу диалог, а не монолог. Пока мы находимся в этом кабинете, я в вашем распоряжении. Записывайте наш разговор. Но после консультации вы позволите проводить вас до дома. И тогда вопросы буду задавать я.

Элиза понимала, что совершает нечто совершенно недопустимое. Она рискует своей репутацией, и если бы не тот факт, что ей это было абсолютно безразлично… Возможно, Юрий Мерцалов будет её последним клиентом. Она всегда была крайне осторожна в работе, но, может быть, именно поэтому у неё не происходит прорыва? Ей не хватает смелости выйти за рамки. Вот её шанс — человек, который выходит за рамки самого себя, своей личности. В это положение его поставила болезнь. Ну что ж, в каком-то смысле и она сейчас больна.

— Я согласна. Но вы помните мои рекомендации… я не смогу вам помочь, если вы откажитесь от лекарств.

— Вы боитесь меня, Элиза?.. Признайтесь… — Мерцалов смотрел насмешливо, но ласково. — Не лукавьте. Все, кто узнаёт о моей болезни, начинают убеждать меня в том, что на их отношение это не повлияет, но это ложь. Я знаю, что это стигмат. Каждый раз, когда вам что-то не нравится в моём поведении, вы словно ставите галочку у себя в голове, мол, ага, он же болен!

— Это моя работа.

— Я отвечу вам про лекарства. Здесь нет секрета. Антидепрессанты показали свою полную бесполезность, а стабилизаторы настроения вызывают у меня слишком много побочных эффектов. И если с расстройством кишечника, сыпью ещё можно как-то мириться, то с импотенцией и дрожью в руках — уж извините. Я этими руками зарабатываю себе на жизнь! Если их начинает трясти, я не могу работать. Не могу играть. Улавливаете связь? Мой вредный характер тут ни при чём.

Так как Элизе нечего было возразить на этот счёт, она решила сменить тему.

— У вас недавно произошёл разрыв… с вашей девушкой? Правильно я помню?

— Н-да… — Мужчина рассматривал свои ногти. — Меня бросили. Это то, чего я никак не мог ожидать. Самое смешное, что Маша сама была в жуткой депрессии, когда мы познакомились. Её сыну поставили диагноз: аутизм. Это было пять лет назад. Я помог ей выбраться из этой ямы. Когда наши отношения стали ближе, я рассказал ей правду о себе. Я сказал ей, что пойму, если она не захочет жить со мной. Но она хотела. Но вы понимаете, что для человека с диагнозом… это с ума сойти как тяжело! Однако я нашёл себя в том, что помогал ей, помогал Лёне… Знаете, Элиза, я уверен, что каждая женщина в глубине души мечтает, чтобы появился мужчина, который понесёт её на руках. Ну или хотя бы возьмёт и немного подержит. Так вот я — такой мужчина. Я не верю в вечную любовь, но я верю, что можно подарить одному человеку очень много этой любви, пусть она и не будет длиться бесконечно. И я с удовольствием это делаю.

— Вы действительно сожгли её вещи? — Она приподняла бровь.

Он усмехнулся.

— Я понял, что она испытывает вину и будет таскаться ко мне из жалости. Мне этого не надо. Я решил, что обрублю всё сам. То барахло, которое я поджёг, никакой ценности не имело.

— Вы были сильно расстроены тем, что произошло?

— Мария и наш разрыв тут ни при чём. Я много работал накануне. Провёл два концерта, написал новую композицию. Может, я и перегнул палку с этим поджогом. Бедный Артур… он видел меня в худшие времена. Он боится повторения.

— А что за худшие времена?

— Когда я лежал лицом к стене. Не ел, не пил и почти не разговаривал. Когда из-за депрессии не мог передвигаться — не то что работать. Один раз, в молодости, наглотался снотворного… это было в самом начале карьеры. Я не хотел жить. Не знаю, почему люди так завидуют знаменитостям. Это полный отстой. У тебя появляются деньги, и ты не знаешь, почему люди хотят общаться с тобой… интересен ли им ты или интересны твои бабки? Ты разом теряешь половину друзей. Куча финансовых обязательств. Пристальное внимание. То миру нет до тебя дела, а то тебя словно разглядели… только вот тебе хочется спрятаться. А ещё я не знаю ни одного человека, которого бы слава и деньги сделали лучше. Работа — единственное, что помогает пережить этот кошмар. Вы хорошо себя чувствуете? — неожиданно поинтересовался мужчина.

— Спасибо, всё нормально… — Элиза усилием воли вернула своё внимание. Она поняла, что снова выпала из реальности и прослушала половину из того, что он говорил. — Расскажите, когда болезнь впервые дала о себе знать?

— Мне кажется, я всегда был таким. Немного чокнутым. У меня была… как это говорят? Девиантная семья. А теперь скажите… — Он пододвинулся на кресле в её сторону. — Сколько раз я не ходил к психотерапевтам, психиатрам… каждый раз рассказываешь одно и то же. И какой в этом смысл? Если вам интересна моя биография, Элиза, вы можете просто почитать в Википедии. Там всё подробнейшим образом расписано.

Девушка почувствовала, как лицо заливает краска.

— Я должна была услышать вашу историю от вас, а не читать в интернете.

Мерцалов сидел, подперев рукой подбородок, и внимательно смотрел на неё.

— Я могу прислать вам подборку моих анализов, рентгеновских снимков, заключений врачей. Задайте себе вопрос: зачем вам эта информация? Чтобы лучше узнать меня? Но ведь я могу соврать. Неужели нет других способов узнать человека, кроме как расспрашивать о его биографии? О болезни… Мы же с вами не ищем её причин? Да, у моей матери было психическое расстройство, отец был алкоголиком, у меня было ужасное детство и всё такое. Мне ещё повезло, что я не умственно отсталый.

Элиза внезапно подумала, как ужасно она, в конце концов, работает последнее время, но ничего не может с этим сделать. И сейчас ей ясно дали понять, как она ничтожна. Ничего не сделала выдающегося… ничего из того, о чём мечтала. Ничего у неё в жизни нет важного, значительного… Она просто никто…

Девушка вновь ощутила подступивший к горлу комок слёз, но разрыдаться при Мерцалове означало бы опуститься ниже некуда.

Элиза скосила взгляд на часы и произнесла с облегчением:

— Ну что… наше время вышло.

***

Он снова ждал её внизу, на парковке. И когда Элиза, закрыв кабинет и сдав ключи, спустилась и вышла на улицу, Мерцалов открыл дверцу своей машины — чёрного мерседеса, который блестел так, словно его только что отполировали десяток человек.

— Я подвезу вас до дома.

— У меня есть машина, спасибо.

— Вы можете оставить её здесь до завтра, ничего не случится.

— А на работу я как должна добираться завтра? — не выдержала девушка.

— Такси возьмёте. Или на метро. — Он улыбнулся, и трудно было устоять перед этой улыбкой. — У нас уговор, помните? Я целый час был в вашем распоряжении. Теперь ваша очередь… Всё-таки вы боитесь меня.

Элиза не хотела садиться к нему в машину. Она просто знала, что это плохая идея.

— Не боюсь, просто…

— Эй, я не маньяк. Даже в период обострения болезни я никого не убил и не изнасиловал. Так что бросьте и садитесь! Вы ведь дали обещание. Я просто вас подвезу.

Не переставая мысленно себя осуждать, Элиза забралась в просторный, приятно пахнущий салон и только вздохнула. Молочного цвета сидения, несомненно, из натуральной кожи, много пространства, куда вытянуть ноги, мерцающая панель управления… Ей показалось, что даже брелок с ключом в зажигании покачивается как-то по-особенному…шикарно. Она никогда не сидела в таких дорогих машинах. И стоила та наверняка не дешевле её квартиры…

Элиза откинулась на безумно удобном сидении и решила, что будет просто наслаждаться комфортом. Едва они тронулись с места (так плавно, словно это была не машина, а лодка), пошёл дождь. Мерцалов включил дворники. Их тихий скрип по стеклу действовал умиротворяющее. Элиза закрыла глаза и открыла, услышав голос рядом.

— Теперь я вас поспрашиваю, не против?

— Ну спрашивайте.

«Где вы родились?», «Когда и почему решили стать психологом?», «Чем занимаетесь в свободное время?», «Общительный ли вы человек?», «А с родителями какие отношения?»

Когда Юрий спросил: «У вас есть молодой человек или жених? Или… партнер?» — Элиза не выдержала и ответила довольно резко:

— Нет. Уже нет.

— Расстались?

— Он умер. Три года назад. Несчастный случай. Он попал под машину.

Мужчина развернулся к ней лицом. Он был очень серьёзен.

— Извините.

— Да ничего… вы же не знали… — Она пожала плечами. — Но зачем вы задаёте мне эти вопросы? Вам реально это интересно?

— Мне не нужен психолог, Элиза. Мне нужен собеседник. Вот и всё. Не нужно стараться мне как-то помочь. Просто поговорите со мной. Вы не представляете, как сложно найти человека, с которым можно поговорить. Психологи делают на этом факте хорошие деньги.

— Остановите вот здесь, пожалуйста… — попросила Элиза, указывая на остановку на углу улицы.

— Это ваш дом?

— Я хочу пройтись пешком немного.

Они попрощались, и она вылезла из машины, радуясь, что на этом закончился их разговор. Постояла немного, убедившись, что Мерцалов отъехал, и перешла дорогу, направившись в сторону бульвара. Да, интересно, что бы сказал Мерцалов, если бы она попросила отвезти её прямо туда, куда сегодня ей на самом деле было нужно, — к гей-клубу «Плутон»?

Несмотря на будний день, в «Плутоне» было куча народу. Элиза не ожидала, что ей придётся заходить внутрь клуба, потому что Костя обещал выйти на улицу и отдать ей подарок сам. Но как это обычно у него бывает, в последний момент он заявил, что «никак не может этого сделать». К счастью, у него хватило ума встретить её хотя бы на входе, потому что взгляд, которым окинул Элизу секьюрити, был поистине оскорбительным.

— Ты не мог назначить встречу в другом месте? — Элиза старалась перекричать громкую музыку.

— А что, тебя здесь что-то смущает? По мне так самое безопасное место для женщины, а?

— Ты прекрасно знаешь, что я не люблю ночные клубы. Никакие. Ты мог приехать ко мне домой!

— Извини, мы с тобой работаем в разных графиках…

Элиза нервно заправила за уши свисающую прядку волос. Они стояли у барной стойки, где поблизости расположились сразу две парочки, у одной из которых, на взгляд Элизы, была просто возмутительная разница в возрасте. Вот этому худенькому пареньку в рваных джинсах вообще есть восемнадцать? Она была в «Плутоне» второй раз в жизни, и все попадавшиеся ей на глаза мужчины казались непривлекательными, какими-то скользкими, вычурными и карикатурно голубыми. А ещё её немного беспокоило такое сумасшедшее количество посетителей.

— Хочешь выпить?

— Если ты угощаешь, то да… — Элиза положила сумку на стул и вытерла вспотевший лоб. Ей казалось, что на неё пялились.

— На меня все пялятся… — недовольно произнесла она. — Что, женщины здесь — персона нон грата?

— Они пялятся на тебя не потому, что ты женщина, а потому что для натуралки ты на редкость по-уродски одета…

— Кость, ты знаешь, что сейчас ты меня очень обидел?

— На правду не обижаются…

— Как твои дела? — после некоторого молчания поинтересовалась она.

— Наслаждаюсь жизнью, как обычно. А у тебя? Всё так же? Без изменений с прошлой недели? Вправляешь людям мозги?

— По крайней мере, пытаюсь… по мере сил. Не всегда есть, с чем работать.

— Хах, люблю твоё чувство юмора… Вот, держи. Знаешь, что это? Занавески! — Он сунул ей в руки крафтовый пакет. — Мне кажется, маме понравится. Ими можно занавесить окна нашего дома, чтобы скрыться от моего «позора», как она говорит.

Элиза не успела ничего ответить, потому что неожиданно лицо брата вытянулось в изумлении, и он посмотрел куда-то за спину Элизы.

— Ебите меня семеро… а что здесь делает Юра Мерцалов?!

Когда девушка, обернувшись, действительно увидела направляющегося прямо к ним Мерцалова, у неё просто пропал дар речи. Музыкант же спокойно подсел рядом и пододвинул свой бокал с пивом.

— Необычное место, правда? — Он улыбнулся. — Должен признаться, я здесь в первый раз, но много наслышан. А вы здесь часто бываете?

— Вы что, следили за мной? — Элиза была так потрясена, что даже не разозлилась. — Вы не имели права этого делать!

— Ну простите меня, ладно?

Элиза смотрела на сидевшего перед ней мужчину и понимала, что его поведение с самого начала выходило за все рамки дозволенного, но она не пресекла этого… Она сама виновата. И вот теперь он преследует, шпионит за ней и при этом ведёт себя как ни в чём не бывало! А самое ужасное, что она даже не может никуда на это пожаловаться и как-то себя защитить! Ведь она сама нарушила этику. Господи… во что она себя втянула?

Юра словно прочитал её мысли, потому что взял за руку и успокаивающе произнёс:

— Да бросьте… мне просто стало любопытно! Я любопытный по жизни. Случайно увидел, как вы пошли в другую сторону, и не смог удержаться… мне захотелось узнать, куда вы пошли.

— Не смогли… удержаться? — Элиза осторожно высвободила свою руку. — Юрий Андреевич, вы хоть понимаете, что это неприемлемо? Вы следили за мной!

— Понимаю. Но вам-то какое до этого дела, а? Вам ведь самой плевать… — Он отхлебнул своё пиво. — Вам на всё плевать. Вы сейчас просто ломаете комедию.

— Элли, может, ты нас познакомишь?

Элиза вздрогнула, вспомнив, что рядом по-прежнему стоит Костя. Девушка почувствовала, как против воли всё её тело превращается в натянутую струну. Она видела, как взгляд Мерцалова с весёлым удивлением скользит по фигуре парня, разглядывает его, а тот, в свою очередь, видя это, ещё больше входит в образ. Вот он жеманно ставит локоть на стол и подпирает щёку рукой.

— Юрий Андреевич, это… — Элиза опустила глаза.

Парень рассмеялся.

— Кажется, мне самому придётся представляться. Константин Павлович, брат Элизы, — высокопарно произнёс он и с чувством пожал протянутую руку. — Ну а вас, конечно, представлять нет смысла! Только скажите: вы ошиблись дверью или я могу уже начинать мечтать?

Она была готова провалиться сквозь землю. Ну зачем, зачем он себя так ведёт? К чему эта демонстративность?

Мерцалова, кажется, всё это ужасно забавляло. Элиза привыкла к такой реакции. Как правило, те, кто видел Костю «в образе», как она это называла, выдавали два типа реакции: либо плохо скрываемую брезгливость, либо «забавное» отношение.

К счастью, в этот момент его окликнул кто-то из знакомых, и брат, на прощание нарочито чмокнув Элизу в лоб, простился и ушёл, покачивая бёдрами. Страшно было подумать, в какую сторону мог бы зайти этот разговор, останься он на минуту дольше.

— Так вы… Элиза… Павловна?.. — Сдавленное хихиканье рядом заставило девушку отвлечься от своих мыслей. — В жизни ничего ужаснее не слышал. Простите… Ваши родители жестокие люди…

— Если вы знаете мою фамилию, вас уже ничто не должно удивлять, — сухо произнесла она.

— Удивляет, куда там потерялась одна буква…

— Я уже ухожу. — Она встала.

— Да, давайте выйдем, пройдёмся. Не то чтобы мне тут не нравилось, но сами понимаете… Если я попадусь на глаза какому-нибудь журналисту, проблем потом не оберусь.

— Я просто хочу выйти отсюда. — Она залпом допила свой коктейль и взяла сумочку.

Выйдя на улицу, Элиза вздохнула с облегчением. Она была счастлива, что покидает клуб, хотя и понимала, что стоило бы попрощаться с братом. Они прошлись вперёд и присели на автобусной остановке. Элиза поплотнее закуталась в пальто. В воздухе пахло сыростью и свежестью, как пахнет только ранней весной. Девушка подумала, что совсем перестала замечать смену времён года.

— Значит, ваш брат работает в «Плутоне».

— Нет, конечно! Он маркетолог в одном крупном издательстве. Здесь он просто валяет дурака. Танцует. Самовыражается. Вернее, так думает. А на самом деле просто хочет позлить родителей!

— Вам всё-таки было неприятно, — после некоторого молчания произнёс Юрий. — Люди, по-моему, вообще преувеличивают значимость секса. Вы же психолог и понимаете, что ваш брат не выбирал, каким ему быть. Он таким родился. Никогда не понимал, почему кого-то может задеть чья-то сексуальная ориентация. Ну, не считая тех случаев, когда тебе лезут в штаны.

— Дело не в этом. Костя не всегда себя так демонстративно вёл и так выглядел! Он был обычным парнем, занимался плаванием, фехтованием, с отличием окончил университет. Мы никогда не упрекали его ни в чём, никто его не притеснял и не осуждал! Да, наши родители — люди консервативные, но они просто делали вид, что не знают об этом. А когда умер Данил, Костя вообще поменялся. Будто с цепи сорвался. Он не поддержал меня в трудную минуту. Совсем! Ему Данил не нравился. Он отчего-то считал его гомофобом, хотя это было не так. Он стал всё делать назло! Просто какая-то подростковая истерика! Он ушёл из дома, начал пить. Чёрт возьми, ведь он же мой брат! Как я ещё должна на это реагировать?! — воскликнула она, хлопнув ладонью по скамейке. — Он как будто специально губит свою жизнь!

— Но у вас есть своя жизнь. Вы уже не можете повлиять на его.

Девушка разгладила на коленях крафтовый пакет, перевязанный скотчем — подарок маме на день рождения. Ужасно будет вручать его ей… и объяснять, почему её сын не захотел передавать его сам. Элиза вообще не должна была брать подарок и быть арбитром между ними. Если бы все они знали… если бы они только знали, на какой грани она балансирует. Как смертельно устала. А ещё удивительно, что она сейчас так легко рассказала всё это Мерцалову. Вообще-то брата она предпочитала ни с кем не обсуждать.

— Ваш брат танцует в гей-клубе. Почему бы вам не последовать его примеру? — донёсся до неё голос Юрия. — Здесь неподалёку есть дискоклуб для натуралов.

— Вы что, серьёзно? — Элиза посмотрела на него.

— Вполне. Давно вы танцевали? А пели? Хоть как-то развлекались? Элиза, я просто гуру по лечению хандры, а у вас в глазах вселенская тоска. И вот вам мой рецепт: музыка! Слушайте музыку… двигайтесь под музыку! Пойте, танцуйте.

— Я не одета для развлечений.

— Ради бога, у кого из нас есть диагноз? Ну же! Будьте примером для подражания! Как вы говорили: признать свою проблему и попросить помощи? Ну так давайте, я готов вам её оказать!

Элиза смотрела на протянутую руку. Будь они героями какого-то фильма, она должна была бы взять её и шагнуть навстречу неизвестности, побороть страх, побежать к мечте… или как там ещё это называют? И, конечно, сегодняшний вечер изменил бы её жизнь и всё такое… Но она не героиня мелодрамы. И в реальности всё происходит совсем не так. Она не может просто так забыть, кто она и чем занимается, и взять за руку своего клиента с биполярным расстройством, чтобы шагнуть навстречу чему бы то ни было. Потому что это жизнь, а не кино.

Она отказалась.

Рука Мерцалова опустилась, он бросил на неё (должно быть, разочарованный) взгляд, развернулся и быстро пошёл прочь. Элиза проводила его взглядом, потом поднялась, взяла пакет и направилась к машине, чтобы поехать домой.

Глава 6

На следующее утро, проснувшись, Элиза поняла, что просто не может пойти на работу. Никак. Не может заставить себя встать с кровати, приехать, сесть в кресло и слушать, что ей рассказывают. Ее тошнит. Она не может видеть ни коллег, которые уже подозревают, что у нее не все хорошо, ни клиентов, для которых она стала бесполезной.

И тогда она сделала то, чего не делала никогда в жизни — позвонила на работу и взяла отгул, сославшись на пищевое отравление. Уже сделав это, Элиза вспомнила, что как раз сегодня к ней должна была прийти Мария. На долю секунды девушку почувствовала укол совести — у Марии сейчас нестабильное состояние и она нуждается в поддержке. Нехорошо бросать ее сейчас…

«Есть другие психологи. Я все равно не смогу ей помочь в таком состоянии…»

Она просидела дома целый день, смотря сериалы и поедая нехитрые запасы продуктов. Лень было даже просто сходить в магазин.

Вечером ей пришло сообщение от Майи:

«Как самочувствие? Ты ведь не забыла, что в эти выходные у тебя конференция в Санкт-Петербурге? Я ещё в начале недели скинула тебе на почту электронный билет на самолёт, но ты ничего не ответила».

Элиза похолодела. Суббота уже завтра! Ежегодная конференция посвящённая профилактике суицидов! В этот раз она должна была выступать там с докладом о работе их центра, а именно отдела телефона доверия по профилактике самоубийств среди подростков. Она помнила об этом ещё на прошлой неделе… Как теперь могла забыть?

Поездку оплачивала ассоциация психотерапевтов, в которую Элиза официально входила с 2015 года. Надо сказать, что за это время она не слишком проявляла активность и ее вклад в развитие ограничивался ежегодным членским взносом и присутствием на нескольких мероприятиях.

Вообще изначально ей повезло больше чем многим молодым специалистам. Ее научная руководительница ещё на пятом курсе порекомендовала Элизу в качестве помощника психолога своей подруге, которая работала одним из ведущих специалистов их центра. Поработав год в качестве личного секретаря и получив диплом, Элиза начала вести консультации под руководством своей бывшей начальницы.

Ещё через год ее оформили в штат действующих психологов. Работы хватало и у Элизы даже не было необходимости выстраивать свою частную практику.

Возможно, она привыкла к тому, что всё идёт по накатанной… возможно, она пришла в профессию слишком рано, в себе толком не разобравшись…

Как бы то ни было, специалистом она была пассивным и не совсем понимала, почему эту миссию с выступлением поручили ей.

Но отказываться от такого предложения глупо. Может быть поездка в прохладную северную столицу ее взбодрит?

Дома девушка в задумчивости стояла перед открытым чемоданом, размышляя, что взять с собой в поездку. Естественно, мало-мальски приличная одежда валялась либо в куче грязного, либо неглаженного белья. В шкафу на вешалке болтался единственный деловой костюм, который Элиза кинула в чемодан, добавив к нему пару блузок, джинсы и водолазку. Комплект сменного белья, колготки и зубная щетка.что там ещё стоит с собой взять? Наверное косметичку. Элиза не помнила, когда красилась последний раз, но нужно же будет выглядеть прилично.

Она распечатала и перечитала свой доклад. Он был скучен до невероятного — сплошные цифры, графики, схемы, ссылки на чьи-то исследования.

Элиза заставила себя сесть за презентацию и на четвёртом слайде была уже на грани отчаянья. Ей страшно хотелось выпить вина, но она дала себе слово не пить (по крайней мере до того как сядет в самолёт).

Её рейс в Питер вылетал в 11 утра и Элиза приехала в аэропорт заранее, как принято, за два часа, чтобы спокойно занять место на регистрацию. Пока она ожидала своей очереди, в соседнем ряду бизнес-класса ее окликнули по имени. Повернувшись, Элиза увидела. Эдуарда Рихтера. Так значит, он тоже летит на эту дурацкую конференцию? Вот только этого ей не хватало.

Она довольно сдержано махнула рукой в ответ и сделала вид, что изучает что-то в телефоне.

Так значит, господин доктор уже вернулся из Мексики и теперь летит прямиком в Петербург… да ещё бизнес-классом! Интересно, он сам оплачивает свой билет или это привилегия знаменитых психиатров?

Эдуард был одет в джинсы, рубашку и бежевую замшевую куртку. На его дорожной сумке был знаменитый принт Луи Виттон, и Элизе казалось, что она даже со своего расстояния чувствует запах его дорогого парфюма. Он выглядел загорелым и отдохнувшим, и девушка ощутила укол острой зависти.

«Если я ещё могу кому-то завидовать, значит, не все потеряно».

В Санкт-Петербурге шёл дождь. Выходя из здания аэропорта и заказывая такси, Элиза вспомнила, как они с Данилом ездили в Италию, незадолго до его смерти. Это была их первая и последняя совместная поездка, до этого вечно не хватало денег. Она не умела откладывать, а Даня не зарабатывал столько, чтобы можно было оплатить проезд на двоих. Они должны были поехать в Доминикану в свадебное путешествие. Элиза представляла, как они объездят весь мир. Она не представляла, что могла бы сделать это одна.

Так что эта командировка с одной стороны была полезной сменой обстановки, с другой — подчеркивала одиночество. Ведь никто не встретит ее дома, не поможет отвезти чемодан…

Перед заселением в гостиницу Элиза зашла в первый попавшийся супермаркет и взяла бутылку вина — надо было расслабиться после перелёта. У неё был небольшой, но светлый номер с видом на Фонтанку. Конференция была завтра утром так что вполне было время погулять по городу. Вместо этого девушка откупорила бутылку вина и сделала заказ еды в номер. Она решила, что совершит экскурсию завтра, после конференции, а сегодня ей надо отдыхать…благо в номере был вай-фай и телевизор.

Для порядка сделав пару фото из окна, она опубликовала их на фейсбуке и уселась в кресло с ноутбуком. Странно, но мысль о завтрашнем выступлении ее не тревожила. Ещё недавно она бы страшно переживала и чувствовала свою ответственность. Элиза подумала о Мерцалове и о своей ответственности, как специалиста. Потом об Эдварде Рихтере.

«Нужно будет рассказать ему, что произошло.в конце концов, это его пациент».

С другой стороны, так она может выдать себя. И своё нарушение этики.

Впрочем, стоит ли так себя упрекать?

Элиза отхлебнула вино прямо из бутылки.

Она работала психологом шесть лет. И пришла в профессию полная идеалов. Что она увидела за это время?

Оказывается, почти половина ее коллег имеют кучу серьезных психологических проблем, которые не думают прорабатывать. Алкоголизм, обжорство, приём запрещённых препаратов, бесконечные бракоразводные процессы с делёжкой детей и имущества, подлоги, зависть, нарциссизм — и это далеко не полный перечень всех проблем, которые она наблюдала. Элизу учили как важно вкладывать в собственное развитие — но для многих психологов супервизия была лишь досадной обязанностью. Они работали уже по пятнадцать, двадцать лет и прилично зарабатывали.

У них были учёные степени, имя в профессиональной среде, уважение коллег. Они не считали нужным делать что-то ещё. Их не волновало, что у них почти полностью пропал подлинный интерес к людям, их клиентам. Они были озабочены лишь финансовой выгодой, и готовы были вести войну за каждого кто мог бы приумножить их доход. Конечно, были свои исключения. Но картины в целом это не меняло.

Элиза допивала вино и смотрела, как небо над городом затягивает свинцовыми тучами.

Сейчас было странно об этом вспоминать, но когда она была маленькая, она обожала танцевать. В детстве родители даже отдали их с братом в студию бальных танцев, и она делала там успехи. А потом в десятом классе она неудачно упала и сломала ногу, катаясь на лыжах, и с танцами было покончено.

Когда Мерцалов позвал ее на дискотеку в ночной клуб, она отказалась ещё и потому что слишком давно не танцевала. И просто не могла представить себя на танцполе. Ее приводила в ужас мысль о том, чтобы снова испытывать те ощущения…из прошлого. Наверное, это очень странно, бояться того, что когда-то так любил делать. Интересно, продолжи она заниматься танцами, она бы достигла успеха? Костя всегда говорил, что у неё талант и она сделала большую ошибку, отказавшись от этого. Может быть сейчас бы она ездила бы по соревнованиям, получала награды, повидала бы мир…может быть, психология — это совсем не ее? Но поздно уже что- то менять. В ее возрасте не начинают танцевальную карьеру.

Утром Элиза встала пораньше, приняла душ, вымыла голову, уложила волосы и даже немного подкрасилась. Все-таки на неё будет смотреть много людей.

Аппетита не было, поэтому девушка ограничилась чашкой кофе и парой бутербродов в буфете внизу. Поймав своё отражение в зеркале вестибюля она осталась довольна — серый брючный костюм, белая водолазка, туфли на устойчивом каблуке. Уложенные волосы сразу делали ее облик аккуратным и нарядным. Она уже и забыла, что может хорошо выглядеть…

Конференция проходила в гостинице «Англетер». Прибыв туда чуть раньше, Элиза зарегистрировалась и оценила собравшийся контингент. Здесь явно были люди, которые ездили на подобное мероприятие не первый год и неплохо знают друг друга. Все показались Элизе очень солидными, представительными. Они раскрывали свои макбуки, доставали айфоны, держали в руках стаканчики с кофе, и пожимали друг другу руки с важным видом.

«Мерцалов счёл бы их занудами, — с улыбкой подумала она. — Мозгоправы собрались на шабаш».

Эдуард Рихтер появился одним из последних. Он вошёл в конференц-зал и прошёл мимо ряда, где сидела Элиза, не заметив её, и тут же завязал разговор с какой-то дамой с необъятным бюстом и платиновыми наращёнными волосами.

Элиза вдруг подумала, что все они выглядят ужасно. И ведь многие из них ученые, практикующие психотерапевты! Ещё недавно на подобных съездах можно было встретить совсем другую публику…людей, которых намного больше интересовало содержание их доклада, чем модель телефона.

Она чувствовала себя чужой, понимая, что никогда не станет частью этого общества, которое раньше ее привлекало. Ей нужно просто рассказать доклад и все, и тогда можно будет отсюда уйти.

Конференция состояла из нескольких блоков, ее выступление планировалось во втором. Оно было посвящено оперативности оказания экстренной психологической помощи на телефоне доверия в психологических центрах.

В сущности никакой полезной и интересной информации из докладов она не услышала. Статистика суицидов всегда держалась примерно на одном и том же уровне в разных слоях населения, этнических и возрастных группах и возрастала в период экономических кризисов, ничего существенно нового в плане профилактике за последние годы придумано не было.

«Если человек принимает решение уйти из жизни, он доведёт дел до конца. Никто и не заподозрит ничего. люди, которые обращаются к психологам в таком состоянии хотят чтобы их спасли».

Когда объявили ее фамилию, Элиза увидела, как Эдуард посмотрел в ее сторону и улыбнулся. Вместо того чтобы обрадоваться его поддержке, она занервничала и умудрилась уронить один из листков, пока шла к кафедре.

Ей всегда было неловко, когда объявляли её имя и фамилию.

Всю жизнь теперь расплачиваться за то, что мама решила дать дочери романтичное имя Элиза, вместе банальной Елизаветы!

А уж с отчеством Павловна… хуже не придумать!

В целом выступила она неплохо, по крайней мере ее, доклад был не скучнее всех предыдущих. Элиза отметила, что за кризисная линия телефона доверия работает круглосуточно, но, к сожалению, им не всегда удаётся отследить эффективность их работы.

«Многие люди не называют своего имени и мы не знаем, что произошло с ними дальше, после того как наши специалисты завершили разговор».

Ей показалось, её вообще никто не слушал. В конце Элиза спросила, есть ли вопросы и руку подняла та самая дама с платиновым бюстом, то есть волосами.

— Какова, на ваш взгляд, ответственность терапевта в работе с такими клиентами? На телефон доверия так же довольно часто звонят хулиганы и истерики.

— Я считаю, что если речь не идёт о психическом заболевании, то прежде всего сам человек несёт ответственность за свою жизнь. Задача психолога — делать свою работу хорошо, но надо понимать, что здесь не может быть гарантий. Мы никогда не можем быть уверены наверняка, что происходит в мыслях человека, который решил уйти из жизни и по какой-то причине решил позвонить нам.

Потом был перерыв, ланч. Элиза не стала присоединяться компании коллег, атаковавших накрытый кофе-брейк. Она почему-то ждала, что Эдуард подойдёт к ней, чтобы поздороваться, но он и не подумал даже посмотреть в ее сторону. Элиза не то чтобы расстроилась, что он не проявил знака внимания, просто увидела в этом ещё одно подтверждение его пренебрежительного отношения и высокомерия. В конце концов они работают вместе. и она вела его пациента пока он жевал свои кокосы в Мексике. Вот возьмёт и ничего не станет говорить ему о Мерцалове.

Третий блок конференции был посвящён в большей степени медицинским проблемам и фармакотерапии. Доктор Рихтер представлял свой доклад, как врач-психиатр. В отличие от неё Эдуард явно чувствовал себя перед публикой как рыба в воде. Он легко и уверенно взошёл на кафедру, одетый в бежевый костюм и голубую рубашку, поприветствовал всех участников, и напоминал скорее актера на церемонии награждения чем психолога и ученого.

— У нас есть неутешительная статистика. Возрастание числа аффективных расстройств, в том числе биполярного расстройства заставляет пересмотреть в том числе подходы к лечению и профилактике. Всем известно, что среди случаев суицида у лиц страдающих психическими заболеваниями, два человека из десяти будут с шизофрений, а восемь с биполярным расстройством в депрессивной фазе. И здесь мы не затрагиваем происшествий получения или нанесения повреждений по неосторожности, а так же различных правонарушения, которые совершают эти больные в маниакальном периоде. Данные полученные мною из практического наблюдения за пациентами позволяют говорить о неэффективности последних программ лечения, в том числе препарата В401.

Элиза превратилась в слух. Эдуард только что упомянул о новом антидепрессанте, который недавно прошёл клинические исследования и начал активно внедряться в лечение больных с тяжелыми аффективными нарушениями. Буквально перед Эдуардом выступал по видео связи какой-то американский психиатр, который пел дифирамбы новому лекарству.

По залу пронёсся небольшой гул.

— Поясните, доктор Рихтер, что вы подразумеваете под неэффективностью? В401 прекрасно зарекомендовал себя в лечении депрессии с суицидальными мыслями.

Рихтер был явно взволнован. И даже выглядел особенно привлекательным в этот момент, когда рассказывал о чем-то, что явно занимало его мысли.

— Да, но я столкнулся с побочными эффектами, о которых упомянула примерно четверть моих пациентов. Спутанность сознания, кататонический ступор, кожная сыпь, но главное, прием часто провоцировал начало маниакальной фазы. Если пациент страдал всего лишь небольшой гипоманией, то после начала лечения этим препаратом, его маниакальное состояние многократно усиливалось вплоть до психоза и потери связи с реальностью. Особенно это касается пациентов с БАР первого типа, где мы имеем дело с тяжелыми госпитальными случаями.В401. Спровоцировал приступ даже у моего пациента с униполярным расстройством, при чем суицидальные мысли у него сменились на приступы ярости.

Кажется, это было первое выступление, которое вызвало настоящую дискуссию. Рихтер явно получал удовольствие, наблюдая за смятением коллег. Элиза же, которая в принципе очень настороженно относилась к фармакотерапии, была не удивлена. У неё были клиенты, которые лечились антидепрессантами и вновь проваливались в депрессию через какое-то время после отмены лекарств. Не говоря уже о побочных эффектах. Она всегда говорила на сеансах:

«Таблетки, как и алкоголь, не решат ваших проблем. Решить их можете только вы сами».

Многие ее коллеги откровенно признавались, что медицинское, и в частности психотерапевтическое сообщество, подвергается давлению фармацевтических компаний, которые навязывают им новые лекарства. Врачи получают хороший процент за то, что прописывают своему пациенту очередной препарат, чья эффективность и безопасность лишь очень условно доказаны.

Конференция закончилась в четыре часа. Элиза чувствовала неловкость, потому что к ней никто не подошёл, а сама она не могла подойти и заговорить с незнакомым человеком. Поэтому она тихо собрала вещи и покинула зал, уверенная, что ее отсутствия никто не заметит.

Ей вспомнились слова одного из своих клиентов, смысл которых она раньше не понимала.

«Я чувствую себя невидимкой в собственной жизни. Мне кажется, если я исчезну, то ничего не изменится. Эта мысль не даёт мне покоя. Ведь если наше рождение — это случайность, то в чем тогда смысл жизни? Конкретно моей.или чьей нибудь ещё? Я не могу жить просто потому что так уж сложилось.и я все больше думаю о том, что эта случайность была ошибкой. Может быть вместо меня должен был родиться кто-то другой. кто-то достойный внимания».

На улице шёл мелкий противный дождь. Поезд домой был рано утром и Элиза поняла, что сегодня уже совершенно точно никуда не пойдёт. Единственным местом, которое ещё привлекало в городе — был ресторан и бар в лобби отеля, Куда она и направилась.

Забавно думать о своем алкоголизме, как о чем-то абстрактном, садясь за барную стойку и заказывая бокал вина. Может быть она сопьётся и тогда ее персону будут вспоминать, как печальный случай трагически быстрого профессионального выгорания.

— Я почему-то так и думал, что вы здесь.

Элиза вздрогнула, услышав за спиной мужской голос и, обернувшись, увидела Эдуарда Рихтера. Он сел за стойку рядом с ней, положив перед собой сразу два дорогущих своих телефона.

«Да нет. Вряд ли он искал меня специально…»

— Я искал вас, Элиза, — начал он, попутно заказывая у бармена бокал пива. — Хорошее выступление.

— Спасибо, но вряд ли оно может конкурировать с вашим, — вежливо ответила она. — Хорошо, что хотя бы кто-то не побоялся сказать правду. Как прошёл отпуск?

— Прекрасно! Знаете, я отдыхаю только когда куда-то уезжаю. Смена обстановки — это лучшее лекарство в нашей работе. — Он посмотрел на Элизу и очевидно решив, что на этом можно пока закончить с любезностями, продолжил: Так я хотел поговорить с вами. По поводу Юрия Мерцалова. Я знаю, что он ходил к вам во время моего отсутствия…

Элиза разочарованно вздохнула. Глупо было надеяться, что Эдуард подсел к ней, чтобы мило поболтать и рассказать об отдыхе.

— Да, он был у меня несколько раз. Его практически силой привёл его агент.

— Я давно лечу Юру. Он ведь принимает лекарства? — перебил её Рихтер. — Я спрашиваю потому, что с этим были проблемы. Он непростой пациент. Он всегда делает то, что хочет. С ним нужно быть настороже.

—Да? А вот в центре никто не знал, что он ваш пациент. — Элиза хотела было сказать, что у неё есть основания подозревать, что Мерцалов бросил принимать препараты, но доказательств не было и почему-то ей не хотелось вообще делиться с Эдуардом своими мыслями по этому поводу.

— Да, он интересный человек. И да, он утверждает, что принимает лекарства. Хотя как мне показалось, не очень верит в их эффективность… — Элиза допила своё вино, и бармен долил ей ещё.

— Вы должны понимать, что мы не можем доверять словам наших пациентов, которые страдают психическими расстройствами. Половина из них вообще не желает признавать свой диагноз. К сожалению, фармакотерапия это зачастую единственное, чем мы можем помочь им.

Вино уже ударило ей в голову, поэтому Элиза спросила:

— Знаете, я никогда не понимала, зачем вы занимаетесь психотерапией? Ведь вы не раз говорили, что не верите ни в какое исцеление и изменения.Значит, вы не верите в то, чем занимаетесь. Как так?

Эдуард с любопытством посмотрел на неё. Кажется, его позабавил ее вопрос.

— Я говорил, что не верю в чудеса. Я не верю, что мы можем вылечить больного с шизофренией, и научить человека не испытывать весь тот ворох дерьмовых чувств, которые он испытывает… спасти его брак, семью, карьеру.дурака сделать умным, подлеца-порядочным человеком… Но вы должны делать скидку на мою профессию. Я прежде всего врач-психиатр. И категория моих пациентов — люди с тяжелыми нарушениями психики. им, простите, ваш гуманистический подход — как мертвому припарки. Им нужны лекарства и безопасное пространство, вот и все. Но это не значит, что я не могу сделать жизнь своих клиентов более сносной. Я не могу ее изменить. Но я могу помочь ее улучшить. Вот и все.

— Вы не верите, что люди меняются?

— Люди меняют поведение. Мы ведь с вами не волшебники, Элиза. Люди идут к психологам не от хорошей жизни. А уж к психиатрам — тем более. Знаете… — Он повернулся к ней. — Давно хотел вам сказать. Вы принимаете все близко к сердцу. И идеализируете свою профессию.

В его голосе было снисхождение. Именно оно обижало сейчас больше всего. Это не искреннее человеческое участие и интерес к ее проблемам, а просто желание указать ей на ее слабость» все было просто. Эдуард Рихтер никогда не срывал своего скептического отношения к гуманистическим психологам, откровенно посмеивался над коллегами, работающими в этом направлении. Всем был известен его взгляд на природу человека — циничный, критичный и однозначный.

— Я забеспокоился, когда узнал, что Юра ходил к вам, — произнёс он. — С его взглядами и вашими ценностями — терапия будет минным полем. Я просто хочу предупредить вас, что в работе с биполярным расстройством ни о какой свободе самовыражения не может идти речи. Ни о каком следовании за клиентом.тем более если собственное состояние не достаточно устойчиво. Он утянет вас за собой в этот хаос.

Элиза молчала. Ей было неприятно и не покидало ощущение, будто Эдуард отчитывает ее, как преподаватель в институте. А ведь он даже не знает, как продвигалась работа…

«А узнал бы, вообще бы меня прибил…»

— Вы уже гуляли по городу? — Рихтер все же решил сменить тему.

Элиза покачала головой. От присутствия Эдуарда ее настроение, кажется, ухудшалось с каждой минутой.

— Здесь неподалёку есть отличный рыбный ресторан…

«Неужели он сейчас пригласит меня на обед?»

— Я был там вчера. Очень вкусно. Сходите.

Он допил своё пиво, расплатился, попрощался с ней и ушёл.

Да, именно так обычно и происходит в жизни. В ее жизни. Ничего интересного.

Вернувшись к себе, остаток дня Элиза лазила в интернете и легла в кровать в восемь вечера, слушая, как за окном завывает ветер. Забавно, что, в сущности, этот день в Питере не отличался ничем от любого другого дня, проведённого дома. Спала она плохо, проваливаясь в странную нервную полудрему и проснулась в пять утра в сильной тревоге — ей почудилось, будто бы она опаздывает на самолёт.

Собрав сумку, Элиза вызвала такси и поехала в аэропорт. До посадки был еще целый час. Элиза проверила баланс на кредитке — у неё ещё оставались деньги, чтобы зайти в кафе.

Она решила хоть чем-то порадовать себя и заказала бокал шампанского, стараясь не думать, что сейчас всего семь утра. В зале ожидания было немного народу и ее внимание привлекла молодая пара, скорее всего супругов. Парень и девушка сидели за столиком напротив, держась за руки и смеялись, о чем -то переговариваясь. Элиза вглядывалась в их счастливые лица, словно смотрела немое кино. Так странно видеть людей, живых, настоящих, у которых все хорошо. Может быть когда-то и она так сидела.

А ведь кто мешал ей начать встречаться с кем-то после смерти Дани? Прошло достаточно времени. И дело не в том, что она поставила на себе какой-то крест. нет. Просто как будто бы сама жизнь вычеркнула ее из системы своих координат. Словно она живет в какой-то другой, фоновой реальности. В мире выхолощенных чувств и идей, в мире из которого можно наблюдать за жизнью обычных людей, словно глядя в окошко. Ты видишь все это, но оно как бы к тебе не относится.

Когда объявили посадку, Элиза поняла, что уже изрядно захмелела, что было неудивительно, учитывая, что она нормально не завтракала. На улице шёл дождь, было мрачно и темно из-за закрывших небо свинцовых облаков.

Проходя через бизнес-салон она увидела Рихтера, который дремал в своем кресле, подложив под голову подушку и заткнув уши наушниками.

Соседом Элизы, как назло, оказался очень толстый и явно пренебрегающий дезодорантом парень, занявший собой почти все пространство в кресле. К тому же ее место оказалось возле прохода, а Элиза предпочитала сидеть у окна.

Стандартный монолог приветствия капитана корабля с пожеланием приятного полёта, короткий инструктаж и вот уже Элиза закрывает глаза, нервно вцепляясь в подлокотник кресла, пока самолёт набирает взлетную высоту. Вообще-то раньше она любила летать, но в этот раз ее не покидало напряжение, не смотря даже на выпитое шампанское. Она попробовала задремать и закрыла глаза, чтобы через некоторое время проснуться, разбуженная громким криком.

Первой мыслью было: «Мы падаем!»

Точно так, очевидно, подумал и ее сосед, потому что грузно подпрыгнул в кресле, больно задев ее толстым локтем.

Элиза озиралась по сторонам. Мимо них куда-то в хвост салона пробежала стюардесса. Сидевшие поблизости пассажиры так же нервно оглядывались, перепуганные и растерянные. Элиза посмотрела на часы и поняла, что они летят всего минут двадцать.

В хвостовой части салона явно что-то происходило. Она ухватила за рукав пробиравшегося к своему месту мужчину, который возвращался из туалета.

— Что случилось?

— У какого-то парня припадок эпилепсии… — вполне равнодушно ответил тот.

Ее сосед явно успокоился, услышав этот ответ. Понятное дело, они не терпят крушение, а во всем остальным разберутся члены экипажа.

— Уважаемые пассажиры, если на борту нашего самолета есть врач, просим его подойти в хвостовую часть салона. — Дрожащий голос одной из стюардесс зазвучал из динамика громкой связи.

Все тут же занялись своими делами, и Элиза не сомневалась: среди пассажиров наверняка есть медики, но никто из них кажется не горел желанием демонстрировать свои профессиональные навыки и создавать себе неудобства.

Элиза так и смогла понять, что на неё нашло. Она отстегнула ремень, встала со своего места и направилась в хвостовой отсек.

Она сразу узнала его. Это был парень из кафе. Но теперь он, конечно, выглядел совсем по-другому. Бледный до синевы, молодой человек лежал на полу, сотрясаясь в конвульсиях, глаза закатаны, на губах выступила кровавая пена. Его спутница, которая ещё совсем недавно счастливо улыбалась рядом, стояла на коленях, обхватив себя руками и дрожала, что-то повторяя по-французски.

Зрелище было настолько пугающим, что все, кто был рядом просто застыли в растерянности, боясь даже подойти и дотронуться до несчастного.

— В бизнес-классе есть врач! — Элиза тронула за локоть стюардессу. — Врач… мой знакомый. Я позову!

Она вспомнила наушники в ушах Эдуарда и подумала, что тот мог просто не слышать обращение по динамику с призывом о помощи. Она бегом бросилась в носовую часть салона, чувствуя, как бешено колотится сердце одновременно от страха и какой-то странной…радости. Она сможет помочь!

— Там парень… в салоне… с припадком эпилепсии. пойдёмте скорее! — Элиза, задыхаясь, стояла возле кресла Рихтера. Мужчина спокойно дремал, поставив на подлокотник свободного кресла рядом, стакан с виски.

— Элиза? — он удивлённо посмотрел на неё.

— Идемте скорее! Вы нужны!

— Успокойтесь. Я никуда не пойду. — Он равнодушно взял и допил содержимое своего стакана на глазах у остолбеневшей Элизы.

— Вы ведь врач!

— Я психиатр. Даже если бы у парня был психоз, я и то бы вряд ли смог чем-то помочь, у меня нет с собой лекарств.

— Да вы что! Там же… он же… надо помочь! Он может умереть!

— Положите его на пол и проследите, чтобы не повредил себе ничего. Приступ закончится сам, без нашей помощи и он просто уснёт. Ничего страшного.

Элиза смотрела на сидевшего перед ней мужчину, такого… благополучного. Такого… спокойного. Самодовольного. Равнодушного. И вот он, кто произносил клятву Гиппократа, кто должен служить примером, кто входит во все эти чёртовы ассоциации и ещё даёт ей Советы, как надо работать! И вот ничто не должно нарушать его спокойствия, его комфорта.Он будет сидеть на своём месте, в бизнес-классе, пить виски, пока несчастный парень будет биться в припадке эпилепсии, беспомощный, уязвимый…

— Как вам не стыдно! — выдохнула Элиза, ощутил прилив злобы и одновременно сил. — Человеку нужна ваша помощь, а вам плевать!

— В самолёте наверняка ещё есть врачи. И стюардесс обучают оказанию первой помощи! — Эдуард приподнялся в кресле. — Там справятся и без нас с вами!

— Вы меня разочаровали… — Она развернулась и пошла обратно.

Вернувшись в хвостовой отсек, она поймала вопросительный взгляд стюардессы. Ей оставалось только покачать головой, мол, придётся справляться своими силами. Элиза, вспоминая все, что им рассказывали в вузе, осторожно опустилась на колени и аккуратно приподняла голову парня, поддерживая так, чтобы она не билась затылком об пол. Она знала, что во время припадка нельзя не удерживать конечности человека, ни пытаться что-то засунуть ему в рот, между зубами, потому что от спазм есть риск перелома челюсти. Приступ почти прекратился и по телу мужчины только изредка проходила короткая, крупная судорога.

— У него кровь изо рта идёт… — испуганно воскликнул кто-то. — Кровотечение!

—Он просто прикусил язык. Нужно его осторожно поднять и переложить.

Элиза повернулась и увидела стоявшего позади Эдуарда.

Он опустился на корточки рядом, взял руку парня и проверил пульс. Совместными усилиями они аккуратно перенесли мужчину в бизнес-класс, где были удобные и широкие кресла. Сначала казалось, что тот был без сознания, но потом стало понятно, что он просто уснул. Элиза осторожно вытирала рот и лицо молодого человека влажной салфеткой и с грустью думала, какая незавидная у него участь… А ведь он совсем молодой, максимум лет тридцать. Симпатичный… Какая несправедливость.

Тем временем Эдуард совместно со стюардессой отпаивали его спутницу коньяком. Все более менее успокоились и разошлись по своим местам. Глядя как Рихтер заботливо держит женщину за руку, Элиза скрипнула зубами. Ну да, девушка интересует его явно больше, чем больной парень!

—С ним все будет в порядке. Не думаю, что это происшествие стало для бедолаги большой новостью… а вот его молодую жену явно ждал сюрприз. Она вообще понятия не имела, что он страдает эпилепсией. Каково! Вот вам и пример сочувствия и эмпатии, Элиза. Скрыть от своей невесты такую маленькую особенность. — Мужчина наконец-то расположился в своём кресле, с чувством выполненного долга. Элиза присела на свободное место рядом с ним.

—Вам никогда не бывает жалко своих пациентов? — Элиза повернулась к Рихтеру.

—Жалко? У вас странный подход. Я могу по-человечески посочувствовать своим пациентам, но как правило, от нашего сочувствия им не горячо и не холодно.

—Но вы все- таки подошли, — заметила Элиза.- Что, от моих слов вам стало совестно?

Она хотела иронизировать, но Эдуард оборвал ее:

—Если честно, вы сообщили на весь самолёт о моем присутствии. Ко мне подошла стюардесса и у меня просто выбора не было.

Элиза встала и вернулась к своему месту в эконом-классе. Она чувствовала усталость и разочарование, ей было отчего-то стыдно за Эдуарда, и его слова. И хотя он был прав- они мало чем помогли парню, Элизе был неприятен сам подход Рихтера. Почему за все время работы она не встретила ни одного специалиста, которым бы ей хотелось восхищаться? Который бы ее вдохновлял.

А ещё она подумала, что лети в этом самолете Юрмй Мерцалов, он бы наверняка бросился помогать.

Домой она вернулась совсем без сил. От мысли, что завтра надо будет идти на работу, хотелось выть в голос. Элиза позвонила родителям и немного поболтала с ними, сообщив, что из-за плохой погоды она не успела ничего посмотреть в городе.

Остаток вечера она провела, валяясь на диване и смотря сериал и размышляя, что неплохо бы разобрать дорожную сумку и подготовить одежду на завтра.

Было уже около полуночи, когда девушка взяла телефон и обнаружила, что ей пришло сообщение от Майи. Открыв его, она почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног.

«У меня плохие новости. Мария, твоя пациентка с анорексией, умерла вчера вечером. Покончила с собой.»

Глава 7

— Можно присесть? — Элиза стояла перед маленьким столиком в кафе, где сидел Мерцалов.

— А если я скажу «нет», вы уйдёте домой? — последовала усмешка.

Это было безумие. У Элизы был его телефон, и оказалось, что Мерцалов — единственный человек, которому ей захотелось написать после того ужасного сообщения от Майи. Она написала после почти целой выпитой бутылки вина, потом пожалела, испугалась, но ничего исправить уже было нельзя. Юра ответил. Они начали переписываться, и вот она теперь здесь… пришла на встречу, которую он назначил вечером следующего дня. Сделать хуже она уже не могла.

— Хотите выпить?

Элиза посмотрела на бутылку вина на столе и на бокал в руке мужчины.

— Хочу.

Он сделал знак официанту, и тот принёс второй бокал.

— Давайте выпьем за упокой её души.

Элиза залпом осушила содержимое своего бокала, который наполнил Мерцалов, и сама налила второй.

Эта смерть не должна была стать полной неожиданностью. Самоубийство. Мария не захотела мириться с тем, что ей закрыта дорога в большой спорт. Она решила сойти с дистанции так, как посчитала нужным сама. Никто, конечно, и не думал обвинять Элизу в случившемся. Но она-то знала, что виновата…

— Как это случилось? Она умерла с голоду?

— Она вскрыла себе вены. Ночью.

Элиза закрывала глаза и видела это. Видела лежащий в кровавой ванне скелет, обтянутый кожей. Он тянул к ней костлявую руку, и она слышала голос Марии:

«Почему вы не помогли мне? Я ведь так просила вас о помощи».

Она виновата. Мария должна была прийти на консультацию. И кто знает, может быть, если бы эта консультация состоялась, матери девушки не пришлось бы обнаруживать утром в ванне труп собственной дочери. Элиза могла это предотвратить. Она видела её состояние. Но ей просто не хотелось работать… Она прогуляла собственную сессию, она солгала, ушла от ответственности… Её депрессия не может быть оправданием. Просто ей было всё равно, что случится с Марией.

А сегодня утром она выходила из кабинета и столкнулась в коридоре на ресепшне с… Костей. Сперва Элиза решила, что брат зачем-то пришёл к ней на работу, и обрадовалась, но, увидев его удивлённое и растерянное лицо, Элиза поняла, что ошиблась. На её ожидаемый вопрос он ответил, что очень торопится и они поговорят потом.

Она подошла к администратору и получила ответ, от которого все внутренности скрутило, и к горлу подступила тошнота…

Костя посещал доктора Рихтера.

— Я рад, что вы пришли. Мне было скучно. — Мерцалов грыз зубочистку и смотрел на Элизу. — Все почему-то думают, что если человек известен и богат, то у него много друзей, куча любовниц. И каждый день в его жизни похож на сказку, да? Поверьте, Элиза, мне некого пригласить на ужин сегодня вечером. И вы единственный человек, с которым я могу просто разговаривать и которому от меня ничего не нужно. Я даже как клиент вас не очень-то интересую. Вы не продадите меня журналистам. Никому не расскажете, о чём мы говорим. У вас есть ваша этика. Это всё, что мне нужно. Можно задать вам вопрос? Не отвечайте, если не хотите.

— Спрашивайте.

— Расскажите о вашем женихе.

Его лицо было серьёзным, а в глазах (или это ей почудилось?)… столько сочувствия. Наверное, таким же был и её взгляд в первые годы работы, когда она выслушивала драматичные истории своих клиентов. Элиза давно не говорила ни с кем о Даниле. Только со своим психотерапевтом, и то — уже довольно давно. Эта тема как-то сама собой стала запретной и даже не из-за своего трагичного содержания, просто она не могла говорить с кем-то о Дане в прошедшем времени.

Для неё он оставался живым. Всегда таким… жизнерадостным, двадцатипятилетнем парнем с ямочками на щеках и смешным, чуть картавым говором, который ей так нравился. Вот и сейчас, говоря о нём, Элиза видела его улыбающееся лицо, словно он сидит рядом с Мерцаловым, напротив, живой. Всегда живой. Время идёт, однажды ей будет пятьдесят, потом, может быть, семьдесят лет. А Дане навсегда останется двадцать пять.

Она говорила, а Юрий отвернулся и стал смотреть на сцену. Блики света время от времени падали на его лицо, причудливо меняя его очертания. У него был высокий красивый лоб и правильный профиль. Элиза подумала, что в профиль Мерцалов чем-то отдалённо напоминает Данила. Хотя, пожалуй, будет красивее.

Эта внезапная мысль поразила её, и девушка невольно увидела в этом сходстве причину того, что она позволила себе так беспардонно нарушить рабочие границы и пойти на поводу у этого человека.

— Знаете, а ведь в похожем клубе, много лет назад, я встретил свою жену. Мне было двадцать три, я подрабатывал, играя по вечерам на рояле разные весёлые песенки и развлекая подвыпившую толпу. — Он не отрывал взгляда от сцены. — Каждый вечер в клуб приходила девушка. У неё были чудесные синие глаза. Она садилась за столик рядом со сценой, и мне казалось, я играл для неё одной. Я был застенчив и очень беден. В тот вечер в зале сидела шумная компания, которая праздновала день рождения и заказывала много песен, и я рассчитывал на хорошие чаевые. Она сидела за столиком вместе с подругой, прямо возле сцены. В какой-то момент один из членов компании подошёл к ним и попытался пригласить их за столик, но девушки ответили отказом. Мужчины уже были заметно пьяны, один из них схватил её за руку, за что моментально получил пощёчину. Тогда я перестал играть, посмотрел в их сторону и громко произнёс: «Следующую композицию я хочу посвятить пьяным свиньям за шестым столиком и предложить им попробовать уткнуться своими рожами друг другу в задницы вместо женских декольте. Серьёзно, ребята, они у вас гораздо более внушительные по размеру».

— Вы серьёзно так и сказали? — Элиза ахнула.

— Да. Ну, как вы понимаете, это был мой последний рабочий вечер. Меня выставили из клуба! Меня! А не их.

— Сочувствую. Это ужасно несправедливо!

— Ну, мне всё же повезло в тот день, — улыбнулся он. — Ведь у меня наконец-то появился реальный повод познакомиться с Ритой. А через четыре месяца мы поженились. Меня оправдывает то, что мне было двадцать три года. У меня было много наглости, но мало мозгов. Мы прожили семь лет и развелись. Но я не считаю этот брак ошибкой. У меня есть дочь. А вы где познакомились с Данилом?

— В университете. В одной компании. Ничего романтичного.

Действительно, ничего романтичного. Дэн учился на юридическом, был отличником и призёром университетских олимпиад по плаванию. Они достаточно долго встречались, и их отношения оставались невинными. Элиза ценила то, что Дэн не давил на неё в этом плане и был не из тех парней, которые бегали за каждой юбкой, интересуясь лишь тем, как бы затащить побольше девушек в койку.

Он стал её первым и единственным мужчиной. Подумав об этом сейчас, Элиза ощутила беспокойство. А если она так и останется одна до конца жизни? И так странно, она уже думала об этом раньше, но именно сейчас ощутила тревогу, будто бы весь смысл этой возможности открылся ей только сейчас.

— Дамы и господа! — раздался голос конферансье. — Сегодня нам несказанно повезло, потому что среди наших гостей есть удивительный человек.

— О не-ет. Только этого не хватало! — Мерцалов со стоном ухватился за голову. Элизе показалось, что он кокетничает.

— Юра, окажи честь! Всего одна композиция!

Музыкант развёл руками и поднялся, прошептав на ходу: «Вот всегда они так!»

Зал аплодировал, пока он поднимался на сцену. Элиза тоже хлопала, ей стало невероятно лестно от того, что сегодня она здесь и вместе с ним. Это просто сон какой-то…

Мужчина молча сел за небольшой чёрный рояль, стоявший в глубине сцены. Как и предыдущий музыкант, он выдержал паузу, как бы замедляя время, и заиграл… Бетховена «К Элизе».

Как можно передать, объяснить всю ту атмосферу волшебства и гармонии, которая возникла, когда зал наполнился звуками музыки? Было в игре Мерцалова что-то завораживающее, потусторонне прекрасное, заставляющее слушателя затаить дыхание и ловить каждый аккорд. Элиза не знала, что означает «быть гениальным музыкантом», но понимала, почему Юрия называют гением. Все, кто был в зале, застыли, не сводя глаз со сцены, словно загипнотизированные. Их тёмные силуэты казались нарисованными, как и всё вокруг… кроме того пятачка света на сцене, где играл единственный живой человек.

Музыка…

Музыка.

Музыка — золотой шар с новогодней ёлки, который мерцает меж разноцветных огоньков. До него хочется дотянуться, но мама повесила игрушку слишком высоко. Однако Юра знает, он знает, где живёт музыка и какой бывает у неё цвет.

Он знает, о чём грустит маленькое чёрное пианино в углу их убогой, бедной комнаты. Папа, напившись, опять терзает его, выбивая из поцарапанных клавиш отчаянные звуки. Пианино кричит и плачет, но покорно играет, что велено. Маленький Юра жалеет его, потому что оно, как и всякий другой музыкальный инструмент, — создание подневольное. Плохой музыкант легко может оскорбить и унизить его уродством своей игры.

Юра давно узнал этот секрет: инструменты живые. У них есть душа. Есть характер. Они могут разговаривать, любить и страдать. Он учился их языку, каждой букве, нажимая на чёрно-белые клавиши. Осторожно, будто обращаясь на «вы».

Маленькое чёрное пианино рассказало ему, что душа музыки живёт в золотом шаре на ёлке. Она спрятана там, как кощеева смерть. А если разбить золотой шар? И ему хочется разбить, увидеть, что там внутри.

Юра выбирает момент, когда остаётся в гостиной один. Он берёт стул, ставит его к ёлке, забирается выше… Мама заходит в комнату в тот момент, когда он тянется, чтобы ухватить своё сокровище. Её крик пугает его, он теряет равновесие и падает, сдернув с ёлки игрушку. Золотой шар раскалывается, разбивается в его руках, ударяясь о пол, и сотни мельчайших осколков впиваются в ладони. Мальчик с изумлением смотрит на золотую пыль, которая покрыла кожу пальцев; она ослепительно сверкает и переливается, а потом окрашивается красным, багровым… Все ладони изрезаны золотым стеклом.

Мама кричит от ужаса, вокруг суета… Как странно, что он даже не чувствует боли. Ему не страшно. Глупые! Он разбил золотой шар… значит, теперь душа музыки у него в руках?

— Элиза, чего бы вам сейчас хотелось больше всего?

Она задавала этот вопрос своим клиентам. Да, ответить на него было трудно. Чего бы ей хотелось? Ей давно уже ничего не хочется.

— Я бы хотела… — Ей казалось, что у неё начал заплетаться язык. — Я бы хотела почувствовать то, что чувствуете вы, когда играете. Когда пишите музыку.

Юрий встал, достал из кармана несколько банкнот и бросил на стол. Потом протянул ей руку.

— Идём.

Элиза посмотрела на его руку. Он уже протягивал её однажды. Тогда она отказалась. Она хотела поступить правильно, но это ни к чему не привело. Что, если попробовать по-другому?

Девушка встала и вложила свою ладонь в его руку. Мерцалов слегка пожал её и улыбнулся. До чего же у него обезоруживающая улыбка…

— Идём.

1998 год

— Юра, идём ужинать!

Рита стояла в дверях, держа на руках их полуторагодовалую дочь.

Он оторвал взгляд от клавиш и посмотрел на жену. Он как будто бы не сразу сообразил, что она говорит, и, качнув головой, сбросил оцепенение.

— Что ты сказала?

— Ты уже два часа играешь. Вечер. Позднее время… — словно в издёвку над её словами, за стеной в соседней квартире раздались приглушённые крики и какая-то возня. Рита поморщилась, а девочка на её руках захныкала.

— Опять Федя бьёт Дашу. Это плохо кончится.

Юра отвернулся и снова посмотрел на клавиши пианино. Вчера он до трёх ночи работал в ресторане, вернулся домой совершенно без сил. Уже больше месяца он пытается репетировать. Писать музыку. Это трудно. Чертовский трудно. Трудно нормально работать, когда приходится зарабатывать. А Рита… В её глазах уже давно нет прошлого восхищения. Только усталость.

— Ужин на столе. Я пойду укладывать Соню. — В голосе жены звучало плохо скрываемое напряжение.

Юра обрадовался, когда она вышла из комнаты. Он пытался сосредоточиться, понять, на чём он остановился… в голове пустота. Он снова сбился.

Молодой человек захлопнул крышку пианино, встал и пошёл на кухню, где на маленьком столе в углу стояла тарелка с едой. Рита поставила её демонстративно. Сама есть не стала, пошла укладывать дочь спать.

Они женаты два года. У них есть дочь. Всё казалось нормальным вначале — ведь они оба любили музыку. Рита его поддерживала, говорила, что он талантлив. Но теперь её интересуют деньги. Да, она всё время думает о том, как плохо они живут… вынуждены снимать маленькую квартиру, в бедном районе, ютиться в тесноте. Да ещё с ужасными соседями, которые постоянно скандалят и дерутся. Рита говорит, мол, здесь не место ребёнку, и в её голосе Юра слышит упрёк.

«Ты не можешь обеспечить нам нормальную жизнь», — вот что она думает.

Он берётся за любую работу. Днём работает продавцом в цветочном магазине, а по вечерам играет в ресторанах и клубах. Иногда дают хорошие чаевые, но этого всё равно недостаточно, чтобы переехать в нормальное жильё.

Юра слышит, как в комнате жена разговаривает с матерью, и до него доносятся обрывки её фраз:

— Да. Он работает.

«Они считают меня бездельником», — мрачно думает он, доедая спагетти.

Он — источник дохода. Это всё, о чём он должен думать. Не о музыке. О деньгах.

Он играл дурацкие популярные песенки для публики, которая его даже особенно не слушала, для которой он был фоном в процессе жратвы. Рита говорила ему, что он талантлив, что его ждёт успех… и где этот успех? Он три года играет в клубах. Никто не платит ему за это миллионы. Ему не хватает даже на съём нормальной квартиры.

Ночью, когда он лежал рядом с женой, та произнесла тихо, но с оттенком безнадёжности:

— Думаю, мне тоже нужно выйти на работу.

— А как же Соня?

— Можно отвезти её к моей маме…

— Ты хочешь отдать дочь ей? — Юра приподнялся на локте и посмотрел в бледное в темноте лицо жены. — Чтобы мы вообще её перестали видеть?

— А здесь ей, по-твоему, нормально? С нами? В одном коридоре с этим психопатом? Нам нужно нормальное жильё, а если этого не сделать, мы на него никогда не заработаем…

Юра молча повернулся на другой бок, лицом к стене. Упрёк. Во всём упрёк. Он не справляется. Он плохой отец. Плохой музыкант…

— Я не смогу зарабатывать музыкой. Меня не берут в серьёзные коллективы, потому что у меня нет образования… Тебе говорят: «Иди к своей мечте»! Я иду уже три года, но у меня такое ощущение, что я движусь по беговой дорожке… теряю калории, а положение в пространстве не меняется… — Юра вертел в руках бокал с пивом.

Сидевший напротив него молодой мужчина примерно его возраста слушал внимательно, а потом произнёс:

— И что ты собираешься делать? Бросить всё? И чем заниматься?

— Я не знаю. Играть — это всё, что я умею. Но я устал пытаться. Я даже репетировать нормально не могу. Ритка начинает вопить, что я не даю спать Соне. А где мне репетировать? — Он хмуро сдвинул брови. — Я не понимаю, чего она хочет… ей всё не нравится. Всё.

— Она очень прагматична.

— Угораздило меня жениться на еврейке… — Юра устало закрыл лицо руками. — Она расчётливая… до костей мозга.

— До мозга костей, — машинально поправил его парень. — У мозга нет костей. А у костей есть мозг.

— А как же череп? — Юра задумался, а потом засмеялся. — Впрочем, ты медик. Тебе виднее. Может быть, мне тоже надо было идти в медицинский? Без работы я бы уж точно не остался.

— Ты бы не смог…

— Я человек независтливый, а тебе завидую, Рик… У тебя есть уверенность в завтрашнем дне. И твоя профессия востребована. Тебе проще. Если что, тебя есть кому подстраховать. Твои предки подстелют соломку. А мои только навалят мне кучи навоза. — Юра уставился в окно бара, где они сидели, и с тоской наблюдал за белой крошкой снега, кружащейся снаружи. — Я устал. Я смертельно устал. Я хочу нормальной жизни. Для себя и своей семьи. Мы втроём с ребёнком живём в однокомнатной квартире, где мы с Ритой не можем даже нормально потрахаться. Зато стены там такие тонкие, что слышно, как дерутся соседи…

Друг помолчал какое-то время.

— Ну знаешь… многие так живут.

— А я — не многие! Я так жить не хочу! — резко ответил молодой человек.

Он вернулся домой уже за полночь, но Рита не спала. Она сидела на кухне и нервно курила. Увидев его, женщина встала и взволнованно произнесла:

— Юр… звонил твой отец. У него плохие новости…

Мужчина медленно сел на стул и прислонился спиной к стене. Плохие новости? Когда речь идёт о его родителях, какие ещё новости могут быть?

— Твоя мать… Умерла. Сегодня утром.

Юра мысленно выдохнул.

«Слава богу».

Глава 8

— А ты давно каталась на американских горках?

Когда Мерцалов неожиданно привёз их в парк аттракционов, Элиза решила, что не будет спорить, и если он хочет потащить её кататься на карусели… что ж, почему бы и нет?

— В детстве каталась…

Юра выключил зажигание и повернулся к Элизе.

— Ты всё ещё хочешь узнать, что я чувствую? Тогда дай руку.

Она послушно протянула ладонь, и он вложил туда что-то. Элиза увидела маленький квадратик бумаги, цвет которой не могла разобрать в темноте.

— Сунь под язык.

— Что это?

— Узнаешь, когда съешь.

— Это что, наркотики? — До неё вдруг дошло, и она с возмущением посмотрела на Мерцалова. — Вы с ума сошли? Откуда у вас… вам нельзя! Заберите, я не стану!

Она действительно занесла было руку, чтобы бросить пластинку, но тот перехватил её и сжал запястье.

— Ты сказала, что хочешь знать, что переживает такой человек, как я. Я даю тебе такую возможность.

— Я не принимаю наркотики!

— В наркотиках нет ничего плохого, если правильно с ними обращаться. А ты разве не знаешь, что ЛСД использовались в так называемой «трансцендентной психотерапии»? И вполне легально. — Он усмехнулся. — Всего одна «марка» заменит десять часов погружения в трансовое состояние.

Элиза смотрела на маленький прямоугольничек, лежавший на ладони. Что она теряет? Она никогда не делала ничего такого… противоправного.

— Это лучше, чем алкоголь. Уж поверь мне…

Элиза сунула пластинку в рот, и та моментально растаяла на языке. Она закрыла глаза, ожидая, что сейчас вместо машины обнаружит себя сидящей на розовом слоне, но ничего не происходило.

Они вышли из машины и направились к билетной кассе. Было уже довольно поздно, и аттракционы закрывались. Кассирша строго сообщила, что продажа билетов прекращена, но Мерцалов что-то прошептал ей в окошко и протянул деньги. Элиза стояла в стороне, сунув руки в карманы плаща. Она не удивилась, что поздний час его не остановит. Ей было весело наблюдать за ним — словно он какой-то диковинный объект. Мерцалов был полной противоположностью того круга людей, с которыми она общалась. И дело было не в болезни. В нём была жизнь. Рядом с ним она сама начинала чувствовать себя более живой.

Элиза кивнула и пролезла в кабинку вагончика, где их зафиксировали железной перекладиной. Оператор пульта управления усмехнулся, должно быть, приняв их за экстравагантную парочку. Элиза смотрела на россыпь огней впереди — ночной город был похож на новогоднюю ёлку с гирляндами. Было очень красиво, хотя и довольно прохладно. Аттракционы начинали работать с апреля, но в это время года в парке было мало желающих прокатиться.

Раздался характерный гул, и их кабинка тронулась.

Элиза ухватилась руками за перекладину и внезапно почувствовала лёгкий металлический привкус во рту. Кабинка набирала скорость, и лента из рельсов впереди внезапно исчезла. Была только темнота, кожа ощущала холод усиливающегося ветра… а потом… Это было похоже на толчок изнутри. Будто бы некая сила выбила её… нет, не из кабинки. Из самой себя. Элиза почувствовала себя так, как будто бы она была проводом, который вдруг подключили к розетке. Разряд, и… Всё начало… происходить. Она снова стала прежней. Она вырвалась.

Элиза посмотрела на сидящего рядом Мерцалова, он смеялся. Они летели. В темноте казалось, что кабинка несётся по воздуху на большой скорости, и залп разноцветных огней превратился в хвост от кометы, который летел рядом, освещая пространство.

Это было так странно… она осознавала абсолютно всё. Вокруг были те же предметы, та же реальность, но она… она сама стала другой. Будто бы увидела подлинную суть вещей. Сердце забилось чаще, и давно забытое чувство восторга охватило всё тело, которое стало прекрасным и лёгким. Элиза вцепилась руками в перекладину, крепко сжала её, а потом отпустила.

Ум работал с удивительной ясностью, но сами мысли как будто бы ускорились… или это ускорилось само время? Оказывается, оно живое, оно вибрирует и может двигаться вперёд и даже назад. Замедляться и ускоряться… как ей захочется!

Элиза вытянула руки, и пальцами ощутила холодный воздух, только сейчас осознав, как долго ей не хватало кислорода. Настоящего кислорода! Вот он, вот… в неё входит жизнь! Она снова стала живой, такой, какой должна быть!

— У-у-у-ух! — Кабинка сделала крутой вираж, и Элиза радостно закричала. Она снова была ребёнком… Родители отвели их с Костей прокатиться на карусели. Они визжат от страха и восторга, и по телу будто проходят разряды тока. Она хватает брата за руку и крепко сжимает. Солнце светит, пахнет карамельным попкорном. После аттракционов им покупают сладкую газировку. На Косте голубая бейсболка, повёрнутая козырьком назад. Он тянет родителей к ларьку с сувенирами — там продают игрушечных насекомых. Костя обожает пауков. У него дома стоит целая энциклопедия, он говорит, что собирается стать биологом. А ей нравятся заколки в виде бабочек. Они разноцветные и так красиво переливаются…

Казалось, прошло несколько секунд, но эти секунды пронеслись, окатив её дождём из разноцветных брызг. Её мотало из стороны в сторону, и казалось, ещё немного — и ветер подхватит её и унесёт, унесёт туда, в небо. И Элиза уже не чувствовала никакого страха, она держала ветер в руках и будто могла управлять им. Невероятно! У ветра тоже есть цвет… он малиновый!

— Приехали!

Юра помог ей выбраться со своего места. Они стояли на земле, и он держал её за плечи.

— Как себя чувствуешь?

Она в изумлении смотрела в лицо мужчины напротив. Мерцалов наморщил лоб, а от уголков его глаз разбегались лучики морщин. Ей казалось, что эти глаза сияют каким-то потусторонним светом.

У неё на глаза выступили слёзы.

Она должна была помогать ему, но теперь он помогал ей!

— Краски стали ярче. Звуки — громче. Я сама… Я стала больше. И лучше! Я стала собой…

— Ты стала ЛСД. — Он рассмеялся громко и заразительно. — Убойная штука! Не представляешь, из какого дерьма она меня порой вытаскивала!

— Я видела себя в десять лет. И Костю. — Элизу охватило такое волнение, что она остановилась и прижала руки к груди. — Ведь это было! Было…

— Знаешь, благодаря ЛСД я обнаружил, что и в моём детстве были счастливые воспоминания. — Он улыбнулся. — Они есть у всех детей. Но хорошее тоже вытесняется. Иногда важно его возвращать.

Они прошли мимо витрины кафе, и Элиза увидела своё отражение. Сперва она не узнала себя, а потом в изумлении подошла к стеклу.

— Я так ужасно выгляжу?

— Ужасно? Немного мрачно, но в целом ничего.

Ужасно — это мягко сказано! Боже, она только сейчас это поняла! Ей нужно переодеться! Эти джинсы, эта рубашка… Элиза провела рукой по волосам и сняла резинку. Длинные пряди рассыпались по плечам. Её лицо сразу же стало выглядеть иначе. оказывается, она очень симпатичная. Даже красивая.

— Тебе нужно новое платье. Всем женщинам нужно новое платье. — Юра встал позади неё в отражении.

Он сделал вид, что задумчиво рассматривает её, а потом словно невзначай перевёл взгляд на витрину магазина.

— А что, если зайти вот сюда?

Она сто лет не покупала себе одежду. Просто не хотелось. Да и примеряя очередную вещь, Элиза чувствовала только разочарование и напряжение. Ей не нравилась её фигура и то, как на ней сидит одежда. Но сегодня был вечер безумства, а значит…

— Боюсь, здесь слишком дорого… — прошептала Элиза, осторожно передвигаясь по магазину и перебирая руками вешалки с одеждой.

Оказалось, что они зашли в магазин Армани.

— Вот, вот это тебе подойдёт. — Мужчина держал в руках нечто… нечто красное.

Платье. Узкое платье-футляр вишнёвого цвета. У Элизы перехватило дыхание.

Через несколько минут она заворожённо рассматривала в зеркале примерочной незнакомую девушку. Платье изменило всё. Куда-то делись складки на животе, она сама вся как будто подобралась, вытянулась. Словно состояла из плавных и мягких линий. Платье облегало фигуру, делая её женственной и изящной.

Элиза глянула на ценник и вздохнула. Такого она не может себе позволить.

— Я куплю его тебе. Это подарок. — Юра забрал у неё из рук вешалку. — Только одно условие. Ты наденешь его прямо сейчас.

— Нет, это чересчур. Я не могу! — Элиза испугалась. — Это слишком дорого!

— Для меня это не деньги. Поверь, Маша тратила на поход в магазин суммы в несколько раз больше… одно хорошее платье способно вытащить женщину из депрессии, как жаль, что я не ношу платьев…

Элиза понимала, что это неправильно, но мужчины никогда не делали ей таких дорогих подарков. Тем более без всякого повода. Сама она никогда не сможет купить себе ничего подобного…

«Может быть, он ухаживает за мной? Юрий Мерцалов ухаживает… за мной!»

От этой мысли её охватила новая волна эйфории.

— В таком платье возвращаться домой — просто преступление. — Он посмотрел на часы. — Мы ещё успеваем.

— Куда?

— На бал. — Он загадочно улыбнулся.

***

Юра пытался отговорить жену, но Рита всё равно поехала с ним на похороны. До этого она ни разу не встречалась с его семьей — Юра никого из них не позвал даже на их свадьбу. Теперь у неё была возможность убедиться, почему.

Отец встретил их в засаленной футболке, небритый, даже не подумавший привести себя в порядок перед похоронами. От него несло алкоголем и немытым телом. Запах, который въелся в память так же, как в одежду, мебель и бельё. Запах прошлого.

Юра не был здесь пять лет. Но он помнил. Он помнил всё.

Грязная, маленькая квартира с тараканами и старой мебелью на последнем этаже пятиэтажного блочного дома без лифта. Разрисованные стены подъезда, где постоянно воняло мочой. Пол с выбитым паркетом, обшарпанный подоконник, на котором он любил сидеть в детстве и смотреть в окно. Облезлый ковёр с проплешинами, продавленный диван, по углам — куски отклеивающихся обоев.

Его семья была не просто бедной. Они были практически нищими. Трое детей. Пять человек в двух комнатах.

Юра видел страх и жалость в глазах жены, когда они зашли в квартиру. Он прошёлся по комнатам, где ничего не изменилось с момента его отъезда. И всюду его преследовал этот ужасный запах… совершенно особенный, специфический, запах заживо гниющего человека. Мать могла лежать в кровати и не мыться несколько недель. Не менять постельное бельё. По этой причине он никогда не приглашал домой друзей. Никогда.

Зато к ним в квартиру несколько раз приходила санэпидемстанция.

У отца не оказалось денег даже на похороны, поэтому Юра переслал ему нужную сумму, стараясь не думать о том, что его собственной семье будет не на что жить ближайший месяц. Он высылал сёстрам деньги всё это время, тайком от Риты. И всегда получал ответ, что этого недостаточно.

— Мама умерла. Отмучилась, бедолага… — бормотал отец, пока они ехали в трясущемся мини-автобусе на кладбище, которое находилось за городом. — И как мне теперь жить? Раньше хоть пенсию платили… по её инвалидности…

У него дрожали руки. Он и не подумал переодеться и сел в машину, накинув поверх одежды старый плащ. Всю дорогу, что они ехали, отец плакался ему на безденежье. Он выглядел как бомж, и Юре было стыдно за него. Стыдно, что Рита видит всё это.

На кладбище у ворот их ждала младшая сестра Надя с мужем.

— А где Анжелика? — спросил Юра.

— Эта шалава болтается где-то в Прибалтике со своим хахалем. Я даже не стал её разыскивать. Какое ей дело до того, что мать померла? Вам-то всем… какое дело? Бросили стариков. — Отец вытирал нос рукавом плаща и всхлипывал.

На кладбище он нервничал, всё торопился, чтобы гроб опустили в землю и можно было, перекрестившись, достать чекушку водки. Юра и Надя пить отказались, и на них снова обрушилась гневная тирада:

— Что, за пьянь отца держите? Умными себя возомнили! Ну и что ты делаешь, а? — Он тыкал в Юру пальцем. — Музыкант, да? А кто тебя музыке учил?

Исчезнуть, уйти. Не иметь к этому отношения.

Юра сжимал руку жены, глядя, как деревянный ящик опускают в могилу, и представлял, будто смотрит фильм… просто дурной фильм.

— Чем болела твоя мать? — спросила Рита.

— У неё было много болезней. — Юра старался не думать, не вспоминать.

Её крики. Её ругань. Её слезы. Её белое лицо с искусанными губами и затравленным, будто обращённым внутрь взглядом. И его рука, которая отчаянно тянет край ночной сорочки со словами: «Мама, мамочка… ну вставай… Не надо лежать!»

Юра хотел уехать сразу же после похорон, но отец заявил, что мать заслуживает того, чтобы её помянули. Стол, конечно, накрывать не стали. Надя с Ритой на скорую руку нарезали колбасы, сыра и немного овощей, которые купили по дороге обратно. Сели за стол вчетвером. Юра молча выпил рюмку водки, только чтобы не давать отцу повода начать выступать. Только не сегодня.

— Ну что, Юрка, как там с работой? Уже стал знаменитостью? — Отец был уже не трезв, но и недостаточно пьян, чтобы говорить нечленораздельно. А это было ещё хуже.

Юра видел, как на щеках жены выступают красные пятна от волнения.

— Сейчас с хорошей работой непросто, — пробормотала она вместо мужа, стараясь не поднимать глаз.

—А… — Тот махнул рукой. — Я тебе скажу, он всегда был такой…несуразный. Безответственный. И учился плохо. И с работы его вечно выгоняли. Надежда, подтверди! Скажи, твой брат всегда был лентяем?

Сестра активно закивала, хрустя огурцом.

— Ну да, Юрка у нас такой. С вывертом. Мама говорила, что он гений.

— Пф-ф… у неё уже тогда крыша поехала… — фыркнул отец.

Юра мысленно начал считать от одного до ста.

— Ну, Юра действительно творческий человек. Он очень талантлив! — Рита ободряюще положила руку мужу на плечо. — Конечно, таким людям трудно встроить себя в общую систему.

— Да ерунда всё это! Просто нужно работать! Прилагать усилия! А он на это не способен. А ведь я говорил! — Отец стукнул ладонью по столу — не сильно, но ощутимо. — «Учиться!» А он вертелся, как юла. Считал себя особенным…

.

— Да, ты вот много научился… — пробормотал молодой человек, сжав зубы.

— Я закончил академию музыки имени Моцарта! По миру поездил! А ты что делаешь? Играешь собачий вальс на детских утренниках?! В твои годы я уже зарабатывал нормальные деньги! — взревел отец.

— Да, и где эти деньги? Ты их все пропил! — взорвался Юра, вскакивая. — Не смей мне это всё выговаривать, понял? Заткнись!

Глаза отца налились кровью, но он замолчал. В комнате повисла гнетущая тишина. Рита испуганно дёрнула мужа за руку.

— Юра, не надо. Не сегодня. Такой день…

— Всё, не хочу тут оставаться, пошли. — Он демонстративно вытащил из кармана и положил на стол несколько бумажек — все деньги, что у него оставались до получки, — и вышел из комнаты.

Надя пыталась уговорить их задержаться и остаться хотя бы на ночь. Юра выслушал целый ушат дерьма и проклятий в свою сторону от отца, когда они с Ритой одевались в прихожей. Он знал только, что нужно уйти отсюда как можно скорее, быть дальше, быть так далеко, как это только возможно. И никогда сюда не возвращаться.

— Твой отец действительно был музыкантом? — спросила Рита, когда они ехали в машине обратно домой.

— Да. Когда-то очень давно он действительно даже выступал, а потом преподавал в классе фортепиано в музыкальной школе. Пока не потерял работу и не запил. Лет с семи я не помню его другим. Пьяный и нищий.

— Не бери в голову, ладно? Всё будет хорошо. Мои родители тоже мной недовольны.

«Ага, они недовольны твоим выбором мужа…»

— Знаешь, нам вот как нужно сделать… — Спокойный, рассудительный голос жены доносился как будто издалека. — Я отвезу Соню к родителям. И выйду на работу. А ты можешь попробовать поступить на учёбу в консерваторию…

«В консерваторию?»

—Ха. Ты что, шутишь? — Он действительно громко засмеялся.

— Нет. Твой отец прав в одном: если ты хочешь заниматься музыкой и зарабатывать этим, тебе нужно образование.

— Детка, ты представляешь меня студентом консерватории? Меня! Ты слышала, что он говорил? Я необучаем!

— Успокойся. Следи за дорогой. — В голосе жены послышался испуг. Юра вцепился в руль машины так, будто бы хотел его оторвать.

— Я не хочу, чтобы меня учили музыке. Учили, как играть… типы вроде моего отца. Неудачники. Слышала? Он закончил свою академию! И где он? Где? В жопе!

Рита замолчала. Остаток дороги они проехали в тишине. Так же молча поднялись в квартиру. В узкой прихожей было темно, и Рита случайно задела ногой какую-то коробку, чуть не упав.

Тесно. Слишком тесно. Их квартира… она такая же убогая. Юре даже мерещится, что в коридоре так же мерзко воняет. И это пианино, которое он везде таскает с собой… у отца было такое же. Он использовал его в качестве подставки для стакана. А машина? Он ездит на машине, которая досталась Рите от старшего брата. Подачка из жалости.

— Я пойду, заберу Соню. — Жена положила ключи и вышла к соседке, которая сидела с их дочерью.

Юра присел на табурет в коридоре.

Тихо тикали часы. Часы? У них дома нет часов, только настольный будильник. Юра потряс головой. Тикало у него в голове.

Тик-так. Тик-так.

«Моя дочь не должна видеть вокруг себя это убожество. Нищету».

За стеной у соседей раздавались шум и приглушённые крики. Мужчина закрыл глаза и почувствовал, как часто забилось сердце. Федька напился и скандалит.

— Я боюсь, что однажды он убьёт её… — Рита держала дочь на руках, и та хныкала, недовольная тем, что её разбудили и стали куда-то переносить. — Боже, уже одиннадцать ночи! Он что, совсем рехнулся?

К голосам прибавились глухие удары. Потом словно упало что-то тяжёлое. На лице Риты возник страх. Она крепче прижала к себе ребёнка и унесла его в комнату. Юра проводил их взглядом, а потом встал.

Подступившая чёрной волной ярость жгла глаза.

Рита уже из спальни услышала звуки удара по двери. Она выбежала в коридор, с ужасом увидев, как муж колотит кулаком в створку соседей.

— Юра, не надо!

Он не помнил, как вошёл в чужую квартиру, буквально сметая с ног соседа, который был раза в два больше его по габаритам. Как с неведомой силой схватил Фёдора за грудки и швырнул об стену под крики жены и Даши. Красная пьяная рожа перед глазами перекосилась в ужасе и недоумении. Ему хочется размазать её кулаком, превратив в кровавое месиво. Он чувствует такую силу в мышцах, что, кажется, можно выдернуть с корнем дерево.

— Ты… я сколько раз тебе говорил… заткни свою поганую пасть и не мешай спать моей дочери… — Ему казалось, он прошептал эти слова, но звук его голоса эхом пронёсся по квартире, напоминая скорее звериный рык, чем слова.

— Юра, отпусти его!

Откуда столько силы? Её просто некуда девать. Она распирает его изнутри, натягивая внутренности. Федя безвольно повис в его руках, у него изо рта текут слюни. Лицо багрового цвета. Он задыхается. Задыхается, потому что тот душит его.

Потом всё так же внезапно прошло — словно кто-то включил звук, и он услышал наконец отчаянные мольбы жены, которая пыталась его оттащить. Он слышал их, но услышал только сейчас.

Пальцы разжались, и сосед безвольной кучей рухнул на пол, кашляя.

— Собирайся, завтра мы отсюда съезжаем! — крикнул он жене.

— Куда? — Рита испуганно дрожала.

— К чёрту на рога! Не знаю… я найду. Здесь мы жить больше не будем. — Внутри будто что-то расправляется. — Мы не будем жить в таком дерьме!

Его семья никогда не будет жить так же, как жил он.

Юра выбежал из квартиры.

Он не помнил, как долго он бежал, но когда остановился, то обнаружил, что стоит возле гостиницы «Обелиск» — главной исторической достопримечательности города. Её огромная смотровая площадка на уровне 45 этажа — место, куда он любил подниматься, когда хотел побыть один.

Когда видишь большой город с высоты птичьего полёта, кажется, что и сам можешь взлететь. Взлететь и улететь подальше отсюда, в какую-то новую, другую жизнь — вот что ему хотелось.

А дальше всё происходящее напоминало сон…

Он помнил, как поднялся на лифте на самый верх, на крышу. Она на удивление была почти пуста, не считая пары-тройки случайных туристов, делавших фотографии.

Мужчина облокотился на каменный парапет и закрыл глаза. Голова гудела, он всё ещё чувствовал странное, но при этом утомительное возбуждение, которое даже долгий бег не ослабил.

Он думал о матери, об отце и той сцене, которая произошла сегодня у них дома. О Рите и Соне. О том, как незадолго до своего отъезда из дома он дал обещание маме, что добьётся успеха. Ведь эта была единственная причина, по которой она его отпустила. И чего он добился? Ничего. И она умерла, так и не услышав его выступления на большой сцене. Потому что он такой же неудачник, как и его отец.

А потом он услышал голос. Кто-то звал его по имени. Юра огляделся, но не увидев никого, поднял голову и понял, что голос идёт откуда-то сверху. По телу прошла крупная дрожь, и перехватило дыхание. Ощущение чего-то невыразимого, мистического, сакрального охватило его, напугав и поразив одновременно.

Потом он понял, что этот голос как будто бы звучит одновременно и снаружи, и внутри него, внутри его головы. Словно в нём что-то проснулось, задвигалось, и это было так странно, но вместе с этим совершенно удивительно.

Всё вокруг преобразилось в один миг. И этот город, и он сам как будто бы стали одним целым. И тогда он понял, что может просить и будет услышан. Он выставил руки шире, как будто бы хотел обнять этот мир, вдохнул ветер и, подняв глаза к небу, стал просить исполнить его мечту. Он никогда ни о чём никого не просил.

«Господи, дай мне сил стать тем, кем я должен, умоляю тебя», — прошептал Юра, чувствуя, как по щекам бегут слёзы. И комок в груди вдруг распался.

Небо приняло его просьбу. Он понял это, потому что в этот момент вселенная как будто вошла в него сплошным электрическим разрядом. Мужчина ощутил такой небывалый прилив сил, энергии, что всё вдруг стало понятно! Поражённый, он смотрел на раскинувшийся перед ним мегаполис, оглядывался по сторонам и не мог понять, что произошло. Он как будто бы только что очнулся от долгого сна! Что-то произошло с ним. Но что именно?

Посмотрев на небо, а потом на часы, Юра обнаружил, что провёл на крыше больше часа!

Когда он вернулся домой, то в ответ на испуганные расспросы Риты о том, где он пропадал, молодой человек, воспользовавшись тем, что Соня уже крепко спала, молча подхватил жену на руки, отнёс в кухню, закрыл дверь, посадил на стол и, не обращая внимания на слабый протест и смущение, содрал с неё тонкий домашний халатик и занялся с ней таким сексом, какого у них никогда не было.

—Да… пусть все слушают: нормальные люди по ночам трахаются, а не избивают жену… — с усмешкой прошептал он ей на ушко, когда они спустя час лежали в кровати.

— Что на тебя вообще нашло… — Она, усталая, но довольная, водила пальцем по его груди.

— Я заключил договор со вселенной.

— Что? — Жена смотрела на него во все глаза, и её недоумение показалось Юре таким понятным, но таким смешным.

— Я стану знаменитым. Вот увидишь! Вся жизнь поменяется очень скоро, — уверенно произнёс он, обнимая её за плечи и целуя в лоб.

— Конечно, станешь. Но сейчас иди лучше отдохни. У тебя был тяжёлый день… — осторожно произнесла она.

Юра кивнул, уже совершенно не желая спорить. Вместо ответа он перевернулся, снова ложась на жену и слыша её изумлённо-восторженное: «Ох… что, ещё раз? Ну ты даёшь…»

Он был абсолютно счастлив. Ведь он попросил вселенную о помощи и точно знал: на этот раз она его услышала.

Глава 9

Сначала Элиза испугалась, когда Мерцалов сообщил имя своего знакомого, к которому они отправятся на «бал». Это был известный кинорежиссёр, и вечеринка, которую тот устраивал, подразумевала присутствие явно не одной знаменитости.

— Да я понятия не имею, как вести себя в таком обществе! Я даже не знаю, о чём говорить с такими людьми! — в ужасе воскликнула Элиза. — Я не пойду!

— Ой, да брось… просто представь, что все они — клиенты у тебя на приёме. Сделай вот такое лицо, как ты делаешь обычно. — Он скорчил гримасу. — Ничего и не надо говорить, всё равно никто никого не слушает.

Когда-то Элиза мечтала познакомиться с кем-то из мира звёзд и шоу-бизнеса, театра или кино. Но когда их такси остановилось возле пятизвёздочного отеля «Мариотт», она пришла в ужас.

Мерцалова явно позабавила её реакция.

— Я буду выглядеть глупо!

— Могу дать тебе ещё ЛСД, — хмыкнул он. — И тогда глупо будут выглядеть все они.

Это было как попасть в другую реальность. Случайно сделать шаг в сторону и очутиться в портале, который перенёс тебя в альтернативную вселенную.

Но он оказался прав: их появление вместе совершенно никого не удивило! Мерцалов многозначительно представлял её знакомым как свою подругу, подчёркивая, что Элиза занимается психологией. Все находили это очень интересным, и Элиза подозревала, что как минимум половина собравшихся регулярно посещает кабинет психотерапевта, кого-то типа Эдуарда Рихтера.

— Мари обожала такие тусовки. Чувствовала здесь себя как рыба в воде. Одевалась, как шлюха, и ловила все эти плотоядные взгляды, — смеялся мужчина. — Мы были идеальной парой! Нужно научиться играть по их правилам… играть! Помни, что всё это — одна большая игра. И все ненастоящие. Просто наблюдай, и ты увидишь целый кладезь клинических случаев!

Это и правда напоминало сон. Номер люкс отеля был полон людей, которые пили, курили, разговаривали друг с другом, и всё это казалось таким бессмысленным от начала и до конца! Мерцалов явно выбивался из общей массы. Его громкий голос и заразительный смех притягивали к себе взгляды, но в них читались скорее недоумение и настороженность.

— Мне кажется, я как-то не вписываюсь в образ твоей подружки… — шёпотом произнесла Элиза.

— Брось. Я пару раз приходил на светские тусовки с настоящими проститутками и один раз с обезьяной. Всем наплевать на тебя. Все эти люди безумны.

Он легко лавировал между знакомыми, выпивая бокал за бокалом, оставляя за каждой своей едко брошенной репликой шлейф недоумения и одновременно возбуждённого восторга (особенно у женщин). Шутил ли он, когда спросил свою знакомую про её гонорею в присутствии её же супруга? В каждой его фразе — завуалированное оскорбление, напоминающее ком грязи, завёрнутый в белоснежную накрахмаленную салфетку.

Элиза понимала, что Юра заведомо находится в таком положении, которое позволяет ему вести себя так нелепо и дико, и в этом и есть часть легенды. Теперь и она была её частью. Они явно бы произвели не меньший фурор, если бы сказали, что Элиза — его психиатр.

— Кто-нибудь может ответить на вопрос, почему все эти люди сегодня здесь собрались? Нормальные люди собираются вместе, потому что им нравится общество друг друга. Но не здесь. Чем выше твоё положение в обществе, тем больший абсурд происходит вокруг. Я не знаю, почему так происходит, но это так…

Элиза узнаёт некоторых знаменитостей. У многих из них странные лица — на них выражение «отсутствия». Они здороваются, задают какие-то вопросы, улыбаются, но при этом их мысли как будто бы повёрнуты куда-то в противоположную от тебя сторону. Большинство женщин здесь выглядит просто шикарно — стройные, с красивыми формами, блестящими волосами и неестественно гладкой кожей. Мерцалов зовёт их «гламурными резервуарами».

«Их так и хочется заполнить собой… Хм, когда рядом с тобой люди без содержания, тебе кажется, что ты практически бог».

Элизе кажется, что она находится в искрящейся золотой клетке с диковинными животными. Всё очень красивое, вызывает интерес, но быстро надоедает, а от яркого света режет глаза.

Она понимала, что Мерцалов может позволить себе говорить и делать любое безумство, — здесь просто слегка приподнимут брови.

А может быть, её всё ещё не отпускает ЛСД?

Жизнь дрянь. Кажется, всё в этом мире стремится это доказать.

Кажется, в любой непонятной ситуации нужно следовать за белым кроликом.

Элиза окончательно пришла в себя в салоне такси — уже под утро, когда ехала домой. Она была слегка удивлена, что Юра даже не попытался… ну, как-то иначе закончить эту встречу. Даже красное платье ей не помогло. А может быть, всё это и вовсе привиделось? Блеск хрустальной люстры, разноцветный ковёр и люди-манекены? Чудесный сад с гигантскими бабочками. И музыкант — волшебник Изумрудного города. А сама она — маленькая Элли, которая потеряла своё сердце, зато получила голову, полную соломы. Бр-р.

Проснувшись утром, Элиза долго лежала в кровати. Она боялась вставать, не уверенная, находится ли в реальности или по-прежнему во сне. Но красное платье, висевшее на вешалке в шкафу, было настоящим, а значит, всё правда. Вчера за несколько часов с ней произошло больше невероятных событий, чем за всю жизнь. Или ей так показалось.

На работе Элизу ждал не самый приятный сюрприз. Едва она прошла мимо ресепшн, её окликнул Эдуард. После поездки в Питер и эпизода в самолёте Элизе вообще не хотелось пересекаться с ним, поэтому она сразу же напряглась, не ожидая ничего хорошего.

— Элиза, я хотел спросить вас про Мерцалова… — Пристальный взгляд голубых глаз. — Он всё ещё ходит к вам на сеансы?

«Этот тон… он что-то подозревает?»

— Нет, он не захотел продолжать терапию, — как можно более спокойно ответила она. — Сказал, что теперь, когда вы вернулись, ему будет правильнее работать с вами. А что, что-то случилось?

— Мне звонил его агент. Они несколько дней не могут связаться с ним. То он включает автоответчик, то его телефон выключен. На сообщения отвечает очень странно. Они обеспокоены. На следующей неделе у него большой концерт.

— Да, понимаю. — Элиза нахмурилась. — Но знаете, когда мы виделись в последний раз… — Она вспомнила вчерашний вечер. — Он выглядел вполне нормально. Говорил, что справляется и помощь ему не нужна.

В глазах Эдуарда она видела недоверие. Рихтер положил руку ей на плечо, и Элиза почувствовала, как невольно краснеет. Ей было неловко в его присутствии.

— Мы с вами уже обсуждали это. Я давно знаю Юру. Одна из основных проблем в лечении — это соблюдение режима приёма лекарств. У него всегда были с этим проблемы. Я знаю его упрямство и хитрость. К тому же, Элиза, у этих пациентов часто большие проблемы с критикой к своему состоянию. Пожалуйста… — Его пальцы сжали плечо. — Если он вдруг с вами свяжется, сообщите мне.

— Конечно, хорошо.

Почему она лжёт? Потому что не хочет помогать Рихтеру? Но ведь дело не в нём… Она должна заботиться о Мерцалове.

— Эдуард… — Элиза как можно более приветливо улыбнулась. — Хотела вас спросить…

— Да?

— Я знаю, что у вас был мой брат, Константин. Я видела его на этой неделе.

— И? — Взгляд Рихтера холоден и непроницаем.

— Могу я поинтересоваться… зачем он к вам обратился? То есть… у него какие-то проблемы?

— Элиза. — Брови доктора поползли вверх от удивления. — Ведь вы же психотерапевт. Вы знаете, что я не могу отвечать на подобные вопросы. Это конфиденциальная информация!

— Я понимаю. — Она почувствовала смесь досады и стыда. — Но он мой брат, и я беспокоюсь о нём. Я только поэтому и спросила. Может быть, я могла бы как-то помочь.

— Спросите сами у Константина. Я не могу обсуждать это с вами даже как с коллегой. Извините, меня ждёт пациент.

Рихтер сухо кивнул и прошёл мимо неё в свой кабинет, оставив Элизу сжимать кулаки от досады. И зачем она только спросила?! Выставила себя дурой…

***

— Он хороший врач. И хороший терапевт. Не спорю. Но он очень самодовольный человек! Он говорит что-то про этику, а там, в самолёте, плевать хотел на живого человека, который нуждался в помощи… И ещё мне кажется, что он страдает нарциссическим расстройством. У него явно есть фантазия о собственной грандиозности.

Элиза сидела на полу возле камина, потягивая вино, и смотрела на огонь. Она чувствовала такую потребность говорить, какой давно не испытывала. А вино помогало ей в этом. В какой-то мере алкоголь нас всех делает немного грандиозными…

— Он зарабатывает большие деньги, потому что у него много богатых клиентов. Но я не думаю, что он обладает каким-то тайным знанием и способен творить чудеса. Он очень циничен по отношению к своим же клиентам. Мне обидно, что Костя обратился именно к нему.

— Тебе он кажется привлекательным?

Элиза повернула голову и посмотрела на Мерцалова. Тот улыбался. В руках музыканта был бокал вина, и сейчас он напоминал своё собственное изображение на портрете, висевшем над камином в его кабинете, где они сидели теперь.

Картина, которую написал акварелью его друг, никому не известный художник… На ней Юра был изображён возле белого рояля, в костюме, с бокалом шампанского. Торжественный, официальный, непохожий на самого себя. Мерцалов говорил, что это картина для его потомков. Он бы хотел, чтобы его запомнили именно таким. Успешным. Знаменитым. Он говорил об этом так, как будто бы сам не верил в то, что это может продлиться слишком долго.

— Нравится? В каком смысле? — Элиза растерялась.

Юра присел на пол рядом с ней и вытянул босые ноги ближе к огню.

Когда он пригласил Элизу приехать к нему домой, она не колебалась ни секунды. Рубикон уже перейдён, отступать некуда. Она больше не его психолог, а он — не её клиент. Теперь это он принимает её у себя в красивом пентхаусе с панорамными окнами. В гостиной с белым роялем и высокими потолками, где в кадках растут настоящие лимонные и апельсиновые деревья. Где одна только комната равна по размеру её квартире, а в коридоре можно ездить на велосипеде. Элиза пришла сюда, потому что хотела своими глазами увидеть, как живут миллионеры. Вот только восхищение и восторг быстро сменились унынием и чувством безысходности. Ей никогда даже не приблизиться к такому.

Она сама позвонила и рассказала о том, что его разыскивают и бьют тревогу. Мужчина посмеялся и признался, что его это забавляет.

«Они боятся потерять не меня. А деньги за концерты. Не волнуйся, я знаю, когда мне нужно будет выйти на связь. Пусть понервничают немного. Знаешь, это очень странное чувство — знать, что ты кому-то очень нужен… но не потому, что тебя любят на самом деле, а потому, что ты удачная денежная функция…»

«Мерцалов намного богаче Эдуарда. Но в нём нет ни капли снобизма или высокомерия. Он совсем другой человек».

— В каком смысле нравится? — переспросила она.

— В том самом смысле. Ты хотела бы лечь с ним в кровать?

Элиза поперхнулась.

— Он мне совсем не нравится!

В бокале мужчины красиво отражался огонь. Он поставил его на паркет и слегка отодвинул пальцем. Элиза наблюдала за движениями его рук. Они завораживали её, даже когда не касались клавиш пианино. В этих руках, в тонких длинных пальцах словно была отдельная жизнь, полная изящества, красоты и какого-то странного, тайного смысла. Это были руки гения.

— Ты с таким жаром о нём говоришь. Эдик не кажется тебе привлекательным как мужчина? — В его голосе была ирония.

— Я думаю, что он привлекателен для многих. Но не для меня. — Она отпила вина. — Слишком холёный.

Слишком… показательно привлекательный.

— Я думаю, «слишком» — самое подходящее слово. — Юра задумался. — Да, он всегда был слишком. Слишком старательным, слишком правильным…

— Он нравится всем женщинам. Наши администраторы его обожают. Они готовы бросаться ему в ноги лишь бы угодить… все мои коллеги-женщины хотели бы провести с ним если не всю оставшуюся жизнь, то хотя бы отпуск… но он из тех мужчин, которые встречаются с супермоделями и актрисами.

— Ты явно не видела его бывшую жену…

Мерцалов вдруг резко вскочил и куда-то вышел из комнаты. Девушка недоумённо поднялась, не понимая, что за суета охватила вдруг мужчину. Он вернулся, неся в руках фотоальбом в кожаном переплёте. Быстро пролистал страницы, пока не нашёл то, что искал, и не ткнул пальцем в один снимок.

— Это Анна. Она, по-твоему, красавица? Невеста Франкенштейна. Эдик пылинки с неё сдувал, любил до безумия. А закончилось всё тем, что она закрутила роман и бросила его через пять лет брака. Та ещё стервозина была.

Элиза в изумлении смотрела на фотографию, где Эдуард Рихтер, лет на десять моложе, был изображён рядом с высокой, худой женщиной с лошадиным лицом, смуглой кожей и тёмными волосами, выдававшими в ней итальянские или испанские корни. Действительно, далеко не красавица…

Фото было сделано на пляже и привлекало внимание ещё и возможностью во всех деталях рассмотреть фигуру — но не девушки, а стоявшего рядом с ней молодого мужчины. Элиза вспоминала накачанные мускулы и крепкий торс психиатра, но на снимке Эдуард выглядел самым настоящим дрыщом, ничего похожего на рельефное тело.

— Какого года это фото?

Юджин вытащил снимок и задумчиво перевернул.

— Примерно четырнадцать лет назад. Это Египет.

Элиза отложила альбом и присела на диван. Она смотрела на Мерцалова, который продолжал бормотать что-то под нос, и чувствовала, как сердце в груди начинает стучать чаще. У неё даже голова закружилась от волнения.

— Откуда у тебя это фото? Даже если я поверю, что ты лечишься у него так давно… это не объясняет тот факт, что ты знал обстоятельства его семейной жизни и ездил с ним на отдых в Египет.

Мужчина перестал улыбаться и молча смотрел на неё. Проговорился ли он случайно или этот разговор и разоблачение было запланировано?

— Ты можешь пообещать, что никому об этом не скажешь? Я не хочу проблем.

— Я обещаю!

«Я и так уже по уши в дерьме. Но кажется, не я одна».

Юра глубоко вздохнул, как бы сдаваясь.

— Я действительно давно и хорошо знаю доктора Рихтера. Дело в том, что Эдуард не только мой врач… он мой старый друг и мой одноклассник.

***1999 год

— Итак, что тебе рассказать? Дела идут хорошо. Выступаем с группой до четырёх раз в неделю, даём концерты в разных городах. Платить стали лучше, плюс доходы от продажи диска.

— Но тебе нравится, ты доволен? — Сидевший рядом на ступеньках веранды своего дома, Эдуард ощущал волнами исходившее от друга напряжение.

— Мне нравится, что теперь мне платят нормальные деньги, но это не музыка. Это цирк. А я клоун на арене…

— А что говорит Рита?

— Её как обычно интересует финансовый аспект.

— Ты к ней не справедлив, Юр, — улыбнулся Эдуард. — Она хорошая женщина. Умная.

Да, Маргарита всё просчитывает на несколько шагов вперёд. Просто не женщина, а калькулятор. После того, как они съехали с той ужасной квартиры, Юра в каком-то безумном воодушевлении принял предложение Арсения, своего приятеля, который давно звал его в свою музыкальную группу. Им нужен был парень, играющий на синтезаторе. Сеня был занятным парнем. Музыкант-любитель, начинавший… с гаража.

Он приносил домой и коллекционировал старые музыкальные инструменты со склада, где работал кладовщиком. Увлекался рок-н-роллом и кантри, писал стихи, курил марихуану и играл на укулеле, пока однажды не решил заделаться вторым Фредди Меркьюри. Он продал гараж, на вырученные деньги сколотил группу, состоящую из двух знакомых парней — таких же энтузиастов, как он, играющих на гитаре и барабанах, — и назвал её «Унесённые временем».

Выступали вначале в маленьких клубах, исполняя песни собственного сочинения — простые по содержанию и навязчивые по мотиву. У Сени не было ни таланта, ни денег, но оказалось достаточно упрямства и ума, чтобы понять, какая музыка понравится публике. Он построил репертуар, рассчитанный на депрессивных девочек-подростков, переживающих муки неразделённой любви, и быстро вкусил плоды первого успеха. Музыка, которую они исполняли, была чудовищной, но Арсений был первым, кто предложил Юре нормальные деньги. Нужно было платить за новое съёмное жильё и покрывать долги, в которые он влез из-за похорон матери.

— Иногда я думаю, что мне надо было стать как ты — врачом… или адвокатом, например. Или каким-нибудь странным бухгалтером. Мне бы не пришлось беспокоиться о работе.

— Из тебя бы не вышел ни адвокат, ни бухгалтер, — усмехнулся Эдик. — И я тебе завидую. У тебя есть любимое дело. Музыка — твоя жизнь.

— Как и медицина — твоя. Разве нет?

— Мой отец был врачом, мой дед был военным врачом, у меня вся семья — медики. Какой у меня был выбор? Я даже не задумывался, чем заниматься. Просто принял эстафету.

—Мой отец был учителем музыки и алкоголиком. Мать — психически больной. Наверное, у меня тоже нет выбора.

Эдик положил свою руку поверх его.

— Слушай, я всё хотел спросить, как ты? Хочешь об этом поговорить?

— О чём? О моём тяжёлом детстве? Не хочу, если честно.

— Я о смерти твоей матери.

— Жизнь продолжается. — Юра пожал плечами, потом слегка подался вперёд и тихо произнёс: — Раз уж мы об этом заговорили… ты не мог бы достать мне ещё прозак? У меня закончился.

— Слушай, не надо подсаживаться на таблетки. Меня это и беспокоит. — У Эдуарда было такое серьёзное лицо, но Юре это показалось смешным. — Нужно разбираться с причиной.

— Причина в том, что мне надо чертовски много работать. Я плохо сплю. Не могу сосредоточиться. Особенно когда Сеня врубает свой микрофон. Меня тянет блевать. Представь себе, каково это — каждый день проглатывать собственную блевотину! — Он сверкнул глазами и с силой сжал его руку. — Так что будь другом, выпиши мне лекарство!

Эдуард опустил глаза и поджал губы. Юра знал, что заставляет его рисковать, выписывая рецепты. Эдик ещё только интерн, а не врач. Но он делает это, потому что всегда как будто бы… немного стыдится своего благополучия. У него нормальная семья, обеспеченные родители, прекрасный дом. А у Юры ничего этого не было. Ещё со школы так повелось. Родители Эдика отдавали их семье игрушки, одежду, посуду, приглашали праздновать день рождения, после уроков они с другом шли делать уроки в дом к Рихтерам, где их кормили вкусным обедом. Наверное, он и сейчас безбожно пользуется их расположением… но что поделать.

— Может, тебе обратиться к настоящему психотерапевту? — раздался вдруг голос друга. — Тогда бы не было никаких проблем с лекарствами.

— У меня уже есть мозгоправ. — Юра похлопал его по плечу. — Это ты, старина.

Эдуард отвернулся. Весь вечер за столом Юра шутил, подтрунивал над Ритой и Аней, импровизировал у пианино, наигрывая песенки их детских лет, пил много вина и почти не ел. Казалось, что поведение Юры напоминает спектакль, и тот просто играет роль, чтобы отвлечь их внимание… от чего-то более серьёзного. От чего-то, что он сейчас, вероятно, ему скажет.

— Знаешь, сказать тебе кое-чего хочу. Но только между нами… — В темноте вспыхнул огонёк зажигалки, освещая на мгновение лицо. Юра закурил сигарету. — Ты знаешь, что у нас друг от друга не было секретов никогда. Поэтому я говорю тебе. Потому что Рита не поймёт. Никогда не поймёт.

В тишине летней ночи было слышно, как тихо, едва заметно стрекочут цикады. Эдуард смотрел в темноту, и ему казалось, что крыльцо веранды, на которой они сидели, — единственное пятно света во вселенной, и если ступить ногой чуть в сторону или вперёд, то ты провалишься куда-то в пустоту. Рядом с Юрой у него часто возникало такое странное чувство, будто бы весь этот мир — одна сплошная иллюзия, а его друг знает какую-то страшную тайну, и ему открыта истинная суть происходящего. Но он из жалости и сострадания подыгрывает ему и всем остальным. Чтобы не пугать.

Юра повернулся.

— Понимаешь, я особенный. У меня есть дар.

— Да, я знаю.

— Нет. Не просто талант. — Юра развернулся к другу. — Это что-то посерьёзнее. Я знаю это, как каждый из нас знает, что у него есть сердце, желудок и лёгкие. Никто их не чувствует в теле, но всё же знают, что они есть. И я знаю. Я избранный… мне кажется, всё, что происходит со мной, — это как бы предопределено. То есть не просто случайные события… А так, как будто меня к чему-то ведут.

Эдуард смотрел на носки свои кроссовок. От голоса Юры — возбуждённого, взволнованного — его охватывала смутная тревога. Было не в самих словах, но в том, как друг говорил их, что-то бесконтрольное, что-то одержимое. Что-то, что напоминало ему его разговоры с пациентами в клинике. Бывает, только зайдёт с виду нормальный человек в помещение, а ты будто кожей чувствуешь… что-то с ним не так. Его отец называл это «врачебным чутьём». Если бы он не знал, чем болела мать Юры, он бы, наверное, не думал так теперь. Он и не хочет так думать.

— И мне кажется, скоро всё изменится. Для меня. Понимаешь, я не могу жить вот как все…

Хлопнула дверь за спиной. Послышались голоса. Рита и Анна вышли на крыльцо. Прощались. Юра встал и быстро подхватил дочь на руки.

Эдуард смотрел на широкую улыбку на лице друга. Тот поцеловал девочку в щёчку, сказал что-то Рите… всё, что было минуту назад, это странное чувство, будто бы круги по воде… Всё прошло.

— Ладно, пока. — Юра пожал ему руку свободной рукой. — Не забудь мою просьбу. Про рецепт.

Они с женой направились к машине.

— Он странный.

Эдуард обернулся. Аня хмуро сдвинула тёмные брови, провожая взглядом машину.

— Твой друг. Я никогда не видела, чтобы человек был так уверен в своей исключительности и так это демонстрировал. Честно говоря, он мне надоел… я рада, что они уехали. И как Рита его выносит?

Эдуард в этот момент подумал, что Аня права в своём наблюдении сегодня. Вот только Юра… разве он такой, каким был сегодня? Или был таким всегда, а он не замечал?..

«Надо поговорить с ним насчёт прозака. Возможно, это побочный эффект от лекарств».

***

Элиза сполоснула лицо водой, вытерла его и посмотрела в зеркало над раковиной. Тревога. Девушка изучала своё отражение, а потом открыла дверцу шкафчика, как бы поддавшись внезапному порыву.

Она должна была увидеть.

Полка с лекарствами. Элиза пробежалась глазами по знакомым названиям. Их было много. Слишком много. Неужели Мерцалов все это принимает?

Карбонат лития. Ламотриджин. Оланзапин. Флуоксетин. Циталопрам. Бромизовал.

Элиза взяла в руки одну из упаковок и машинально потрясла. Судя по звуку, та была максимально наполнена. Нехорошо, конечно, копаться в чужой аптечке… но вот что странно. Зачем Мерцалову, который отвергает фармакотерапию, такое разнообразие препаратов, большая часть которых выписывается строго по рецепту и относится к группе серьёзных антидепрессантов, транквилизаторов и нейролептиков? Что из них он действительно принимает и в каком количестве?

Элиза словно только сейчас, глядя на эту батарею лекарств, вдруг в полной мере осознала, что Юрий болен. Как будто бы до этого существовало лишь одно представление, фантазия о его болезни, и вот теперь она видит болезнь здесь… в этой куче таблеток. Если выпить несколько из них, можно отойти на тот свет, и это так же реально, как и то, что она сейчас находится одна в доме с психически больным человеком.

Или она сама сошла с ума?

В дверь ванной постучали.

— Ты там в порядке?

«Не нужно оставлять её наедине со всеми этими таблетками».

— Да! — Элиза быстро захлопнула дверцу аптечки, предварительно сунув в карман джинсов несколько блистеров.

Он вряд ли это заметит.

Глава 10

— Вы читали «Преступление и наказание»? Там главный герой совершает убийство старухи, и на этом всё: назад пути нет! В одно утро ты просыпаешься и чувствуешь себя отрезанным от этого мира. Навсегда. И что бы ты ни делал потом — это уже ничего не изменит. Ты никогда не будешь прежним. Знаете, самое смешное, что я не знаю… каково это — быть прежним. Мне кажется, я врал всю свою жизнь. Себе, родным. Вообще всем. Моя жизнь лжива… и эта лживость, она от трусости. Я и теперь… я так боюсь. И не могу ничего сказать. Даже Элизе. Но ведь рано или поздно она всё равно узнает…

В дверь постучали. Доктор Рихтер посмотрел на часы. Оказывается, он упустил время, и сессия длится уже на пять минут дольше положенного.

— Константин, на сегодня мы заканчиваем. Прости, что приходится тебя прерывать.

Молодой человек сидел в кресле напротив и грыз ногти. Услышав эти слова, он с облегчением встал.

— Извините, что задержал вас!

— Ничего, это я должен следить за временем… — Рихтер улыбнулся и проводил его до двери кабинета.

Уже на пороге Костя обернулся и произнёс робко, но искренне:

— Спасибо вам. Хорошо, когда есть с кем поговорить…

Мужчина ободряюще похлопал его по плечу. Выглянув в коридор, он обратился к сидевшей рядом с дверью блондинке в тёмных очках.

— Маша, заходи.

Очутившись за закрытой дверью кабинета, женщина сняла очки, и показались круги под глазами. Эдуард повесил её плащ в шкаф и указал на уютное кожаное кресло. Мария присела. Она старалась смотреть в сторону и нервно поджимала ноги в промокших кожаных туфлях под креслом.

— Прости, что я пришла сюда…

— Да, я же просил не приезжать ко мне на работу… — Мужчина вздохнул и сел напротив, машинально взяв свой блокнот, как будто бы собираясь делать обычные записи во время консультации. Потом, опомнившись, отложил его и подался вперёд.

— Дело в Юре?

— Я думаю, что всё плохо. Я хочу попросить тебя съездить к нему домой… — Она подняла немного испуганное лицо. — Одна я боюсь.

— Ты прожила с ним пять лет и до сих пор боишься?

— Я думала, что знаю его… всё было хорошо. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить. — Она кусала губы, а потом неожиданно нервно выпалила, взглянув его в лицо: — Ты меня осуждаешь, да? За то, что я ушла?

—Нет… — Он тоже отвёл глаза.

— Я знаю, что осуждаешь. Все осуждают. Теперь это выглядит так, будто бы я спровоцировала… спровоцировала его… Но я не могу… это же невыносимо — жить постоянно под таким давлением! Когда ты и шагу ступить не можешь в сторону! Эд, я пыталась! Я честно пыталась! Пыталась заботиться о нём и о сыне… но у меня просто закончились силы!

— Я говорил тебе с самого начала, в чём твоя ошибка. Юре нужна ответственность. Его не нужно опекать. Он это ненавидит.

— Я скучаю по нему, — тихо произнесла Мария. — Меня не отпускает… сама мысль, что он страдает. Считает меня предательницей.

— Ты не предательница.

— Ты должен вмешаться! — решительно сказала она. — Юра тебя слушает! Он тебе доверяет!

— Боюсь, что уже нет… Прости, но я обещал не вмешиваться в ваши отношения. Я вообще больше не хочу вмешиваться в его жизнь. Я устал его спасать.

Рихтер сказал это спокойно, но достаточно жёстко, чтобы Мария поняла: дальше уговаривать не стоит. Эдуард опустил взгляд и стал смотреть на свои ногти. Молчание затягивалось, но он намеренно не хотел нарушать его первым.

— Можно я спрошу?.. Но только ответь честно. — Он услышал тихий голос.

— Спрашивай.

—Ты это… из-за меня? Из-за нас? Ты на меня сердишься… я тогда… я, наверное, неправильно поступила. Но я и ты… он ведь ничего не знал, Эд. Юра тогда не знал, что мы встречались. Когда ты нас познакомил…

—Хватит, — прервал он её. — Маша, не нужно оправдываться. Я не держу обиды ни на тебя, ни на него. Я просто тебя предупреждал: с Юрой не выйдет. Не ты первая пробовала. — Он почувствовал сладковатый привкус злорадства на языке, и захотелось сплюнуть. — Я понимаю, что ты чувствуешь… Поражение? Разочарование, что у тебя не вышло? Не вышло его изменить? Я это понимаю. Я это тоже проходил.

Женщина встала, достала свой плащ из шкафа и перекинула через руку. На всякий случай ещё раз с надеждой посмотрев на Эдуарда, она вздохнула и выскользнула из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь.

Элиза узнала блондинку, которая вышла из кабинета Эдуарда Рихтера. Это была Мария — бывшая подружка Мерцалова. Та самая «просто Мария».

Надо сказать, провела она в кабинете у Рихтера от силы минут десять. Элиза ждала Костю, она понимала, что у неё есть единственная возможность поймать брата здесь, когда он придёт на приём к Эдуарду. Мария ждала у двери, пока закончится консультация, и у Элизы была отличная возможность её рассмотреть. Она с жадностью разглядывала точёную, женственную фигуру. Тонкая талия, высокая грудь, обтянутая красной водолазкой, длинная шифоновая плиссированная юбка, которая струилась по стройным ногам, подчёркивая гладкие округлости бёдер.

Элизе хотелось поближе рассмотреть лицо женщины, и ей это удалось, когда Мария выходила. К собственной радости она обнаружила, что бывшая — совсем не юная девушка, и ей, скажем так, уже даже за тридцать, но выглядит она, несомненно, очень ухоженно. И сексуально. Да, именно это определение больше всего подходило. Элиза старалась избегать этого сравнения, но оно напрашивалось само собой… почему женщины постоянно этим занимаются? Сравнивают себя друг с другом? Да, у неё нет ни фигуры Марии, ни женственности, ни денег, в конце концов. Так почему она сейчас смотрит на неё… как на соперницу?

С братом поговорить так и не удалось. Костя сделал страшные глаза, едва увидев её, и тут же метнулся к ресепшн, чтобы расплатиться. Элиза, конечно, не могла начинать разговор в коридоре, при всех. Хотя ей очень хотелось схватить брата за шиворот, затащить к себе в кабинет и… и что сделать? Боже, ведь Косте не пять лет, чтобы отшлёпать его за провинность!

Вчера вечером ей звонила мама. Она была подавлена, говорила, что Костя не звонит им совсем, на сообщения отвечает сухо и через раз.

«Чем мы обидели его, Лиза? Что происходит с твоим братом? — Мама чуть не плакала. — Ведь ты же психолог, дорогая… поговори с ним! Становится хуже и хуже».

Элиза слушала голос матери и сдерживала слёзы. Да, вот что её останавливает. Родители чувствуют, что теряют Костю. Они не вынесут, если потеряют ещё и её.

— Конечно, мама. Я постараюсь, — пообещала она.

И что она сделала? Написала ему очередное укоряющее сообщение в мессенджере. Воззвала к совести. Назвала жестоким. Да, хороший она психолог. Если бы ей кто-то написал такое послание, она бы тоже не захотела разговаривать.

Она только бросила брату полуумоляющий, полуукоряющий взгляд, когда тот проходил мимо. В ответ же получила только лёгкий взмах руки. Краем сознания девушка отметила, что брат, по крайней мере, одет вполне нормально, без всей этой гейской чепухи… Нет, может быть, ей и не зря кажется, что он всё делает назло? Но только кому от этого хуже?

«Зачем лгать? Хуже нам всем. Мне, родителям. А ему, может быть, плевать. Но тогда зачем он ходит к Эдуарду? Чёрт возьми, все ходят к Эдуарду!»

Она должна выяснить. Просто обязана.

Элиза решительно направилась в кабинет к психиатру, зная, что в ближайшие два часы у Эдуарда нет пациентов. Постучав, девушка приоткрыла дверь. Какая-то часть её всё равно надеялась застать доктора Рихтера за чем-то непотребным… ну, может быть, не за мастурбацией, конечно… но хотя бы за просмотром неприличных видео или поеданием конфет из коробки.

— Элиза? — Эдуард с удивлением смотрел на неё. Он что-то печатал на своём макбуке.

По его ошарашенному лицу она сообразила… нет, вспомнила… Да, он удивлён! Почти поражён.

Красное платье. Мерцалов был прав, когда говорил, что она в нём сногсшибательна.

— Я даже не сразу узнал вас… Прекрасно выглядите… — это прозвучало искренне. Элиза не сдержала улыбки.

Как всё-таки глупы оказываются мужчины, когда речь заходит о женской привлекательности… сразу показывают все свои слабости. Но надо сказать, что Элизе было приятно, когда Эдуард подошёл к ней, предложил присесть и даже закрыл за ней дверь. И главное — он смотрел на неё! Он ведь никогда особенно на неё не смотрел. Даже когда разговаривал. И уж точно не видел в ней женщину. В лучшем случае — коллегу. И то, не слишком компетентную.

— Слушаю вас. — Он изобразил вежливость, хотя по его несколько отрешённому взгляду она сделала вывод, что мысли доктора Рихтера бродят где-то в другом направлении.

Элиза прямо спросила его о Косте. Спросила вновь. На этот раз она проявила настойчивость.

— Поймите, он мой брат, и я имею право знать, что с ним происходит. Наши родители волнуются. Места себе не находят.

— Элиза, мы это уже обсуждали, — раздражённо бросил мужчина. — Я не могу.

— Эдуард, ведь мы же коллеги! Речь идёт не просто о ком-то из ваших пациентов! Мне важно знать, что происходит! — умоляюще произнесла она. — Не надо подробностей! Скажите в общих чертах!

— Именно поэтому! — не выдержал Рихтер, встав и нервно заходив по кабинету. — Константин — ваш родственник! Если он не поделился с вами своей проблемой, то я не имею права этого делать. Это подорвёт его доверие ко мне. Мы не зря не работает с нашими родными. Это совершенно другое восприятие! Меня ваша настойчивость удивляет…

«Лицемер… так нагло притворяться…»

— Думаю, вам всё это нужно было бы сказать Юрию Мерцалову, когда вы начинали лечить своего одноклассника! — Эти слова вырвались у неё непроизвольно. Элиза просто не удержалась. Она не хотела использовать этот аргумент, но Эдуард просто вынудил её своими нравоучениями…

Эдуард застыл на месте. Элиза видела, как расширились зрачки его глаз, как сжались в кулаки ладони.

— Он вам рассказал? Что ещё он вам рассказал? — Рихтер присел напротив, на краешек кресла.

— Неважно. Я не должна была этого говорить… но вы меня вынудили. Просто это несправедливо — то, в чём вы меня упрекаете. Я хочу помочь брату. Как вы хотели помочь другу.

Эдуард молчал. Элиза невольно вспомнила фото из альбома. Как изменился Рихтер за эти годы… Что это? Гиперкомпенсация комплексов? Он вовсе не так безупречен. Никто не безупречен. Ему следовало не быть таким высокомерным. Он мог бы тогда даже оказаться привлекательным… хотя она, конечно, не в его вкусе. В его вкусе кто-то вроде этой Марии.

— Элиза, я вам всё сказал. Думаю, вам лучше уйти.

Девушка вздрогнула. Не такого ответа она ожидала.

— Я думала… Я надеялась, мы с вами найдём взаимопонимание… Очень жаль. — Её голос дрожал.

— Вы думали, что, если надели красное платье, пришли в мой кабинет и улыбались мне, шантажировали… я поменяю свою позицию? Вы себе льстите, Элиза. Даже если бы вы пришли сюда без платья вовсе, я бы ответил вам то же самое.

Элиза вышла из его кабинета. У неё было ощущение, будто на голову ей вывалили кучу мусора. Она поймала заинтересованный взгляд Майи и отвернулась. К горлу подступили слёзы. На что он сейчас намекал ей? Что она кто? Шантажистка? Уродливая шантажистка? Элиза зашла в туалет и, отмотав кусочек туалетной бумаги, стала вытирать слёзы. Потом вспомнила, что в её собственном кабинете есть бумажные салфетки, и расплакалась ещё сильнее. Конечно, для себя она выберет «лучшее». Для лица — как для задницы.

***

К сегодняшней встрече балинтовской группы она более-менее успокоилась. В первые годы работы Элиза была едва ли не самым активным её членом, охотно рассказывала клиентские случаи и разбирала чужие. Последний год же больше молчала, мечтая, чтобы всё поскорее закончилось. В этот раз идти ей ещё больше не хотелось по той причине, что сегодня, несомненно, у них будет животрепещущая тема для обсуждения. Смерть её пациентки. Смерть Марии. Но самое ужасное даже не это. Ведь там будет и Эдуард!

Эдуард Рихтер разговаривал по телефону в своём кабинете. Он то и дело поглядывал на дверь, как бы опасаясь, что Элиза снова ворвётся сюда и уличит его… ещё раз.

В трубке он слышал голос Вячеслава Бирюкова — руководителя балинтовской группы их клинического центра. Бирюков был супервизором Элизы, и Эдуард хотел поговорить с ним до начала сегодняшней встречи вечером.

— Эдуард Евгеньевич… Я вынужден с вами согласиться, хоть мне это и нелегко. — Раздался вздох. — За последний год, увы, я и сам наблюдаю эту тревожную динамику. Я чувствую и свою вину за то, что бездействовал так долго.

— Я бы не стал вмешиваться, вы знаете, я не имею привычки критиковать коллег. Элиза всегда вызывала моё уважение. И если бы не недавний случай с этой фигуристкой, я бы не беспокоился так сильно.

— Да, история очень печальная. А ведь у девушки был прогресс! Я подозревал, что у Элизы депрессивное состояние, и мы даже обсуждали это, но мне казалось, она справляется.

— Я надеялся, что она примет какие-то меры. Возьмёт отпуск. Пойдёт в терапию. Я наблюдаю Элизу почти каждый день на работе. — Эдуард постукивал ручкой по столу. — Её депрессия только усугубляется. И история с Марией Сурковой — лишь печальное подтверждение этому. Конечно, прямой вины Элизы нет, но… как бы жёстко это ни звучало…её эффективность как психотерапевта стремится к нулю. Я пытался донести это до неё, но, к сожалению, ко мне у неё всегда было предвзятое отношение. Сегодня она, однако, перешла все границы. Она ворвалась в мой кабинет и потребовала, чтобы я рассказал, с какой проблемой ко мне ходит её младший брат, который у меня в терапии!

— Я рад, что вы мне позвонили. Думаю, сегодня на группе мы поставим вопрос на голосование. Элизе нужна передышка. Наша задача, как коллег, оказать ей помощь и поддержку…

— Конечно. Но прошу вас не упоминать моё имя. Элиза и так воспринимает в штыки мои замечания. Мне бы не хотелось обострять наши отношения. Я просто высказал своё мнение.

Закончив разговор, Рихтер достал из ящика тумбочки влажные салфетки и вытер руки. Сегодня он определённо выступает в роли свиньи. Что ж, придётся это пережить.

Мужчина прошёлся по кабинету туда-сюда и, подумав, снова достал телефон и набрал номер. В трубке шли равнодушные гудки. Что ж, этого следовало ожидать.

Эдуард записал голосовое сообщение:

«Привет, Юр. Ты не берёшь трубку и не отвечаешь на мои сообщения. Это твоё личное дело. Но я призываю тебя подумать о других, хотя тебе это и несвойственно. Сейчас я говорю с тобой как твой друг. Если тебе нужен другой психотерапевт, мы это можем устроить. Не загоняй себя в угол, как в прошлый раз, чтобы потом об этом не пожалеть. Сейчас ещё можно обойтись без последствий. Приезжай в центр и поговорим. Пока».

Нажал «отправить». Юра был онлайн. Эдуард видел, что его послание открыли почти сразу. Некоторое время он напряжённо выжидал, не отрывая взгляда от экрана.

Юра ничего не написал.

Рихтер устало упал в кресло и закрыл глаза. Теперь остаётся только ждать.

Глава 11

1999 год

Звонок разбудил Эдуарда среди ночи. Звонила Рита. По сумбурному потоку слов Эдуард понял только то, что что-то случилось с Юрой. Наспех одевшись, он сел в машину и со всей возможной скоростью направился к Мерцаловым.

Дверь в квартиру была не заперта. Рита сидела в коридоре на полу, прислонившись к стене. Эдуард сразу же бросился к ней, подозревая самое худшее. Нет… к счастью, никаких повреждений… Боже, о чём он подумал?

— Где Соня?

— Она у моих родителей. Слава богу… — Рита уже успокоилась, и Эдуард отчётливо ощутил исходивший от неё запах виски. Что ж, уже не так плохо.

Он помог ей подняться с пола и отвёл в комнату. В гостиной был жуткий бардак — вещи разбросаны так, словно здесь впопыхах что-то искали. А на полу… — Рихтер наклонился, удивлённый. — Новенькие стодолларовые купюры?

— На вас что, совершили налёт грабители?

— Это Юра… — тихо произнесла девушка. — Это всё он устроил. Хорошо, что Сони нет дома. Я так испугалась… Прости, что тебе позвонила. Я не знала, что делать.

— Где он? — Эдуард присел рядом на диван.

Рита пожала плечами и вытерла рукавом нос.

— Не знаю. Он ушёл.

— Что здесь произошло? Расскажи по порядку, иначе я не смогу помочь. — Он обнял её за плечи, ощущая мелкую дрожь. Он знал Риту как выдержанную и спокойную женщину и не мог представить, что что-то могло настолько её доконать.

Последние несколько дней Юра много работал. В этом месяце концерты были почти через день. Обычно он приходил домой под утро, ложился спать, а она уходила на работу в школу. Когда она возвращалась, его уже не было.

Вчера он вернулся под утро, но не лёг спать, а почти сразу закрылся в комнате и начал играть. Потом остановился, и, как она поняла, ему кто-то позвонил. Он долго говорил по телефону, потом стал спешно собираться куда-то. Был очень возбуждён.

«Я попыталась поговорить с ним, но он меня не слушал… говорил, что у него будет сюрприз. Был такой радостный…»

Эдуард смотрел на лицо Риты, когда она говорила. Он видел по расширенным зрачкам и мурашкам на руках, как она вновь вспоминает этот момент, и ему самому передался тот ужас, который она испытала.

«Он ушёл около семи вечера, потом я легла спать. А когда проснулась… Он стоял над кроватью. Сначала я не поняла, что происходит… он стоял и сыпал на меня что-то сверху. Какие-то бумажки…»

Деньги. Юра разбрасывал по постели купюры денег.

«Вот… смотри. Ты ведь этого хотела, да? Смотри, сколько денег! Это для тебя… для моей жены! Бери. Мало тебе? Бери ещё!»

Он был в уличном пальто. Пьяный. На часах было два ночи. Она растерялась, потому что никогда не видела его в таком виде.

— Я спросила только, откуда у него все эти деньги. А он вдруг начал орать, что заработал их. Он так страшно кричал на меня… Я просто остолбенела. Он был не в себе. Обзывал меня, говорил, что я стерва… что меня интересуют только деньги, и вот он принёс их мне, а я ему не верю. Я подумала тогда, что он ограбил банк. — Рита сдавленно рассмеялась.

«Посмотри… — Юра стоял, раскинув в сторону руки и триумфально глядя на жену. — Откуда деньги? Да ты просто вышла замуж за гения!»

«Я вышла замуж за психа… ты такой же чокнутый, как и вся твоя семья!»

— Я не хотела так говорить… просто вырвалось само. И тогда началось…

Он начал громить всё вокруг. Он просто хватал предметы и швырял их на пол. Сорвал постельное бельё, занавески. Она стояла и думала, что очередь вот-вот дойдёт до неё. Что он убьёт её, просто порвёт на части.

— Ты не знаешь, куда он ушёл? — поинтересовался Эдуард. Он чувствовал одновременно отчаяние и что-то напоминающее… радость?

— Не знаю. Потому тебе и позвонила. Он не в себе. Может натворить что-то… нужно его найти.

— Он тебя едва не убил, а ты хочешь его найти? — не удержался мужчина.

Рита повернулась к нему.

— Он болен, Эд. Мы оба это знаем. Но ведь он не виноват… скажи, ты сейчас думаешь о том же, что и я?

— О чём ты думаешь? — Он смотрел в пол.

— Я хочу знать. Чем болела его мать? Скажи мне! Ты ведь знаешь.

Эдуард понимал, что его ответ сейчас решит всё. Это как приговор суда. Можно, конечно, подать апелляцию… но решение уже принято. Он не говорил этого вслух. Даже с Юрой они это не обсуждали. А ведь он подозревал. Он убеждал себя, что ему кажется, и вообще Юрка слишком необыкновенный человек… Все талантливые люди немного психи.

Там всё что угодно. Кризис. Депрессия. Невроз. Личностное расстройство, на худой конец, может быть? Он странный парень. И Рита права: он не виноват. Он хочет другой жизни. Не такой жизни, которой жили его родители. Он сделал всё, чтобы вырваться из этого ада.

«А ведь есть ещё Соня… Боже, Юра ведь так любит свою дочь!»

— У его матери была болезнь… в те годы ей поставили диагноз «шизофрения». Но сейчас новые способы диагностики, и я думаю, у неё было шизоаффективное расстройство.

— А что это значит? — Девушка нахмурилась. — Я не понимаю, Эд. Говори человеческим языком! Мне должно стать от этого легче?

— Вряд ли. Это заболевание, которое сочетает в себе сразу признаки и шизофрении, и биполярного расстройства личности. Только развивается не так стремительно, и прогноз, в общем-то, более благоприятный… ну, обычно, — тихо произнёс мужчина.

Рита сидела, не шелохнувшись, и смотрела в одну точку. Наверное, пыталась осмыслить услышанное. Эдуард подумал, что, если бы кто-то сказал ему такое про Анну, он бы захотел убить этого человека. Если он не ошибается (а он, скорее всего, не ошибается), то сейчас он только что отнял у Риты всю надежду. У их семьи не будет счастливого продолжения.

— И какой… прогноз в таком случае? В его случае? — Её голос дрогнул. — Только говори как есть. Это лечится?

— Прогноз… лучше, чем при шизофрении, но хуже, чем при биполярном расстройстве. И нет, это нельзя вылечить. Можно только контролировать приступы.

Рита закрыла лицо руками и заплакала.

***

Юра помнил тот день, когда впервые появился он…

Он был дома — репетировал их с Сеней завтрашнее выступление. Несмотря на то, что в его распоряжении теперь была целая комната для работы, его раздражала необходимость заниматься музыкой дома. Рита всё время была недовольна, и они в очередной раз поругались накануне. Жена была на кухне, что-то готовила. Юра словно нарочно бил по клавишам сильнее, выражая собственные ярость и раздражение.

— Привет, головоногий!

Мужчина вздрогнул и перестал играть. Это мерзкое школьное прозвище! Одноклассники дразнили его так за длинные пальцы на руках.

Юра повернул голову и увидел его… на последней клавише фортепиано. Маленький осьминожек распластал все свои длинные щупальца и шевелил ими, глядя на него выпуклыми чёрными глазами. Мужчина чуть со стула не упал. В испуге он попытался рукой смахнуть жуткое создание с клавиш и, кажется, даже ощутил склизкое прикосновение холодной плоти животного.

Осьминог шлёпнулся на пол и, передвигая щупальцами, пополз по ковру под фортепиано. Когда Рита вошла в комнату, то обнаружила мужа на карачках, пытающегося что-то достать из-под музыкального инструмента. Никакого осьминога он, естественно, там не нашёл.

Пианино было старое, изрядно потрёпанное — Юра забрал его из родительского дома как единственное воспоминание. Так значит, он забрал вместе с ним и кого-то ещё? В голову пришла идея, что осьминог живёт там, внутри, где-то в механизме. Эта идея показалась ему очень логичной, ведь животное появлялось только когда он оставался один на один с инструментом.

С тех пор это и началось. Он понял: музыка, которую он постоянно слышит, — музыка, которую играет осьминог! Но живёт он не в пианино вовсе… а в его голове. Не в прямом смысле, конечно. Юра понимал, что такого не может быть.

Он вспоминал мать — как она металась по квартире и что-то искала. У неё были приступы паники. Она боялась грозы, боялась оставаться одна. Её могло охватить беспокойство, и тогда ей хотелось убежать куда-то, где можно быть в безопасности. Приходилось удерживать её силой и не давать уйти из квартиры.

Он не спрашивал, о чём она думала… что так пугало её на самом деле… Она была больна. Но у неё не было никаких талантов. Отец утверждал, что, когда они поженились, всё было иначе. Она была здорова. А потом заболела. Эд утверждает, что такое невозможно. Что эта болезнь всегда врождённая. А если она врождённая, значит, может передаваться по наследству.

Очень скоро Юра узнал, что осьминог — хороший музыкант. И это потому, что у него много щупалец. Они гибкие и подвижные, не такие, как человеческие пальцы. Они будто созданы для того, чтобы играть музыку. У осьминога есть преимущество. Скоро он перестал бояться. Он привык, что не один. Его маленький секрет жил с ним и сочинял музыку. Юра пробовал пообщаться с ним, но осьминог, очевидно, как и полагается осьминогу, не умел разговаривать. Он умел только играть музыку. Интересно, у него одного такая компания? Пожалуй, да. Это вам не котёнок с собачкой. Он особенный. Самое главное — никому об этом не рассказывать.

***

— Он вернулся. — Рита позвонила Эдуарду рано утром. — Юра пришёл домой!

— Я приеду, как только смогу…

Эдуард посмотрел на расписание своих лекций в университете сегодня. Сегодня у них клиническая практика после обеда. Что ж… Он устроит практику сам для себя.

Юры не было три дня. Рита обзвонила всех друзей, позвонила даже отцу и сёстрам мужа, несмотря на то, что родительский дом — последнее место, куда тот мог отправиться. Юру не видел никто. Сеня пожаловался, что с ним стало трудно работать: он всё время недоволен чем-то, скандалит, предъявляет претензии.

«Кажется, у него началась мания величия, потому что у него появились поклонники… и он, видимо, забыл, кому всем этим обязан!»

Рита молча впустила Эдуарда в квартиру и указала рукой на спальню.

— Он там. Вернулся рано утром. Лёг и не вставал.

— Он в порядке? — поинтересовался мужчина, пока мыл руки в ванной. В отражении зеркала он видел потерянное и уставшее лицо Риты.

— Понятия не имею. Он со мной не разговаривает. На вид вполне цел.

Юра лежал на кровати, укрывшись одеялом и отвернувшись к стене. Эдуард присел на краешек, отогнув покрывало, и коснулся плеча друга. На языке у него вертелось много вопросов, но он велел сам себе задвинуть сейчас их подальше.

— Можешь ничего не говорить, если не хочешь. Мы все очень беспокоились. Я думал, мне не надо тебе объяснять. Ты и так всё знаешь. Что происходит. Ты уже видел это. Тебе нужна помощь.

— Он у меня в голове. Вместо мозга. — Глухой голос раздался неожиданно.

— Что?

Юра медленно развернулся на другой бок. Его лицо было бледным, каким-то измождённым. Эдуард сделал вывод, что тот, должно быть, не спал несколько суток. Об этом говорят тёмные круги под глазами.

— Где ты был, друг? — Он наклонился к его лицу и коснулся холодного и влажного лба, как будто проверяя температуру.

— Неважно. Я очень устал.

— Юра, у тебя биполярное расстройство.

Парень перевернулся на спину и уставился в потолок. Эдуард закусил губу и отвернулся. Они оба молчали. Рихтер чувствовал одновременно тупую злость и отчаяние. Он знал, что врачи не говорят об этом пациентам вот так…

Пациент. Юра не его пациент! Как он вообще может им быть? Ведь это же его друг. Друг, а не пациент!

— Я не поеду в больницу. Я не хочу закончить, как она…

— Тебе нужны лекарства. Я не могу помогать тебе здесь!

— Врачи давали ей лекарства. Ты знаешь, чем всё кончилось. От них только хуже. Если бы не эти лекарства, которые превратили её в овощ… Я знаю, что от них бывает. Ты сам рассказывал.

— Юр, сейчас многое изменилось в медицине. Сейчас не так, как тогда. Есть препараты нового поколения.

Он чувствовал себя как на лекции. Хотелось сплюнуть. Друг молчал. Эдуард взял его руку, лежавшую на простыне и ободряюще сжал. Хотелось заверить, что всё будет хорошо, что это не конец света. Что он не должен сравнивать себя с матерью. Он другой. И у него всё будет по-другому.

— Ты подозревал, да? — неожиданно улыбнулся Юра, и эта улыбка выглядела дико на его лице, напоминавшем сейчас восковую маску.

— Что подозревал?

— Что у меня эта штука… Ты давно знал, но молчал. Не хотел меня огорчать? Ты ведь врач… ты не мог не замечать, да? Мы же с тобой говорили на эту тему. Говорили о маме.

— Глупости, откуда я мог знать? — фыркнул мужчина. — Никто это не может спрогнозировать!

Ему было неприятно, как если бы Юра упрекал его не в том, что он знал о его болезни, а в том, что он мог её предотвратить.

— Я не поеду в больницу. Ты можешь помочь мне здесь. Я знаю, что можешь.

Эдуард встал. Он понимал, что уговаривать дальше бесполезно. Оказаться в клинике для Юры сродни поражению.

— Ты должен будешь выполнять все мои указания. Даже если они тебе не понравятся. Принимать лекарства. И если что-то пойдёт не так, ты обещаешь мне, что позволишь отвезти тебя в больницу. Договорились?

— Договорились, — раздался равнодушный, безучастный ответ.

Уже у самой двери Эдуард неожиданно вспомнил и, обернувшись, переспросил:

— А что ты имел в виду, когда сказал, что у тебя что-то с мозгом? Я не понял.

— Да это я так… просто.

— Юр, я просто чтобы уточнить… — Эдуард не знал, как это лучше сформулировать. — Есть ещё что-нибудь, о чём мне нужно знать? Ну… может быть, ты слышишь что-то. Или видишь то, чего нет? — Он старался произнести это как можно более небрежно.

Тот внимательно посмотрел на него, а потом снова отвернулся к стене.

— Нет, ничего такого нет.

— Хорошо. — Эдуард кивнул и вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Раньше он не понимал до конца, почему пошёл в психиатрию вслед за отцом. Теперь же у него появилась идея: может быть, его миссия в том, чтобы помочь своему лучшему другу? Отец всегда призывал его мыслить нестандартно. Он говорил, что практическая психиатрия — это всё равно творческая профессия. Универсальных рецептов помощи больным не существует. Но Юра не просто какой-то там пациент. Он особенный. Практически гений. И если он сможет помочь ему преодолеть болезнь, то и сам станет особенным. Может быть, он даже совершит прорыв в медицине! И прославится этим… а что, почему бы и нет?

У Эдуарда даже дух захватило от этой мысли.

Что ж, вот, кажется, и он наконец-то узнал, что такое вдохновение.

***

— Я хочу, чтобы ты дал мне то, что давал… ЛСД. У тебя ведь есть ещё?

Элиза стояла на пороге дома Мерцалова. На улице шёл бесконечный дождь (ещё немного, и этот город утонет в воде!), и она вся промокла. Платье, плащ, туфли. Сегодня она впервые за долгое время накрасилась на работу, и вот вся косметика теперь стекала по её лицу, как нарисованная маска.

Мерцалов смотрел на неё с любопытством. Элиза видела свет и слышала шум голосов в доме. Вечеринка?

— Заходи. — Он посторонился, пропуская её внутрь.

Элиза сняла промокший плащ. На большее её не хватило.

— Меня отстранили от работы. Отправили в отпуск.

— Разве отпуск — это плохо?

— Мой супервизор считает, что я не могу работать. Что мне нужно лечение. — Сейчас она говорила об этом удивительно спокойно.

— И ты пришла ко мне, чтобы я дал тебе наркотики?

Усмешка. Улыбка. Удивление.

Элиза тоже заулыбалась.

— Да.

Наркотики — это плохо? А когда тебя прилюдно линчуют твои же коллеги, пряча циничные усмешки в свои блокноты-телефоны, прикрываясь заботой о твоём психическом состоянии? Как это?

Когда твой супервизор, которого ты считала своим духовным отцом, устраивает тебе почти допрос, вынуждая прилюдно отвечать на вопросы типа: «А как твоё настроение, Элиза?», «Есть ли проблемы со сном, аппетитом?», «Может быть, странные желания? Тяга к алкоголю?»

Они все смотрят и обсуждают её. Несчастную. Потерявшуюся. Всё ещё нелепо сопротивляющуюся… в этом красном платье… Сочувствие? О нет. Элиза слишком хорошо знает своих коллег. Они не выносят себе подобных. Когда кто-то из них облажался, они внутренне ликуют и потирают ручки. Они с аппетитом стервятников набрасываются на очередную «падаль»…

И вот он, главный пожиратель — Эдуард Рихтер — сидит напротив неё за столом и сверлит своими стальными глазами дровосека. У этого человека нет сердца. Или оно заржавело.

«Элиза, учитывая печальный эпизод с Марией, а также наблюдения ваших коллег и друзей, я вынужден настаивать на временном прекращении вашей практики. — Уже более человечным голосом супервизор добавляет: — Вам нужно отдохнуть, Элиза. Мы все будем рады вам помочь».

— Я готова заплатить… деньги, — немного неловко добавила девушка. — Я не прошу, чтобы ты давал мне бесплатно.

— Знаешь, детка, а за кого ты вообще меня принимаешь? За торговца наркотиками? — В голосе Мерцалова нет обиды, но есть насмешка.

Да, его забавляет то, что она сама пришла к нему домой и признаёт своё поражение. Ну и пусть…

— Я сочувствую тебе. — Он взял её руку в свою и погладил. — И я понимаю, каково это, когда твои друзья и коллеги жалеют тебя. Отвергают. Некоторые даже боятся. Но у тебя это временная проблема, так что всё пройдет, вот увидишь. Они все дураки.

Теперь он смотрел на неё ласково, и Элиза чувствовала тепло рук, которые сжимают её ладонь, как будто бы разделяя невидимый груз. Мерцалов её понимает. Возможно, он выбрал её, потому что чувствовал, как на самом деле у них много общего, хоть они и из разных миров.

Да, она хочет остаться.

Глава 12

Мария задумчиво облизнула десертную ложечку, которой вяло ковыряла пирожное на тарелке. Сидевший напротив неё за столиком Эдуард Рихтер молчал, сцепив ладони под подбородком. Эта тишина затягивалась, и мужчина уже успел пожалеть, что вообще назначил эту встречу. Мария согласилась прийти, потому что думала, что они будут говорить о Юре. А он… он на что надеялся?

— Тебя никто не заставлял от него уходить, — не выдержал мужчина. Даже красота Маши, её чувственность и её беспомощность, которые проявлялись сейчас в каждом жесте, каждом её взгляде, начали его раздражать.

— Он теперь… встречается с твоей коллегой, да? С этим психологом. — Она вздохнула и прикрыла веки с идеально лежащими тенями.

Как-то невпопад Эдуард подумал, что женщина, которая так страдает и мучается, не должна столь тщательно краситься.

— С Элизой? — изумился он. — С чего ты взяла?

— Их видели вместе. На вечеринке у одного ресторатора. Говорят, он был сильно не в себе. — Мария жалобно посмотрела на него. — Может быть, она сможет о нём позаботиться… как специалист. Может быть, ему такая и нужна?

— Чушь, — резко ответил Рихтер. — Элиза и Мерцалов? Она девушка ну совершенно не его формата.

Мария неожиданно нахмурилась.

— Тебе откуда знать, какие девушки его формата, а какие нет?

— Ниоткуда. Действительно, если бы я это знал, я бы вас не познакомил в своё время.

Мария засмеялась.

— Боже… ты всё ещё на меня злишься. Эд, мы с тобой встречались две недели, ничего серьёзного!

— Да, но Юру ты знала два часа, и это не помешало тебе уйти вместе с ним с моей вечеринки, а через неделю переехать к нему жить. Жизнь — непредсказуемая штука. — Он улыбнулся. — Надо было тебе сразу сказать, что он болен. Но мне кажется, тебя бы тогда это не остановило.

— Эдуард, прости, — мягко произнесла женщина и, протянув руку через стол, погладила его ладонь. — Я не хотела тебя обижать. И да, я виновата. Мы оба виноваты. Но это был порыв, которому я не могла сопротивляться. Мне казалось тогда, что я нашла свою истинную любовь, что Юра — это моя судьба.

— Не поверишь, не ты первая о нём так подумала.

Злится. Да, он злится. А она ещё и пришла на встречу в этом платье с открытым декольте. Грудь у неё потрясающе красивая. Правда, он до неё так и не добрался. Мерцалов проделал за два часа тот путь, на который у него, Эдуарда, ушло две недели.

— Маш, я знаю Юрку много лет. Я думаю, между ним и Элизой ничего нет, а даже если и есть, какое тебе дело? Ты сама от него ушла. И я тебя не виню. Ты и так терпела достаточно долго.

— Он не хотел детей, — неожиданно произнесла женщина. Лицо её залил румянец. Она сжала ладони в кулачки и положила на стол. — Юра любил Лёню. Он так много сделал для моего сына. Но он сказал, что больше не хочет детей. А я хотела. Он сказал, что хватит нам двух больных людей на один квадратный метр нашего дома.

Эдуард молчал, опустив глаза на скатерть. Мария отодвинула от себя тарелку с почти нетронутым пирожным. Её глаза блестели от слёз, но она не плакала.

— Я его любила. Я всё принимала. А он не хотел пить лекарства. Он покупал их, но не пил. Он просто складывал их в нашей ванной. Как бы для собственного успокоения. Как-то он сказал, что в случае чего выпьет их все сразу, и всё закончится. Помнишь, когда он увлекался буддизмом… и говорил, что болезнь можно победить силой духа? Для этого нужно возобладать над своим телом. Тогда он закрылся в своей комнате и начал голодать… неделю! Не пускал меня… никого… целыми днями сидел там и читал какие-то молитвы. Говорил, что чувствует, что близок к освобождению. В какой-то момент, когда он перестал отзываться, мне пришлось вызывать службу спасения и лезть через окно в его комнату. Он был почти в коматозном состоянии, лежал на полу, отощавший, с бородой, похожий на отшельника… и бормотал что-то, как в бреду. Потом увидел меня и начал говорить, что исцелился. Что он достиг нирваны. Видел Будду.

— Маша, я сочувствую тебе, но я не хочу больше говорить о Юре, — прервал он её.

— Тогда зачем ты меня позвал? — Женщина подняла на него вопрошающий взгляд, но он уловил в нём едва заметное кокетство.

— Хотел тебя поддержать. Мне было неловко, что я практически выставил тебя из кабинета.

— Спасибо. Ты всегда помогал нам.

Они вышли из кафе, и Эдуард почувствовал разочарование и усталость. На свидание эта встреча была мало похожа. Мария отказалась от его предложения подвезти её до дома и вызвала такси. Поддавшись отчаянному порыву, он потянулся поцеловать её, но порыв ветра закрыл лицо девушки волосами, которые попали ему в рот. Получилось неловко и нелепо. Мария отшатнулась и виновато выставила вперёд руки, отгораживаясь.

— Не надо. Я хорошо к тебе отношусь, но я не могу. Пока.

Эдуард посадил её в машину, захлопнул дверцу и пожелал спокойной ночи.

Маша должна была быть его девушкой. Она была ею целых две недели. Мерцалова, безусловно, оправдывало то, что он не был в курсе их отношений. Он просто заговорил с понравившейся ему женщиной, как делал это обычно и… и дальше всё по сценарию. Маша оправдывалась, что это была любовь с первого взгляда, что она не могла совладать с собой, что сердцу не прикажешь и тому подобное. И Эдуарду ничего не оставалось, кроме как пожелать им счастья.

Когда болезнь Юры мешала его успеху у женщин? Никогда. Она даже как будто придавала ему мрачноватый флёр очарования и драматизма. Каждая из его подруг как будто бы верила, что сможет его излечить или готовилась примерить на себя роль самоотверженной спутницы и няньки. И каждый раз всё заканчивалось одинаково…

К чёрту. Он бы хотел провести сегодняшнюю ночь с Марией, был готов играть роль утешителя, но, в общем-то, он умеет принимать поражения. И уже давно.

Сев в машину, Рихтер невольно подумал о словах девушки, прозвучавших за ужином. Неужели она действительно подозревает, что у Юры может быть что-то с Элизой? Чушь какая-то… Или Юра решил отыграться? Заставить Мари ревновать?

Эдуард взял телефон и обнаружил, что Мерцалов так и не ответил на его сообщения. Он не был сильно удивлён, тот часто пропадал на несколько недель. Мужчина некоторое время сидел в машине и напряжённо раздумывал. Он вспомнил Элизу в красном платье. Таком диком для неё и будто бы напоминающем кричащий сигнал о помощи. Надо же. Он никогда не думал о красном цвете в таком контексте!

Эдуард сам на себя рассердился за то, что так много думает обо всём этом. Завтра он попробует ещё раз дозвониться до Юры, а если не получится, съездит к нему домой. Успокоившись на этой мысли, мужчина включил зажигание и поехал домой.

***

Элиза проснулась. Первые несколько секунд она не могла понять, где находится, и просто смотрела в белый потолок. Потом картинка начала дополняться другими предметами. Окно. Тумбочка. Телевизор… Стены выкрашены краской тёплого персикового цвета. Она не дома…

Элиза села на широкой постели, одеяло свалилось на пол. Девушка огляделась и вспомнила: она в доме у Мерцалова!

Через открытое окно в комнату задувал холодный ветер. Элиза поняла, что замёрзла, и быстро встала, чтобы закрыть форточку. Её знобило, кружилась голова. Который час?

Девушка огляделась в поисках телефона или часов и, не найдя ни того, ни другого, присела на кровать. Она силилась вспомнить, когда заснула и что происходило накануне, но память подбрасывала только обрывки воспоминаний.

Она приехала к Юре домой. Здесь была вечеринка… Они пили, курили. Было много народу. Было хорошо. Кажется, она всем понравилась…

Постепенно сознание прояснялось, и в голове вместе с тупой болью от похмелья стало разливаться уже знакомое чувство отчаяния. Стало стыдно.

Элиза вышла из комнаты, которая, очевидно, была спальней. В гостиной царил погром — остатки вчерашнего пиршества. Пепельницы, полные окурков, пустые бокалы, какие-то тарелки с остатками еды, при виде которых её замутило. Под ногой что-то хрустнуло, и Элиза вовремя отскочила — она наступила на осколок стекла, утопающий в мягком ковре. Она окликнула Юру, но никто не отозвался. Квартира выглядела пустой. Яркие утренние лучи солнца напоминали о том, что начался новый весенний день. Дождь кончился. Элиза подошла и задёрнула шторы, от солнечного света резало глаза. Тикали настенные часы.

Комната напоминала поле сражения, на котором почему-то не было раненых. Интересно, она сама добралась до кровати, или её отнесли? Во рту ощущался горьковато-кислый привкус, и Элиза поморщилась: она вспомнила, что её тошнило ночью в туалете. Девушка вернулась в комнату и села на кровать. Бывало раньше, просматривая фото в журналах или интернете, она воображала себе красивую жизнь, которой жили знаменитости. Их роскошные апартаменты, дорогие вина, террасы с плетёными столиками, выходящими к бассейну. Как она сама просыпается в таком доме прекрасным весенним утром… Не такое утро она себе представляла.

Хотелось свернуться калачиком под одеялом и уснуть надолго, никого больше не видеть, никогда…

Девушка машинально взяла телефон и увидела несколько пропущенных вызовов от брата. Невольно усмехнулась: неужели Костя вспомнил про неё? Или, может быть, доктор Рихтер сообщил новость об отстранении от работы? Она, в общем-то, не расстроена по-настоящему. Работать нормально у неё всё равно уже нет сил. Так что рано или поздно это бы произошло.

Элизу даже не слишком интересовало, где Мерцалов и почему в доме никого нет. Она не стала идти в чужой душ, кое-как поправила волосы, взяла сумку и поехала домой на метро. В голову пришла мысль о том, что она никогда уже больше ничему не порадуется — ни этому солнцу, ни запестревшим первой ярко-зелёной листвой ветвям деревьев, ни запаху просыпающегося субботним утром города — он пах карамелью и кофе.

Элиза вошла в свою квартиру, которая после пентхауса Мерцалова напоминала ей самой картонную коробку, где в далёком детстве она прятала маленького котёнка, которого принесла с улицы. Его нашёл кто-то из друзей, отдал ей и куда-то ушёл, а она просто не смогла отпустить его, ведь он был такой маленький и беззащитный. И так испуганно мяукал в её руках. Она не решилась принести его в квартиру и посадила в коробку. В коробке ему было тесно, и он жалобно мяукал, скрёбся по стенкам, не зная, что здесь ему безопаснее, чем на улице. По крайней мере, Элизе так казалось.

Она машинально прошла в ванную комнату, сняла ставшее уже грязным и несвежим красное платье и запихнула его под ванну. Что делать дальше? Плана нет. Она может сейчас лечь спать, но когда проснётся, всё будет таким же. Она долго засыпала с надеждой, что новый день принесёт в её жизнь что-то хорошее. Но она устала ждать.

Элиза открыла шкафчик и достала то, что унесла из чужой квартиры. Присела на краешек ванной и высыпала на ладонь горсть таблеток. Долго рассматривала их, пересчитывала. Сколько нужно выпить, чтобы получилось? Как жаль, что она не медик. Не сможет рассчитать дозировку.

«Ты жалкая. Даже покончить с собой не можешь».

Элиза высыпала таблетки обратно в пластиковую тубу и убрала в шкафчик над раковиной.

***

Во сне Мария стояла напротив. Бедная, маленькая, мёртвая фигуристка… Она была такая худая, что напоминала изморённого голодом узника концлагеря. Остро выступающие ключицы, казалось, вот-вот прорвут тонкую бледную кожу. Сквозь поредевшие волосы на голове просвечивал лысый череп. Лёгкий летний сарафан в жёлтый цветочек ещё больше подчёркивал ужасающую худобу. В руке — рожок мороженого.

Элизе хочется шагнуть вперёд, обнять девушку и попросить прощения. Она правда хотела помочь… Она знает, что виновата… Но ей страшно и неприятно. Мария выглядит так ужасно, что хочется отвернуться.

— Я хочу есть…

Фигуристка поднесла тонкую, как ветка дерева, руку с мороженым ко рту, и в этот же момент рожок переломился пополам, и мягкая масса шлёпнулась на пол, к ногам, растёкшись белой лужицей.

Глаза девушки наполнились слезами. Она посмотрела на Элизу и произнесла неожиданно совершенно чужим, незнакомым голосом что-то неразборчивое…

***

Её разбудил звонок мобильного телефона. Взглянув на дисплей, она увидела номер Мерцалова и, подавив первый порыв сбросить вызов, ответила.

— Верни то, что у меня спёрла!

Сначала она не поняла, о чём речь. В голове пронеслась мысль, что Юра подозревает её в воровстве денег или вещей из его дома. Она хотела было возмутиться и оскорбиться, но не успела.

— Сука! Если ты решила покончить с собой, отравившись чужими таблетками, выписанными по рецепту, то знай: ты бы меня очень подставила! Или ты думала, я такой идиот, что ничего не замечу? Верни, ясно?! — резко произнёс он.

Элиза отпираться не стала. Она только хотела возразить, что вовсе не собиралась кончать жизнь самоубийством… а взяла лекарства… ну, просто так. Самое смешное, что у неё действительно не было ответа на вопрос, зачем она это сделала.

— Прости, пожалуйста…

Её голос, надломленный, дрожащий от слёз, заставил его немного успокоиться.

— Элиза! Очнись! Тебя отстраняют от работы из-за депрессии, твоя пациентка умирает, а последним из тех, с кем ты работала, являюсь я! Нас видели вместе у меня дома! Знаешь, что написали бы в прессе? Психотерапевт Юры Мерцалова покончила с собой! Мне хватает неприятностей! Если хочешь себя убить, то выбирай какой-нибудь более действенный способ. Например, прыгни с крыши двадцатого этажа! По личному опыту скажу, что травиться — это ненадёжно и неприятно. Твоё тело найдут в блевотине…

«Ну конечно, его заботит только собственная репутация. До неё же никому нет дела!»

Кажется, даже Юра в ней разочаровался…

— Послушай, самоубийство — это действительно не выход. Я знал, что ты думаешь об этом. Я уже видел такое раньше… я сам там бывал… на тёмной стороне. Признайся, сейчас эти мысли кажутся тебе заманчивыми, да? Приятно себя жалеть. Я тоже себя жалел. Я считал, что жизнь — полное дерьмо, раз я заболел неизлечимой болезнью, которая обрекла меня на страдания. А потом я понял, что это дар! Я думал, что мой дар — это мой талант. Но потом до меня дошло… на самом деле, ему я обязан своей болезни. Именно она делает меня таким, какой я есть! Она и есть мой божий дар! Она позволяет мне сочинять музыку! И тогда я понял, что убить себя — означает предать божий подарок. А ещё я понял, что моя миссия — делать счастливыми других людей! Ты сам не обретаешь покоя, но ты даришь счастье этому миру! И хоть сейчас тебе кажется, что ты ничтожество, я точно знаю, что у бога и для тебя есть дело! Уж поверь мне.

Элиза слушала его, и ей казалось, что всё это — продолжение сна. Слова Мерцалова, само его присутствие в её жизни казалось чем-то немыслимым, невероятным. Ведь она всегда была самым обыкновенным человеком. С ней не происходило ничего интересного, когда она так об этом мечтала! И вот теперь, когда ей так плохо, в её жизни появился он — словно ангел-хранитель, посланный, чтобы спасти её. И именно сейчас! Может ли это быть простым совпадением? Вряд ли. Это не она должна спасти его… а он её! Вот оно что!

— У тебя впереди вся жизнь. Ты можешь прожить её так, как захочешь. У тебя нет ограничений… Ты сама создала их себе. Наказываешь себя за чужие ошибки. Ограничиваешь себя сама. У тебя нет такой проблемы, с которой ты не могла бы справиться. Понимаешь? Иногда и мне становится страшно. Ведь никто не знает, сколько времени нам остаётся. Одна жизнь может оборваться за секунду! Это как снимать деньги с банковского счёта. Представь, что у тебя есть такой счёт, ты можешь каждый день снимать любую сумму, но ты никогда не знаешь, сколько денег там остаётся. Не знаешь, каким капиталом ты располагаешь. Понимаешь, Элиза? Наша жизнь — это такой же банковский счёт.

— И что же нужно делать… экономить? — машинально произнесла Элиза.

— Я предпочитаю иметь в распоряжении сегодня максимальную сумму, вдруг она будет последней?

— Что это значит?

— Это значит, что ты встанешь сейчас с постели, приведёшь себя в порядок, я заеду за тобой, и мы поедем вместе. Поедем проживать твою жизнь!

Он завораживал её. Её никто никогда так не завораживал. В самом звуке его голоса, в тепле рук хотелось раствориться, полностью себя потерять, довериться этому хаосу мыслей и чувств, который ощущался сейчас всей кожей. Её тянуло туда, в этот мрак, как мотылька к лампе. Но мотылёк не знает, что ему угрожает, а она понимает… она всё понимает. Но Юра — её последняя надежда.

***

Юра сидел за пианино и смотрел на клавиши. Обычно, когда он садился играть, стоило ему прикоснуться к инструменту, музыка подхватывала его, как вихрь, унося в потоке вдохновения. Он никогда не испытывал творческих мук, не заставлял себя играть. До этого момента.

Мужчина взял стоявшую на столике бутылку пива и отхлебнул. Размял пальцы, хрустнув суставами, глубоко вздохнул и заиграл. Музыка зазвучала чисто и громко, но каждый аккорд давался ему с трудом, он не чувствовал прежней энергии, не чувствовал вообще ничего. Никакого драйва.

Ещё глоток пива и ещё попытка.

Ведь он может… он знает это. Он помнит, что мог. Мог всё.

Собственные пальцы кажутся будто сделанными из пластмассы. Они вдруг стали такие костные и неуклюжие… Ну вот, ошибка! Ещё раз…

Юра захлопнул крышку пианино.

В комнату заглянула жена.

— Ужин готов! Пошли есть.

— Я не хочу есть.

Рита помолчала, а потом осторожно добавила:

— Ты лекарства принял?

—Да принял я, блядь, принял! — огрызнулся мужчина. — Можно мне в тишине просто посидеть?

Он тупо уставился на инструмент. Ноль. Пустота.

Ещё глоток пива. Оно тоже кажется невкусным. Не таким, как раньше. Он ищет стимуляции, но не находит её в привычных вещах. Вот уже четвёртый месяц, как действуют таблетки.

Эдик говорит, что его состояние нормализовалось. Но на самом деле он чувствует себя «никак». То есть у него нет депрессии, нет гипертрофированного чувства восторга. Оказывается, то, что раньше казалось ему периодом вдохновения, было проявлением болезни? Вот так, значит, получается? Его эмоциональное состояние стремится к нулю. Он вообще ничего не чувствует. Только усталость. Привычка тянет к пианино, но теперь оно стало каким-то чужим, неинтересным. Ему не хочется играть. Он может это делать, но в этом нет смысла. Того смысла, который он вкладывал раньше.

В коридоре хлопнула входная дверь, и раздались голоса. Юра встал, подошёл к окну и присел на подоконник. Он смотрел, как падает снег. Крупные хлопья летели, кружась в замысловатом вихре, и казалось… Казалось, так и будет всегда. Всегда приходит снег. Всё живое погибает. На смену жаркому лету приходит осень. Забавно. Даже мысли у него в голове стали какими-то плоскими и примитивными.

— Ну что, как себя чувствуешь? — раздался за спиной бодрый голос.

— Нормально. — Он даже не обернулся.

Эдик начал рассказывать что-то, какую-то чепуху про работу, про свой отпуск в Исландии, про новые шины у машины и про то, что в конце недели синоптики обещают потепление.

Юра смотрел на часы, и их тиканье звучало для него гораздо более отчётливо, чем слова друга. Он хотел, чтобы тот заметил своим зорким профессиональным глазом — он не слушает его. Ему неинтересно.

— Рита сказала, ты решил уйти от Сени… — резко переменил тему Рихтер.

— Не решил. Уже ушёл.

— Почему? Тебя же всё устраивало вроде?

— Начнём с того, что меня там ни хера не устраивало! — Юра резко встал и отошёл к окну. Он начал что-то чувствовать. О да. Раздражение. — Я тебе всё время об этом говорил!

Повисла неловкая пауза. Эдик как будто боялся начинать острую тему. Он разглядывал свои ногти, кусал губу. Юра вдруг подумал, что друг в глубине души, ну где-то очень глубоко, рад происходящему. Откуда у него возникло это чувство? Вот это чувство: Эдуард пришёл к нему, сидящему на лекарствах, усталому, опустошённому, жалкому, чтобы похвастаться своими успехами.

— Я не могу работать. — Юра резко сел напротив Эдуарда. — Не только с Сеней. Вообще. Стоит мне сесть за пианино, я начинаю засыпать. Я хочу спать почти всё время. Даже проснувшись…

— Сонливость — это частый побочный эффект от транквилизаторов, — начал было Рихтер.

— Да хрен с ней, с сонливостью! Я стал набирать вес из-за антидепрессантов! А от тех, других таблеток у меня по всему телу какая-то сыпь! И знаешь что? Стало мне лучше? Даже не знаю… когда ты одновременно хочешь жрать, спать, и у тебя чешется задница, особенно нет времени прислушиваться к своим ощущениям…

— Ты хочешь всё и сразу! Чтобы подобрать дозировку, препараты… нужно время. До полугода… и потом, сам знаешь, как сейчас на рынке фармацевтики всё непросто…

— Ты слышал, что я сказал? Я не могу работать! Не то что не могу… я могу… но я ничего не чувствую! Как будто бы… из меня что-то ушло! Я как будто бы опустел!

Эдуард молчал. И он продолжил свою обвинительную речь:

— Я ни от чего не получаю удовольствия. Даже от секса. Ах да… совсем забыл об ещё одном побочном эффекте… у меня, кажется, началась импотенция.

— Юр, чего ты от меня хочешь? — тихо спросил Эдуард. — Я пошёл тебе навстречу, договорился о том, чтобы тебе выписывали рецепт на лекарства. Чтобы всё это было неофициально, и тебе не пришлось бы вставать на учёт! Чтобы это не повлияло на твою жизнь.

— Это уже и так повлияло на мою жизнь. Я не живу. Я существую!

Дверь в комнату приоткрылась, и туда с криком «папа, смотри, что я нарисовала!» вбежала маленькая девочка. Юра широко улыбнулся, и в течение пяти минут они с Эдуардом громко восторгались художественными успехами Сони. Ей недавно исполнилось четыре, и Юра, глядя на дочь, думал о том, что, пожалуй, она — единственная причина, по которой он не послал всё к черту. По которой он прилежно запихивает в себя горсти какой-то химической дряни, что заботливо подкладывает ему Рита рядом с тарелкой за завтраком.

Она всё делает правильно, как сказал Эдуард. Она не бросила его, и уже этого должно быть достаточно. Он, очевидно, должен прыгать до потолка. По крайней мере, своим выражением лица она даёт это понять.

— Соня похожа на тебя, — улыбнулся Эдик.

Юра вздрогнул. Он понимал, что друг имел в виду другое, но… похожа на него? Нет, он не хотел бы, чтобы Софья была на него похожа! В детстве ему часто говорили, что он копия матери… но это совсем не то сходство, которым он бы мог гордиться.

— Ты знаешь, я чувствую неудовлетворение. Разочарование. Каждый день просыпаюсь и думаю, что вот сегодня изменю что-то. А потом в голову начинают лезть какие-то странные мысли… — Юра застыл и посмотрел куда-то вперёд, фокусируя свой взгляд на стене впереди. Он как будто отключился на мгновение и вздрогнул, сбрасывая оцепенение.

— С тобой всё в порядке?

— Конечно, нет.

Взгляд Эдуарда задержался на банке с пивом, стоящей на крышке пианино. Он нахмурился.

— Это что, пиво? Тебе нельзя алкоголь!

— А что мне можно? Всё, что мне можно, — спать и есть! — взорвался мужчина. — Мне это надоело! Надоело, что все обращаются со мной как с инвалидом!

Он неудачник. Ничтожество. Он ненавидит свою жизнь. Единственным, что наполняло её смыслом, — была музыка. А теперь даже этого нет!

— Я лечусь… но от чего я лечусь? А что, если я мог играть именно благодаря своей болезни?! — воскликнул он. — Мне что, надо пожертвовать смыслом всей жизни?

— Ты говорил, что смысл твоей жизни — твоя дочь.

— Моя дочь — это то, ради чего я ищу смысл жизни. Но ты меня не понимаешь. Совсем. Для кого-то счастье — это прийти домой, а там пироги на столе. Там — жена и дети. А по выходным вы выбираетесь в театр… и в парк. Едете на пикник. Вечером тебя ждёт телевизор, интернет… удобный секс с удобной женой. Стабильная работа. Всё понятно и ясно. И для кого-то это будет счастьем. И я это понимаю. Но не для меня. Для меня эта «норма» равносильна смерти.

— И чего ты хочешь? Скажи? Вот чего же ты хочешь? — В голосе Рихтера так же сквозило раздражение. — Покорить Олимп? Так покоряй! Не надо сваливать всё на лекарства! Думаешь, ты далеко уедешь, если не будешь их принимать?

Юра отвернулся. Он уже пытался объяснить другу, что происходит. Но Эд смотрит на всё с точки зрения врача. Биполярное расстройство — это болезнь, а болезнь надо лечить.

— Знаешь, что самое худшее? — тихо произнёс он, не глядя в сторону друга. — Когда все вокруг тебя поддерживают, говорят: «Эй, ты такой молодец! Ты так талантлив! Дерзай!» — но никто не объясняет тебе, что именно делать. И ты, как слепой дурак, бьёшься в закрытые двери под эти ободряющие вопли, от которых тебе делается ещё хуже. Ведь ты даже не знаешь, куда так стремишься пробиться…

Соня возилась рядом на полу с игрушками. По телевизору шло очередное дурацкое ток-шоу. В окно стучала ветка. В раковине на кухне капала вода. В его собственной голове… она напоминала поле боя после ожесточённого сражения. Его мысли, его чувства, подобно мёртвым солдатам, лежали на земле.

Скучно. Скучно. Скучно.

На следующее утро Рита как обычно положила рядом с его чашкой кофе и стаканом сока две таблетки. Юра дождался, пока жена выйдет из кухни, и быстро сунул лекарства в карман. Сидевшая напротив него дочь приоткрыла рот от удивления, в котором Юра увидел больше скрытого восхищения этой дерзостью.

— Только тс-с-с…- Он приложил палец к губам и заговорщически ей улыбнулся. — Маме не говори!

Нет. Он не жертва. Он может снова собрать эту армию.

Глава 13

Эдуард Рихтер знал, что коллеги считают его циником. В какой-то мере он даже гордился этим. Своим главным личностным достижением он считал именно эту свободу от мнения и оценки окружающих, которую приобрёл за годы психотерапевтической практики. Насколько счастливее становится тот, кто, осознав полнейшую бессмысленность существования, перестаёт искать в жизни смысл и начинает ей просто наслаждаться?! Без оглядки на окружающих.

Он сочувствовал своим пациентам с тем прохладным спокойствием, которое позволяло ему выглядеть эмпатичным снаружи, но оставаться невозмутимым внутри. Он давно лишился всех иллюзий относительно своей профессии. Он узнал, что многие из обращавшихся за помощью не хотят, чтобы им помогали. Он узнал, что не всегда можно помочь тому, кто нуждается в помощи. Что человек уязвим, и всё его величие распадается на мелкие кусочки по вине всего лишь маленького участка головного мозга.

Он видел, как талантливые и сильные люди превращались в беспомощные растения, когда болезнь Альцгеймера разрушает их жизнь. Он видел, как врачи и родные год за годом бьются ради подростка с шизофренией, во взгляде которого абсолютная пустота, а в глазах его близких всё ещё теплится надежда. Он помнил своего первого пациента с депрессией, который покончил жизнь самоубийством спустя месяц после того, как они завершили терапию. Успешную терапию, как он считал.

Таких примеров было много. Конечно, были и истории с хорошим концом. В его практике таких историй было даже больше, ведь он заслужил репутацию хорошего врача и психотерапевта. Может быть, его внутреннее спокойствие, лишённое пустого энтузиазма, и располагало к нему пациентов, которые со временем начинали относиться к своим болезням как к неизбежному злу этого мира, переставали искать виноватых, успокаивались и…выздоравливали?

По этой причине Эдуарду было так забавно наблюдать за Элизой, когда она только пришла работать в центр. Его умилял её пыл, её упрямство, свойственное молодости. Эдуард даже немного завидовал. Сам же он предпочитал верить своим глазам, фактам и своему опыту. А факты, как известно, упрямая вещь.

Вся эта ситуация с Мерцаловым, конечно, вывела его из себя. С одной стороны, он хотел, чтобы Элиза наконец-то освободилась от иллюзий, с другой… он знал Юру, как никто другой, и знал, что уж кто-кто, а тот — настоящий «мастер-иллюзионист». Даже он каждый раз сам попадался на его уловки…

Когда Элиза позвонила ему в понедельник вечером, Эдуард в кои-то веки настроился на совершенно спокойный вечер со стаканчиком виски и «Игрой престолов». Он предвкушал, как усядется прямо на большой диван в гостиной, погасит верхний свет, нальёт себе виски, добавит капельку вишнёвого сока туда и лёд, конечно. Включит телевизор и…

И телефон зазвонил.

Вот что он забыл сделать — отключить мобильный…

— Эдуард, добрый вечер, — услышал он взволнованный и немного сбивчивый голос Элизы. — Простите, что беспокою вас. Я… я хотела… по поводу Юрия Андреевича…

— Да? — Он постарался придать голосу равнодушие. — Что с ним?

— Я не могу связаться с ним, понимаете? На мои звонки он не отвечает… и я подумала…

— На мои звонки Юра не отвечает уже давно. С того момента, как выбрал вас своим психотерапевтом.

В трубке возникла короткая пауза, потом Элиза, очевидно, собралась с духом.

— Я знаю, что вы друзья. Я хотела попросить вас о помощи. Съездить к нему домой. Я бы сделала это сама, но я сильно подвернула ногу и не могу нормально ходить.

Она говорила ещё. И ещё. Объясняла что-то. А Эдуард ловил себя на чувстве, что уже слышал всё это. Да. Слышал. От прошлых подружек Юры. От Риты. От Марии. В какой-то момент у них открывались глаза, и… о, им нужен был друг-психиатр!

— Элиза… — Мужчина глубоко вздохнул. — Простите. Я не поеду к нему. И вам никуда ехать не надо. Это не стоит того, поверьте. Я всё это уже проходил. Юру не нужно спасать. Это бесполезное, а главное, совершенно неблагодарное дело. Сколько, вы говорите, он не выходит на связь? Сутки? Ерунда. Он исчезал на неделю. Забудьте и лечите свою ногу.

— Что вы… Ни о чём вас нельзя попросить! Ни о чём! — в сердцах воскликнула девушка и бросила трубку.

Едва он отложил телефон, закончив этот странный разговор, как тот зазвонил снова. Мужчина скрипнул зубами от злости. Звонил Артур.

«Я уже неделю не могу с ним связаться! Но раньше он хотя бы читал мои сообщения! А сейчас я вижу, он даже не заходит в диалог! — Голос мужчины то и дело срывался на нервный крик. — У нас послезавтра вечером концерт в Олимпик-сити! Ты понимаешь? Юра — один из главных участников, он выступает с симфоническим оркестром! Будет куча звёзд, телевидение. Ты понимаешь, какого уровня это мероприятие?»

Эдуард слушал сбивчивую речь мужчины и молчал. Что он мог ответить? С Юрой такое уже бывало. В общем-то, для Артура не было секретом, что у его подопечного, мягко говоря, есть психологические трудности.

Да, у Юры бывали моменты, когда он на волне вдохновения считал себя едва ли не гением, но эти периоды сменялись состоянием жёсткого отчаяния и самобичевания. Эдуард знал, о чём тот думает на самом деле. О том, что он «самоучка» без образования, без роду и племени. О том, что своим успехом он отчасти обязан больше случайным обстоятельствам и нужным связям, чем упорству и таланту. О том, что у него, наконец, биполярное расстройство… и это ярлык на всю жизнь. Ярлык неполноценности.

— Артур, я не могу с ним связаться так же, как и ты, — вздохнул мужчина. — Почему ты вообще мне с этим звонишь?

— Ты его психиатр! Ты же лучше знаешь, что у него там в голове, — заявил агент.

Эдуард почувствовав острое желание послать Артура матом куда подальше. Он и Юру с удовольствием бы послал, если бы знал, где тот сейчас находится.

— Я не знаю, где он. Всё. Я занят, — резко ответил мужчина.

— Если Мерцалов не объявится в ближайшие сутки, я сообщу в полицию! И прессе скажу, что у него биполярное расстройство и мы отменяем выступление по причине его состояния.

Это положит конец карьере Юры— Эдуард в этом не сомневался. Серьёзные компании и продюсеры не решатся иметь дело с непредсказуемым человеком. Кто-то мог бы сказать, что всё это штампы и стигмы прошлого века, что сейчас «модно» быть немного «того». Модно среди тусовки и для круга поклонников. Но не для серьёзных предпринимателей, которые мыслят цифрами и расчётами и не будут делать ставку на человека с психическими проблемами.

— Делай что хочешь. — Эдуард закончил разговор.

Посидев ещё некоторое время в кресле, пялясь в стену, Рихтер нацепил кроссовки, толстовку, взял ключи и поехал к Юре.

Каково же было его изумление, когда, подъезжая к дому, ещё издалека из машины он увидел на веранде… Элизу!

Девушка спустилась по ступенькам лестницы ему навстречу, действительно прихрамывая. Прикрыв рукой глаза от солнца, она произнесла вместо приветствия:

— Дома никого нет. Я стучала и звонила. Свет тоже не горит.

Они постояли немного в тишине. Кроваво-красный закат на горизонте красиво отражался в окнах домов. Пентхаус Юры располагался обособленно от остальных домов коттеджей и выглядел подобно отошедшему в сторонку человеку, который ищет где спрятаться от назойливой толпы. Элиза присела на ступеньки, потому что ей было тяжело стоять. Не верилось, что она была здесь несколько дней назад!

— Что вы тут делаете? Вы же сказали, что не поедете к нему домой, — спросила Элиза без тени издёвки.

— Даже не знаю, как это лучше назвать… чёрт возьми. — У Эдуарда был усталый вид. Он снял очки и потёр переносицу. — Во что вы вляпались? Что вообще означал ваш дурацкий звонок?

Элиза как будто немного замялась. Она вообще выглядела какой-то странной. Эдуард мысленно подтвердил своё подозрение.

— Мне кажется… я чувствую необходимость позаботиться о человеке, которому сейчас нужна помощь… тем более Юра не просто какой-то там… человек…

— Поздравляю. Вас можно считать частью клуба… — усмехнулся Эдуард.

— Какого клуба?

— Клуба разбитых сердец имени Юрия Мерцалова.

— Ничего подобного! — вспыхнула девушка. — Я думаю, он хороший человек. И невероятно талантливый музыкант.

— Элиза, что, по-вашему, означает «хороший человек?» — переспросил её Рихтер, развернувшись к ней. — Какой смысл вы вкладываете в эти слова?

— Хороший человек — это человек, который не причиняет другим зла умышленно. Это не значит, что он не совершает плохих поступков… но за этим нет желания навредить.

— Ну да, — пробормотал Эдуард. — Все люди в той или иной степени преследуют благие цели. Просто представление об этих целях у всех разное. Любой может сказать, что поступал так-то и так без злого умысла. И что? Вы ему поверите?

— А вы? Вы какими категориями меряете? Болен-здоров?

— Нет. Мне ближе позиция, способен или не способен человек давать отчёт своим действиям. То есть понимать контекст того самого злого умысла, о котором вы твердите. Если он его не понимает, то не важно, каковы его намерения.

Элиза не нашлась, что ответить.

У Эдуарда зазвонил мобильный. Увидев, кто звонит, он напрягся ещё сильнее.

—Да. Да… хорошо, я приеду, я же обещал.

Мужчина встал и посмотрел на Элизу, как будто только её увидел.

— Мне надо ехать. Извините.

— Можно вас попросить меня подвезти? Я от метро ехала на маршрутке, но по-моему, её здесь не скоро ожидать…

— Без проблем.

Они направились к его машине. Уже сидя на пассажирском сидении, Элиза посматривала краем глаза за Рихтером, вздыхала, крутила в руках свой телефон, пока, наконец, тот не выдержал. Остановив машину, мужчина повернулся к ней:

— Итак. Рассказывайте. Что у вас произошло?

— Да ничего… — И снова на её щеках вспыхнул румянец.

— Элиза, если вы хотите ему помочь, вы сейчас же перестанете валять дурака и расскажете правду. Правду, которая заставила вас позвонить мне, при том что вы меня терпеть не можете… и привела на другой конец города с больной ногой!

Девушка молчала несколько секунд, как бы собираясь с силами, а потом начала свой рассказ.

***

«Мне нравятся твои глаза. Красивые. Только грустные. Знаешь, однажды меня спросили, какую надпись я бы хотел увидеть на своей могиле. И я ответил: «Увидимся!»

Парень, удивительно похожий на Леонардо Ди Каприо, курил траву, сидя на грязных ступеньках чёрного входа ночного клуба. Он выглядел как хиппи — длинные волосы, фенечки на руках, борода, широкая синяя футболка с большим принтом в виде жёлтой мандалы.

Элиза стояла, прислонившись к бетонной стене, и смотрела в ночное небо. Где-то впереди, в темноте, мяукала кошка. Парень продолжал говорить то ли сам с собой, то ли с ней. Она не понимала, но слушала.

— Родители умерли. Но это не плохо. Отец толкал наркоту в восьмидесятых. Вообще-то он был педиком. Педиком-наркоторговцем. Он продавал дурь многим известным персонам. Не буду называть, кому. А мать работала в элитном эскорте. Была фотомоделью. Та ещё парочка. Они познакомились на одной тусовке и сдружились. А потом родился я. Не знаю, зачем они это сделали. Может быть, от скуки? Когда твои родители — гей-наркоторговец и проститутка, ты просто не можешь вырасти нормальным. Понимаешь? Никто не хочет таких родителей. Отец умер через год после моего рождения. Замочили. Такое бывает в его среде. Мама от СПИДа умерла в девяносто третьем. Тётка воспитала. Она мне это всё и рассказала… не знаю, зачем. Наверное, из добрых побуждений. А я школу закончил и привет… чем только не занимался: торговал апельсинами, мыл полы, водил такси, делал коктейли в баре, сейчас вот рисую помаленьку. Всегда при каком-то деле. Много путешествовал. Был даже в Индии, Австралии. Да я не жалуюсь. Жизнь интересная была. Без гаджетов, я скажу, как-то ярче всё было. Ты проживал жизнь сам, а сейчас смотришь на неё в картинках. Что говоришь?

Парень повернул голову к Элизе.

— Нет, ничего.

Он докурил свой косяк и обхватил себя длинными худыми руками, как будто замёрз. Они стояли на улице, и было действительно холодно.

— Чем занимаешься?

— Я психолог…

— Ни хуя себе… — Он присвистнул. — Теперь я понимаю, почему грустная. Ага. Психологи — падальщики. Несчастная профессия. Раньше, когда было плохо, люди покупали наркоту или пили много. Ну да, умирали. Но тут уж как сложится. Если тебе суждено умереть, ты умрёшь. Вот и всё. Не знаю, чем ты помогаешь. Я знал ребят — талантливых, умных. Они все ходили к психологу. И все умерли. Но лучше уж умереть, чем жить так, как сейчас живут… как мыши. — Он посмотрел на Элизу. — Я тоже скоро умру. Ничего тут не сделать.

Он открыл дверь и скрылся на лестнице.

Элиза почувствовала, что замёрзла, и тоже вернулась в здание.

Они с Юрой заходили по очереди в каждое заведение «Ночной линии» — так называлась улица, состоящая сплошь из баров и клубов. Родители говорили, что до революции здесь было что-то вроде квартала «Красных фонарей» в Голландии. Дома терпимости. Свободная проституция.

Они выпивали в каждом баре по стакану и шли дальше, нигде не задерживаясь дольше, чем на пятнадцать минут.

Это была самая необычная экскурсия — за ночь обойти все заведения, которые она могла бы посетить за всю жизнь. Не только клубы. Они шли по улице, и кто-то из них говорил, мол, смотри, какой интересный ресторанчик (или бар, или клуб), и предлагал зайти.

И они заходили. Везде, куда хотелось. Мерцалов рассказывал ей по дороге:

«Когда у меня появились нормальные деньги, я прежде всего отправился в те места, куда не мог позволить себе пойти. Самые дорогие рестораны. Выставки. Казино. Театры. Все места «богачей». Я должен был засвидетельствовать себя там. Оставить след. Неважно, что мне могло там не нравиться. Я должен был поставить эту «галочку». Я думал, что, если однажды я снова обеднею, у меня будет мой кладезь воспоминаний. Это смешно, да? Я знаю. Но я спешил жить».

Элиза смотрела на фасады домов, мимо которых она проходила и раньше, но сейчас они словно открылись ей по-другому. Этот город, в котором она жила, показался ей прекрасным, полным удивительных мест. Она могла бы бывать там. Просто из любопытства. Люди едут сюда ради того, что всегда было у неё под носом. Вот они, бесконечные возможности… пробуй любую! Но она жила, как бесплотный призрак.

Иногда им встречались знакомые Юры, и тогда он представлял её как своего друга. И Элизе хотелось плакать от благодарности. Она ловила каждое впечатление, каждый звук и новый вкус… всё это оглушало её. Она словно снова каталась на американских горках, только теперь ей не нужна была кислота, чтобы переживать это чувство — «у-ух». Оно возникало само по себе.

Элиза вернулась в зал и присела рядом с Юрой, который цедил через соломинку что-то ярко-жёлтое из бокала.

Она рассказала о парне, который говорил с ней на улице, и её внезапно охватило такое чувство, что вот этот парень, этот отщепенец, наркоман, который, скорее всего, не имеет ни работы, ни денег, у которого нет семьи, нет родителей, которые бы позаботились о нём, когда придёт смерть, — он счастливее её. Счастливее многих. Он, несомненно, много страдал. И ему наверняка посочувствовали бы её знакомые. Ведь такие, как он, — низшая социальная прослойка. Но Элиза чувствовала совсем другое. Зависть и восторг. Он живёт по-настоящему. Он не призрак.

— Потанцуй. Мы ради этого сюда пришли. — Мерцалов подпёр щёку рукой и посмотрел на Элизу.

Она машинально хотела ответить, что ей не хочется, потому что давно уже ничего не хотелось, но тут вдруг поняла, что звучавшая музыка (какое-то известное ретро, название которого она, хоть убей, не могла вспомнить) волной прошлась по телу, заряжая силой. Оно будто бы ожило, и ему захотелось двигаться.

— Здесь так здорово… — Она спрыгнула со стула.

— Не хочешь выпить «Ананасовой агонии»? — Он протянул ей свой бокал. — Попробуй.

Элиза пригубила холодную жидкость с ярко-выраженным ананасовым вкусом. В этот момент музыка как будто бы слилась со вкусом напитка. Под потолком вспыхнул ярко-жёлтый прожектор, и её словно окатило цветной волной.

Элиза поставила стакан и отправилась на танцпол. Она давно не танцевала. Но тело быстро встроилось в ритм, ведь оно получило то, что хотело. Оказывается, вот что ей было нужно… потанцевать! Снова!

Это напоминало какой-то древний, стихийный языческий акт. Элиза никогда не увлекалась клубными танцами, но легко вбирала сейчас в себя музыку, которая проходила по её телу вместе со светом, подобно разрядам тока. Она была как мёртвый лягушонок на уроке биологии, который задвигался благодаря электричеству. У монстра Франкенштейна была душа? Разве Элиза не была этим самым монстром все эти месяцы? Живым мертвецом… Сколько она танцевала? Одна мелодия сменилась другой. Элиза кричала, возводила руки к потолку, подхваченная вихрем восторга толпы. Вот почему люди ходят в ночные клубы. Вот зачем всё это.

Какой-то парень сзади обнял её за талию. Раньше бы она отстранилась, оттолкнула его от себя в испуге. Но не сейчас. Сейчас она будет всё делать иначе, делать назло себе самой.

Какой она была раньше? Счастливой, вдохновлённой, танцующей. Что она с собой натворила? За что себя наказала?

Музыка уносила её прочь. Прочь от депрессии, от тягостных мыслей, от безысходности. Она снова стала собой. Вспомнила, каково это… наслаждаться жизнью!

Парень за спиной целовал её в шею. Элиза обернулась и обнаружила, что Юра улыбается, смотря на неё.

«Музыка бывает разной. Похожей на течение реки или грохот водопада. Иногда она напоминает пение птиц, шёпот ветра, шелест листвы… А иногда обрушивается, как раскаты грома, извергается на тебя, как вулкан, или несётся неудержимо и страшно, как снежная лавина. Она может плакать или смеяться. Гневаться, хохотать. У неё есть характер и своё мнение. Люди думают, что музыка — это их изобретение. Но это ошибка. Музыка родилась задолго до появления человека и в нём не нуждается.

Те немногие музыканты, кто обладал подлинным, уникальным даром — особенным слухом, — лишь проводники, которым дано понимать её язык и переводить его для других. Музыка никогда не замолкает. Она вокруг нас, она звучит постоянно, но не все могут её услышать. Подлинная музыка звучит в абсолютной тишине. Чтобы услышать её, нужно для начала заглушить вопли собственного раздутого эго, убрать помехи внутри. Эти помехи — как треск от сломанного граммофона. Дурацкие навязчивые мысли. Когда люди научатся слушать кого-то, кроме себя? Кроме того скрежета, который есть у них в голове?

Я вот что хочу сказать… моё время подходит к концу. Но я не променяю его на вашу серую, обывательскую жизнь. Чтобы играть настоящую музыку, нужно уметь быть очень счастливым и очень несчастным. Кто придумал, что человек создан для счастья? Это чепуха. Счастье — это изобретение самого человека. И страдание. Эти два полюса не могут существовать друг без друга, но не каждому довелось побывать на краю одного и другого.

Ты не можешь быть по-настоящему счастлив, если ты не страдал. Люди хотят быть счастливыми, но боятся страданий. Они убегают от них и создают эти помехи в голове… чтобы не слышать криков собственного отчаяния. Но самая великая в мире музыка была рождена из боли. Всё великое и прекрасное было рождено в страдании. Человек рождается через боль! Потом ему дана жизнь… и как он её проживает? Он ищет способ избавиться от страданий. Алкоголь, наркотики, секс, еда… психотерапия. Дайте мне лекарство от страданий! Я не хочу страдать! Я хочу быть счастливым!

Да ладно? А как ты поймёшь, что такое «подлинное счастье»? Ты идиот… ты превращаешь счастье в примитивную форму отсутствия страдания! Ты думаешь, что твоё существование облегчат алкоголь, секс, наркотики и еда… и психотерапия. Да ни черта подобного! Отсутствие страдания — ещё не есть счастье! Отсутствие страдания — это просто отсутствие страдания. А кто готов прожить жизнь с открытыми глазами и согласиться страдать? Я сделал этот выбор. Я выбрал страдание в обмен на возможность испытывать подлинное счастье. И мне всё равно, что моё счастье не разделяет кто-то ещё. Я подарил этому миру свою музыку. Больше я ничего ему не должен. Так пусть мир оставит меня в покое таким, какой я есть».

Сотрясавшийся от раскатов музыки танцпол ночного клуба, тёплый и влажный воздух, пахнущий духами и потом разгорячённых человеческих тел… Зарево огней от прожекторов. Она кружится в вихре танца, переполненная счастливым отчаянием… счастливым отчаянием? Это то чувство подлинного наслаждения, которое испытывает человек, понимая, что эти мгновения экстаза — последние перед агонией смерти. Когда ты знаешь, что всё вот-вот кончится, и ты завис над пропастью…

Сколько песен она протанцевала? Элиза не заметила. Но она всё же вспомнила про Юру и стала пробираться сквозь толпу к бару. Музыканта не было за стойкой. Элиза достала телефон и позвонила, но из-за грохота музыки гудков не было слышно. Девушка подошла к бару и заказала ещё одну «Ананасовую агонию», которую выпила залпом, положила деньги на стойку и направилась к выходу.

Юра стоял на улице и курил. Мимо них по дороге, несмотря на поздний час, проносились машины, спешившие куда-то. Ночная линия сверкала огнями неоновых вывесок и подсвеченными фасадами зданий.

— Эй, ты чего? — Она подошла и дёрнула его за рукав пиджака.

Неожиданно музыкант развернулся и обнял её, прижав к груди. Ветер растрепал её волосы, а ей самой стало очень тепло. Элиза слышала звук часто бьющегося сердца в груди мужчины.

— Прости меня.

Ей показалось, что она ослышалась.

— За что?

Элиза подняла глаза и увидела, что он… плачет? Была или нет небольшая слезинка, которую он быстро стёр со щеки?

— За что ты извиняешься?

— Я не могу ничего исправить. Но я всё время стараюсь. Я бы хотел, чтобы тебе стало легче. Я понимаю, что это значит — потерять того, кого любишь!

Она ничего не понимала. Попытавшись сосчитать, сколько коктейлей она выпила, Элиза поняла, что получается больше семи. Она должна быть очень пьяной, но вместо этого была просто очень счастливой.

— Тебе не за что извиняться. — Она взяла Юру за руку. — Ты напомнил мне о себе самой. И я тебе благодарна.

— Скоро светать будет. Пошли, я покажу тебе своё любимое место.

Смотровая площадка на крыше гостиницы «Обелиск». Была ночь, и она была закрыта для посещения, но Юра предусмотрел это. Они зашли в отель непринуждённо, словно постояльцы, Юра что-то сказал администратору и они беспрепятственно поднялись на лифте на пятнадцатый этаж. Выйдя в коридор, двинулись вперёд, вдоль номеров, до самого конца.

— Дальше придётся пешком. — Он ногой открыл дверь балкона, и они вышли наружу, обошли здание кругом. Туда, где этажи соединяла маленькая железная лестница.

— Пожарная, — пояснил Мерцалов. — Отсюда можно подняться наверх.

— Я боюсь высоты, — призналась Элиза.

— Ты хочешь увидеть самое красивое место в городе? Скоро рассвет, и такой красоты ты больше не увидишь.

Элиза покорно полезла следом за Мерцаловым вверх, изо всех сил цепляясь руками за металлические перила.

Пошёл дождь и задул ветер. Словно погода нарочно мешала им, заставляя ладони скользить по перекладинам, а глаза — жмуриться от брызг воды. Элиза замёрзла, промокла и готова была уже сдаться, когда они добрались, наконец, до площадки.

Юра дал ей руку и помог подняться. Гостиница была построена в барочном стиле и заканчивалась башенной частью, на которой красовались огромные часы. Иногда их называли местным Биг-Беном. Сейчас они возвышались над часами, и Элиза видела, как гигантская минутная стрелка сдвинулась с места.

— Смотри туда. — Юра развернул её лицом вперёд. — Город. Как он есть.

Элиза посмотрела перед собой и почувствовала, как сердце пропустило удар. Вид на город с высоты переворачивал сознание. Она ощутила всю красоту залитых тусклым светом гаснущих уличных фонарей. Словно на полотне импрессиониста, город поступенно погружался в предрассветный туман, теряя очертания, и казалось, можно подуть — и он рассыплется, развеется, как пыль.

Элиза повернулась к Мерцалову, который, как и она, стоял и смотрел перед собой.

— Это твоё любимое место? Неудивительно…

— Здесь я чувствую близость к богу. И свободу. Большое видится на расстоянии.

Снова пошёл дождь. Элиза присела на небольшой постамент возле стены и просто дышала.

— Хочешь фото сделать? — Юра показал ей на угол. — Встань сюда. Ты взорвёшь все соцсети.

Элиза быстро переместилась, куда было велено. Голова немного закружилась, когда она опустила взгляд. Она ведь всегда боялась высоты… А её бабушка признавалась ей однажды, что не может переносить высоту, потому что её охватывает не просто страх. Нет, это страх от пугающего желания броситься вниз.

Мерцалов достал свой телефон. Элиза подняла ногу и поставила её на каменную перекладину. Если уж делать фото, то оно должно быть действительно запоминающимся.

Юра навёл на неё камеру; его лицо приобрело странное выражение.

В это мгновение Элизе показалось, что время остановилось. Она сделала шаг назад и обернулась, чтобы через секунду почувствовать, как нога скользит по мокрой от дождя поверхности.

В голове короткой вспышкой пронеслась мысль: «Не может быть, чтобы сейчас…»

Девушка вскрикнула и взмахнула руками, теряя равновесие.

Глава 14

Элиза замолчала и перевела дыхание. Воспоминания о пережитом ужасе мгновенно возродили все ощущения — сердце заколотилось, а тело окатило дрожью. Эдуард Рихтер, внимательно слушавший её рассказ, как будто бы в этот момент точно так же содрогнулся изнутри.

— Он ухватил меня за руку и дёрнул так сильно, что я упала. Как раз на левую ногу. Очень неудачно. Но я тогда, кажется, даже боли не почувствовала, потому что была в шоке. Я успела почувствовать под ногой пустоту.

Элиза посмотрела на Рихтера, который странно уставился перед собой, куда-то вперёд, в обзорное стекло машины.

— Я сама знаю, что это была страшная глупость. Лезть туда ночью. Не знаю, что на меня нашло.

— Так и что потом? — наконец произнёс мужчина.

Элиза пожала плечами.

— Ничего. Спуститься вниз по этой лестнице я бы уже не смогла. Не в том состоянии. Юрий спустился сам, а потом вернулся с охранником и отрыл дверь с лестницы внутри. Он, видимо, взятку ему дал, потому что я ждала, что тот сейчас сдаст нас полиции за нарушение порядка и всё такое, но нас отпустили. Настроения как-то продолжать уже не было. Я вызвала такси и поехала домой… Проснулась с больной головой. Думаю, у меня был шок. Я просто не могла сразу вспомнить, что произошло. Потом стала звонить ему, но он не подходил к телефону.

— Да, вы меня удивили. — Рихтер улыбнулся, что было ну совсем неожиданно. — Вы и Юра. Вдвоём… по ночным клубам. По крышам. Не знал, что вы авантюристка.

— Я не авантюристка. — Элизу это задело. — Я сожалею. Нам не следовало продолжать общаться. Но мы прекратили терапию даже толком ее не начав. После того, как меня исключили из сообщества.

— Да никто вас не исключал. — Эдуард припарковался на подъездной дорожке возле дома Мерцалова. — Вам просто предоставили отпуск. И он явно был вам нужен.

Элиза вдруг поняла, что он снова стал обращаться к ней на «вы», и это словно означало, что он разочарован. Но чего ожидать? На его месте она бы вообще пришла в ужас от такого поведения коллеги. Вообще-то есть все основания лишить её работы.

— Знаете… Я сейчас как раз еду в одно место и думаю, вам будет полезно поехать туда со мной. После всего того, что вы рассказали.

— Да? Очень интересно… я не против… — Элиза чувствовала себя такой виноватой, что согласилась бы сейчас с любой его фразой или предложением.

Вскоре Эдуард остановил машину возле небольшого, но презентабельного каменного двухэтажного дома за оградой и стал отстёгивать ремень безопасности. Элиза смотрела на ярко-жёлтую лейку, стоявшую на лужайке перед крыльцом.

— А куда мы приехали?

— Сейчас узнаете.

Они вышли из машины и направились к дому. Едва Рихтер позвонил в дверь, как та распахнулась, и на них буквально вылетела и повисла на шее у Эдуарда молодая девчонка самой неожиданной наружности. Высокая, худощавая, она была одета в кислотно-зелёную футболку и рваные джинсы, но самое потрясающее впечатление производила её прическа. Стоящий дыбом разноцветный ирокез открывал выбритые виски, на одном из которых красовалась татуировка в виде цветка. Запястья украшали металлические браслеты, а когда девчонка повернулась лицом в сторону к Элизе, та увидела блестевший в левой брови пирсинг.

— Софа, ты меня напугала! Нельзя же так бросаться на людей! — Эдуард отцепил её от себя. — Мама дома?

— Ага, тебя ждёт… а… — Девушка как будто только заметила Элизу.

— Это моя коллега, Элиза Павловна. Мы вместе работаем.

— А-а-а… — Девчушка сразу же потеряла к ней интерес. — Заходите.

Элиза повернулась к Эдуарду. Тот хмыкнул и сделал пригласительный жест.

— Добро пожаловать, Элиза. Семейство Мерцаловых как оно есть. Здесь живёт Маргарита — бывшая жена Юры — вместе с их дочерью.

Да, как-то не так Элиза представляла себе дочь пианиста.

Рита Мерцалова была красивой, стройной, хотя уже не молодой женщиной, с вьющимися золотистыми волосами, собранными в узел на затылке, и очень красивыми большими зелёными глазами. Глядя на неё, Элиза почувствовала укол зависти. Даме было наверняка за сорок, а Элиза в свои двадцать девять уже и не мечтала о такой талии.

Девушка с жадным любопытством разглядывала гостиную, в которую они зашли вместе с Эдуардом. Элиза подумала, что вот такие же ощущения испытывает, когда приезжает домой к родителям. В отличие от дома Мерцалова, здесь во всём чувствовалась женская рука — помещение не выглядело роскошным, но вся обстановка была сделана со вкусом, с налётом, на её взгляд, чего-то такого «французского». Особенно ей понравился большой круглый стол в центре гостиной с кружевными салфетками, стоявший в окружении стульев с парчовой обивкой.

Элиза всегда мечтала иметь вот такие стулья — с мягкими сидениями, — но понимала, что это непрактично, и с её рассеянностью она запросто прольёт на них суп или кофе.

Рита же производила впечатление женщины, которая никогда ничего не проливает. Элизе она очень понравилась. И судя по всему, Эдуард тоже относился к ней по-особенному, потому что с чувством обнял и поцеловал в щёку как близкого друга. Он представил Элизу достаточно официально — как психотерапевта Юрия и свою коллегу, и с одной стороны ей это льстило, с другой стороны… было как-то не по себе.

Эдуард вместе с Софьей удалились куда-то в другую комнату. Рита сперва стояла в какой-то неловкости и растерянности, а потом стала предлагать чай.

— Или, может, чего-то покрепче?

Элиза улыбнулась.

— Честно говоря, не откажусь.

Да, ей явно нужно было выпить и немного расслабиться.

Маргарита ушла на кухню и через некоторое время вернулась оттуда с подносом, на котором стояли два пузатых бокала и бутылка.

— Это хересХерес (шерри) — белое креплёное вино.. Держу для внезапных гостей и сама люблю выпить перед сном. — И поспешно добавила: — Ну, совсем капельку, конечно. Вы не подумайте, что я пью.

«А я пью», — подумала Элиза, но в ответ лишь улыбнулась.

Она никогда не жаловала креплёные вина, но пригубив напиток, даже прикрыла глаза от удовольствия. Терпкий, сладковатый, с лёгкими нотками миндаля, на вкус вино было потрясающим. Рита присела напротив неё за стол и в три глотка осушила содержимое бокала. На щеках у неё мгновенно заиграл румянец.

— Так вы очередной его психотерапевт? — В голосе женщины сквозил оттенок сомнения, и Элиза не хотела врать.

— Уже нет. Но я хочу помочь. Я думаю, я смогу...

Рита задумчиво постучала пальцами по деревянной поверхности стола.

— Эдик… Эдуард… уже давно совсем не имеет на Юру никакого влияния. — Она посмотрела на Элизу. — А это важно для благополучия Сони. Вы ведь понимание, как это трудно… иметь такого отца. Ну и… вы её видели. — Женщина вздохнула. — И я не знаю, что будет дальше.

— Расскажите мне про Юрия Андреевича. Я ведь знаю всё только с его слов, — попросила Элиза. — Этого недостаточно.

Рита улыбнулась, но улыбка эта была скорее усталой и грустной.

— Что рассказать? — Она пожала плечами. — Мы давно не поддерживаем близких отношений. Я не знаю о его жизни. И, если честно, не хочу знать. Юра умеет создавать иллюзии. А теперь ещё Соня… Забеременеть в 16 лет! Я просто… — Рита допила содержимое своего бокала и выдохнула. — Я не знаю, что вам рассказывать.

— Что хотите. Или то, что считаете возможным или важным. Он, знаете, не особенно рассказывал что-то о себе.

Рита молчала, подперев щёку рукой и глядя куда-то в сторону. У неё был усталый вид. Переживает из-за дочери или тут есть что-то ещё?

Элиза с любопытством смотрела на вторую женщину, с которой Мерцалов был связан серьёзными отношениями. Маргарита была совсем не похожа на Марию. Практически полная её противоположность…

Противоположность…

Говорят, что через отношения с другим человеком мы ищем самих себя, своё я. И если сама психика Юры дихотомична, то каждая её часть будет выбирать свою крайнюю противоположность. И никогда не обретёт гармонию.

— С одним человеком я связываю начало всех наших несчастий, — произнесла женщина после продолжительного молчания и в голосе ее зазвучала приглушенная ярость. — Только вот все считают его благодетелем. Юра не рассказывал вам, как ему удалось попасть на большую сцену?

Элиза покачала головой.

— У него нет никакого диагноза, но этот человек — безумец похлеще Мерцалова. И вот такие безумцы управляют этим миром… они паразитируют, как пиявки, на чужих талантах и слабостях. Они творят страшные вещи, но никто им не противостоит. И это ужасно. — Рита с некоторым вызовом посмотрела ей в глаза. — Если вы хотите разобраться, что происходит с Юрой, вы должны узнать, кто такой Антон Фамусов.

Глава 15

2000 год

— Папа, а ты проехал на красный свет. — Голос дочери вывел мужчину из задумчивости.

Юра действительно не заметил светофор на повороте и разозлился на себя. Обычно он был сконцентрирован, если вёл машину, где сидела Соня.

Сейчас у него есть много времени, чтобы проводить его с дочерью, но как получать от этого удовольствие, если в голову лезут мысли о том, чтобы сесть в машину, разогнаться посильнее и на полной скорости въехать куда-нибудь в стену?..

Рита на его уход от Арсения отреагировала очень сдержанно, но Юра слышал, как она разговаривала на повышенных тонах по телефону с родителями в другой комнате. И знал, что разговор идёт о нем.

Итак, он муж и отец, которому нужно содержать семью. И он безработный. А по мнению некоторых, ещё и сумасшедший.

«Если бы тебе поставили официальный диагноз, у тебя были бы проблемы с устройством на работу… так что радуйся», — заявил ему Эдуард.

Маргарита не может одна обеспечивать их троих, и он не может просто лежать дома целыми днями, не делая абсолютно ничего. Нужно искать работу. Но какую? Не может же он просто пойти работать каким-нибудь кассиром в супермаркете…

Соня вертелась на переднем сиденье машины и болтала что-то о новом велосипеде, который купили её подружке родители. А Юра вспоминал, как получил свой первый велик, который достался ему от Эдуарда. Тот просто подарил его другу, потому что получил новый на день рождения. Родители Юры не могли купить ему велосипед. Они ничего не могли купить.

«Я должен подарить ей велосипед, даже если мне придётся его украсть».

Он отвёз Соню в детский сад, поцеловал на прощание и, убедившись, что девочка, весело болтая, присоединилась к остальным детям, захотел вернуться в машину.

— Простите, вы ведь отец Софьи?

Молодая, красивая брюнетка в изумрудной кофточке и короткой юбке стояла с ним рядом и улыбалась. Юра подумал, что она, наверное, чья-то мама.

— Да…

— Вы Юрий Мерцалов! С ума сойти. Невероятно! — В её глазах восторг.

— Мы знакомы? — Он удивлён, хотя ему и приятно.

— Ведь вы музыкант! Тот самый… я вас обожаю! Просто не верится. Я ведь ваша поклонница! Была на всех концертах!

Лицо женщины сияло. От её мелодичного голоса и интонаций, полных восторга, перехватывало дыхание. Так значит, она слышала, как он играет. Она узнала его! Какое счастье… неужели его кто-то узнал?

— Вы не подпишите мне?.. — Она протянула ему сложенный вдвое лист бумаги.

— Хотите автограф? — улыбнулся он.

— Что?

Юра моргнул. Стоявшая рядом с ним немолодая дама в тёмно-зелёном трикотажном костюме непонимающе нахмурилась.

Юра развернул листок бумаги. Приглашение.

— Что это?

— Детский утренник. В эту субботу. В десять часов. Так вы придёте?

— Я? — Он всё ещё чувствовал невидимый шлейф наваждения.

— Ну да. Вы ведь играете на пианино?

— На… пианино? Да, я… ну, в общем, да.

— Ну вот. Нам как раз нужен кто-то, кто умеет играть. Сыграете что-нибудь? Соня говорит, вы всё что угодно можете играть. Но лучше что-то попроще. Весёлое, динамичное. Дети ведь.

— А вы кто? — Он пожалел, что задал этот вопрос.

Лицо женщины как будто скукожилось. Губы поджались, она посмотрела на него едва ли не с презрением.

— Я Алла Ивановна. Воспитательница группы, где учится ваша дочь. Я же представилась минуту назад. Вы меня не слушали?

— Я постараюсь… — Он снова как будто на уроке в школе. — Но не могу обещать. В субботу… есть дела.

Он развернулся и пошёл обратно к машине.

Ехать домой? А что делать дома?

Юра чувствовал, как подступает к нему эта тяжёлая пустота, которая напоминала огромную бетонную плиту, которая надвигалась из ниоткуда и начинала давить, заставляя нагибаться всё ниже и ниже, пока он не оказывался лежащим на земле под её тяжестью. Сначала ты ещё пытаешься сопротивляться и сбросить её с себя, а потом сдаёшься.

Нестерпимо хотелось напиться. Алкоголь ненадолго, но позволяет забыться. Плита по-прежнему на тебе, но ты как бы не обращаешь на неё внимания. Это не имеет смысла, но это хорошо.

Он купил в магазине маленькую бутылочку коньяка и сел на лавочку в сквере. На улице внезапно поднялся сильный ветер. Он гнал осенние листья, ошарашенные, что их вот так без предупреждения сорвали с ветвей, ведь они ещё так надеялись на них удержаться. Эти листья — как его надежды. Как его мечты.

Юра сделал глоток конька и посмотрел в пасмурное небо.

«Ведь мы же с тобой договорились. В чём дело? Зачем ты дала мне поверить, что я особенный? Зачем это нужно, если ничего не изменилось?»

Ему двадцать восемь. Каждый год, начиная с восемнадцати лет, он ждёт, что что-то изменится. Но вместо этого он падает только ниже. И вот его приглашают играть на детских утренниках, как его отца.

Как его отца.

Юра зажмурился и сделал ещё несколько глотков. Мысли рассыпались и разбежались в разные стороны. Одна из них задержалась, напомнив ему, что лучше вернуться домой. Ещё не хватало, чтобы его застукали распивающим алкоголь возле детского сада.

Он сел в машину, сунув между сидениями бутылочку с недопитым коньяком, испытывая при этом странное злорадство от такого кощунства. Если у него отберут права за вождение в нетрезвом виде — пусть. Даже хорошо. Пусть будет ещё хуже. Пусть Рита его бросит. Пусть все бросят. Он сопьётся, попадёт в психушку. Ну и пусть. Он не хочет иметь ничего общего с этим миром, который сначала даёт ему обещание, а потом их забирает.

Он так задумался, что, выезжая на дорогу, не заметил в зеркале заднего вида другую машину, объезжающую его слева. Раздался удар, металлический скрежет и несильный, но ощутимый толчок.

Юра вздрогнул, как будто приходя в себя. Он посмотрел налево и с ужасом понял, что только что подрезал мерседес, на крыле которого теперь красовалась вмятина.

Лучше бы у него отобрали права за вождение в нетрезвом виде.

— Эй, ты что, оборзел? Не видишь, куда выезжаешь? — раздался вопль.

Юра сжался от напряжения. Он видел, как открывается дверца мерседеса и оттуда выходит невысокий, коренастый, довольно молодой парень в пиджаке и джинсах.

Он уже слышал слова Риты:

«Я всего лишь просила тебя отвезти дочь в сад, а ты налетел на несколько сотен долларов! Ты даже такую элементарную вещь сделать не способен?»

Он пытался сконцентрироваться, придумать что-то, подготовиться к нападению… Но мысли разбегались в разные стороны.

Юра опустил стекло, когда парень подошёл к его машине.

— Простите, я… — Он открыл рот, но выражение лица мужчины неожиданно изменилось с раздражённого на удивлённое.

— Погоди… а я же тебя знаю.

«Только этого не хватало!»

— Нет, точно! Я тебя видел. Да ты же тот пианист из ресторана! — Он хлопнул по дверце машины в каком-то восторге. — Охренеть. Я же тебя искал всё это время! Это писец, что такое… — И увидев лицо Юры, спохватился: — Я слышал твоё выступление. Я же хотел к тебе подойти, но хозяин сказал, что ты у них больше не работаешь! Э… Да, я же не представился. Меня Антон зовут! — Он протянул руку и крепко потряс. — Антон Фамусов. Знаешь, кто я?

Мерцалов покачал головой.

— Я — твой удача, парень! Я музыкальный продюсер!

***

— Антон Фамусов… что-то очень знакомое, — пробормотала Элиза. — Я где-то слышала его имя.

В этот момент дверь в соседнюю комнату открылась, и оттуда вышли Эдуард и Соня. Элиза не могла оторвать взгляда от девушки, настолько диким был её внешний вид, но это был именно тот эффект, которого та добивалась.

— Я приняла решение, не надо меня уговаривать! — Соня тут же налетела на мать. — Думаешь, можешь решать за меня? Нет, это моя жизнь! Моя!

Эдуард за её спиной беспомощно развёл руками, как бы говоря: «Я пытался».

— Софа, у тебя впереди колледж! Учёба! Не надо портить себе жизнь! — Маргарита встала и попыталась подойти к дочери, но та отшатнулась.

— Портить жизнь? — Девушка карикатурно возвела руки к потолку. — Чью жизнь? Мою? Или твою? Меня достали твои нравоучения. Дядя Эдуард, не надо! Я думала, хотя бы вы меня поддержите! Я уже взрослая, чтобы принимать решения…

— Взрослая? Взрослая?! — Рита тоже перешла на крик. — Ты хоть понимаешь, что такое ребёнок? Какая это ответственность?

— Мне твоя помощь не нужна! Это мой ребёнок и моя жизнь! Я знаю, что ты судишь по себе. Ты и меня рожать не хотела!

— Соня, прекрати! Не надо так говорить, — попытался вмешаться Эдуард и многозначительно посмотрел в сторону Элизы, давая понять, мол, здесь посторонние.

— Я не собираюсь здесь оставаться. — Соня взяла рюкзак, валявшийся на диване. — Я уеду к отцу. Хотя бы он не унижает меня каждую минуту.

— К отцу? Вот он обрадуется твоему появлению! Не забывай, что у него своя жизнь, и вряд ли его устроит твоё присутствие в его доме, тем более беременной. У него хватает своих проблем, и ему намного проще быть хорошим для тебя на расстоянии! — холодно произнесла её мать.

Элиза не знала куда себя деть от смущения. Она не могла вмешаться в этот семейный конфликт и не знала, кому сейчас сочувствовала больше — матери или дочери.

— Он не будет уговаривать меня делать аборт, я знаю! — Голос девушки задрожал от слёз.

— Он скажет тебе то же, что и я!

Соня бросилась к двери, Рита дёрнулась было за ней, но её удержал Эдуард. Девушка вылетела из дома, хлопнув входной дверью.

Маргарита закрыла лицо руками и расплакалась. Элиза, не в силах больше испытывать неловкость, извинилась и сказала Эдуарду, что подождёт его в машине. Она вышла из дома и глубоко вздохнула, переводя дыхание.

Её даже затошнило от волнения. Нужно как-то выбираться из этой истории.

Эдуард вышел к машине как раз в тот момент, когда Элиза гуглила в интернете информацию про Антона Фамусова. Когда они сели в салон, девушка решила спросить Рихтера напрямую. Может быть, интернет и расскажет ей, кто такой Фамусов, но вряд ли ответит на вопрос, чем он так страшен.

— Фамусов — музыкальный продюсер. Это он помог Юре стать таким известным, как сейчас. Они познакомились в начале двухтысячных, и Антон взял Юру под своё крыло, — сухо сообщил Эдуард в ответ на её вопрос. — А что?

— А чем он так ужасен, и почему Рита винит его во всём?

— Потому что он подонок и сволочь. Ты можешь представить себе выдающегося бизнесмена, но абсолютно без всяких моральных принципов и границ? Вообще.

— Вполне.

— И это Фамусов. Он психопат. Но психопат богатый и настолько влиятельный, что все закрывают глаза на его безумства. Юра и он какое-то, к счастью, непродолжительное время были друзьями. Маргарита считает, что это Антон развратил его, окончательно подорвал его психику, подсадил на алкоголь и наркотики. И в этом есть доля истины. Ещё вопросы? — Последнюю фразу мужчина произнёс достаточно резко, чтобы Элиза поняла, что продолжать эту тему дальше он не намерен.

Нет, но всё же она определённо где-то слышала это имя.

У Эдуарда снова зазвонил телефон. И прежде чем Рихтер взял его в руки, чтобы ответить, Элиза мельком успела заметить на экране фотографию девочки-подростка. Она отвернулась к окну, делая вид, что совсем не слушает.

— Алло. Привет, лисёнок… — Голос мужчины изменился, приобретая более мягкие интонации.

— Пап, привет! Я по делу. Не хочу откладывать этот разговор на потом. Лучше съесть «лягушку» с утра, так сказать.

Голос в трубке достаточно хорошо долетал на Элизы.

Дочь Рихтера явно имела в виду совет из книги по тайм-менеджменту, где автор предлагал ставить самые неприятные дела на первую половину дня. Хорошая рекомендация, но из уст девочки-подростка она звучала странновато и немного смешно.

— Пап, помнишь, я тебе говорила про программу летней стажировки в Лондоне? Ну эту, с углублённым изучением английского языка.

— Ну помню, да. Решила записаться?

— Если честно, уже записалась. Ты ведь поможешь с деньгами?

— Да, конечно, я же обещал. Напомни, какая там сумма?

Девушка озвучила сумму, и Элиза едва сдержала себя, чтобы не фыркнуть от возмущения. Они там что, селят детей во дворце?

— Алиса, это же почти в два раза дороже, чем мы говорили! — напряжённо ответил мужчина.

— Ну пап, это же со всем вместе… и с трёхмесячным проживанием, и с учёбой… ну и плюс всякие карманные расходы. Я сразу округлила.

— Это очень дорого. Ты должна была со мной посоветоваться!

— Ну прости, пожалуйста. Мне нужно было быстро решать, понимаешь? Всё это так непросто… — Она пристально посмотрела на него. — Если тебе это не по карману, я, конечно, всё отменю.

— Не в этом дело. — Эдуард посмотрел в сторону Элизы. — Давай потом поговорим. Я сейчас за рулём.

— Мама говорит, у тебя денег куры не клюют! — Голос Алисы стал обиженным. — Или у тебя деньги есть только на любовниц и поездки на курорты, а на моё образование — нет?

— Алиса, во-первых, сбавь тон, а во-вторых, я же сказал, потом поговорим! — Он отсоединился и швырнул телефон в бардачок.

Элизе вновь стало очень неловко. Стать свидетельницей такого личного разговора второй раз за полчаса… интересно, он хоть догадывался, что она всё это слышала?

— И откуда у современных подростков столько цинизма? — неожиданно вслух произнёс Эдуард.

Элиза не знала, был ли этот вопрос риторическим или был адресован ей, но на всякий случай промолчала.

— Я в её возрасте таким не был.

Она снова ничего не ответила, и остаток дороги они провели молча. Рихтер подвёз Элизу практически до самого подъезда её дома и, сухо пожелав спокойной ночи, поехал домой.

2002 год

Традиция встречать Новый год вместе принадлежала Эдуарду.

Всё изначально складывалось так со школы. Юра часто приходил к ним на Новый год, и отец, зная о печальной ситуации в семье Мерцаловых, всячески привечал одноклассника сына. Родители всегда просили Юру сыграть что-нибудь, и он никогда не отказывался. Эду иногда даже казалось, что мама и папа так радуются визиту Юры, потому что это прекрасная возможность похвастаться перед гостями. Тот уже лет в двенадцать срывал всеобщие аплодисменты, вставая из-за рояля и карикатурно кланяясь. Эдуард аплодировал вместе со всеми. Улыбался. Хотя ему и не нравилось, что папа так тепло обнимает Юру и треплет по голове, приговаривая: «Молодец, сынок».

Эдуард в такие минуты думал, что папа предпочёл бы иметь такого сына, как Юра —талантливого, одарённого… кого можно было бы «продемонстрировать» гостям. У него-то самого никаких особенных талантов не наблюдалось. А ведь казалось бы, такой сын, как Юра Мерцалов, должен был родиться в их семье с фамилией Рихтер.

Эдик вспомнил об этом сейчас, когда увидел, как Юра и Рита входят в гостиную их дома, а навстречу им уже спешит отец — настолько, насколько позволяют старческие ноги. Рита держала за руку Соню, одетую в очаровательное белое платьице в блёстках. Дочка Юры даже внешне напоминала фарфоровую куколку: златовласая, румяная, с огромными голубыми глазами и губками бантиком. Маргарита накрутила ей кудряшки, и девочка напоминала ангелочка.

Эдуард подумал об Алисе. Его собственная дочь вот уж точно не была похожа на ангельское создание. Внешностью она пошла в мать — тёмные волосы, карие глаза, крупноватые черты лица, и в свои неполные шесть лет ростом и комплекцией напоминала вполне себе первоклассницу. И всё это ничего, не будь у неё при всём при этом такого подвижного, капризного, своенравного характера.

Она здорово утомляла бабушку с дедушкой своей гиперактивностью, воплями и создаваемым шумом. Отец говорил, что Алиса «вся в мать». И этой фразы было достаточно.

— Привет, старик! — Юра обнял его и похлопал по спине. — Отлично выглядишь!

— Издеваешься? Да по сравнению с тобой… — Эд оглядел друга. — Я бомж!

Юра и правда выглядел роскошно и, на взгляд Эда, ну даже как-то слишком для семейной вечеринки: в белом костюме, светло-голубой рубашке с запонками, в бежевых ботинках из крокодиловой кожи… И не нужно быть оценщиком, чтобы догадаться о стоимости одежды. Сплошные бренды.

Эдуард поцеловал в щёку Риту, щёлкнул по носу Соню и повёл друзей к столу, где стояли бокалы с шампанским.

Они не виделись почти год. Эдуард знал, что дела у Юры на студии резко шли в гору, и уже записывался третий альбом. В какой-то мере внезапная бешеная популярность друга казалась удивительной. Может быть, секрет в том, что Юра почти не играл классику? Маргарита считала, что муж выбрал «самый лёгкий и простой путь», потому что мечтал о славе и хотел быстрой популярности. Сначала он исполнял известные популярные композиции в собственной виртуозной фортепианной обработке, потом стал писать музыку сам.

И это была хорошая музыка. Но для определённой «безыскусной» аудитории. Не тот максимум, на который он был способен. Но Фамусов считал, что это именно то, что нужно.

— А где же Аня? — поинтересовалась Рита.

— Ой, я же вам не сказал. — Эдуард нервно засмеялся и сунул руки в карманы. — Мы, в общем… расстались. Совсем.

На пару минут повисла пауза, а потом Маргарита и Юра воскликнули почти одновременно:

— Мне так жаль!

— Поздравляю, дружище!

Рита возмущённо пихнула мужа локтём.

— Ты чего несёшь?

— А что? Она стерва! Без неё тебе будет лучше.

— Ну, я так не считаю. К тому же это она меня бросила. — Эд сам не знал, почему это сказал. Как будто назло.

— Господи, тем более! Если жена сама от тебя ушла — это же так упрощает дело… не нужно мучиться угрызениями совести, ведь она облегчила тебе задачу! Наслаждайся жизнью и свободой, Эд! Брак — это та ещё хрень.

— Я вообще-то ещё здесь стою, — заметила Рита.

Юра развёл руками.

— А что, я честный человек! Всё говорю как есть, открытом текстом. Я всё жду, когда Маргарита меня бросит. — И добавил, приобняв жену за плечи: — Потому что не представляю, как она меня, бедная, терпит!

Эдуард улыбался, а про себя думал, что это как-то неправильно… он разведён, а Юра — нет. То есть это его брак рухнул первым, от него ушла жена, хотя он с Ани пылинки сдувал! Он ведь обожал её, он делал всё. А Юрка вот вообще не заморачивается.

За столом в этот раз собралось очень много народу — приехали родственники со своими детьми. Все обсуждали недавний успех Юры на концерте в Брюсселе — первом действительно масштабном мероприятии.

В оживлённой беседе участвовали все, кроме Эдуарда и Риты. Женщина сидела, сосредоточившись на содержимом тарелки, и как будто бы не слышала разговора. Эдуард знал: ей не нравится. Не нравится то, чем сейчас занимается Юра. Не нравится круг его общения, не нравится этот парень, Антон Фамусов. А вот как раз и о нём…

— Антоха гений, бесспорно, — заметил Юра. — Я хочу сказать, что с деньгами он обращаться умеет. Но у иудеев это в крови…

Дядя Эдуарда тут же уцепился за эту небрежную фразу. Дед Рихтеров воевал против фашизма, и Юра прекрасно знал об этом, но как будто бы нарочно решил спровоцировать.

«Внимания ему что ли не достаёт…»

За столом все тут же загомонили. Эдуард вздохнул. Ему казалось, что, если бы он сейчас снял штаны и показал всем голый зад — это бы никого не впечатлило. А вот заявление Юры…

— Господь с вами, я не антисемит! — Юра засмеялся. — Спросите мою еврейку-жену.

Рита вспыхнула.

— Опять ты за своё! Я сто раз говорила, что моя тётя была наполовину еврейкой, только и всего!

— Риточка, душа моя, — с характерным говором произнёс Юра. — Что ж ты меня запутать хочешь. Я, конечно, психически больной, но ещё не умственно отсталый! Твоя тётка — сестра твоей матери, а значит, у них мать была одна, а значит, ты еврейка как минимум на одну четвёртую.

Юра произнёс это таким смешным тоном, что все сидевшие за столом захихикали, и обстановка была разряжена, только Рита бросила в сторону мужа гневный взгляд, покраснела, но промолчала.

Спустя некоторое время, выждав момент, когда Рита стояла одна у окна, Эдуард сам подошёл к ней.

— У вас вообще всё нормально? — обратился он к Маргарите. — Знаю, что не моё дело, но мне показалось… вы поссорились что ли перед приходом сюда?

Рита поставила бокал с шампанским на подоконник и положила руку ему на плечо.

— Нет, Эд, мы не поссорились. У каждого из нас просто вот уже как полгода своя жизнь. Вернее, у Юрки своя…

Эдуард ожидал, что испытает облегчение (не у одного у него не заладилась личная жизнь), но вместо этого он ощутил сильную грусть. Даже разочарование.

— Можно я спрошу прямо? — решился Эдуард задать давно уже мучавший его вопрос. — Почему ты терпишь? Никто тебя не осудит. Иногда он ведёт себя просто безобразно. И я не думаю, что это когда-то изменится.

— Он не виноват в том, что он такой. И потом, Софа его обожает. Не хочу лишать дочку отца. — Она добавила уже тише: — Он талантлив. И кто-то должен о нём позаботиться. Без меня он пропадёт.

Эдуард тяжело вздохнул, а потом улыбнулся.

—Да, талант это самое главное...

Глава 16

Вернувшись домой, Эдуард первым делом подошёл к бару и налил себе почти полный стакан виски. Рихтер всё ещё анализировал произошедшее в машине. Его поразило, что он позволил Элизе слышать свой разговор с дочерью и не просто позволил… он как будто бы хотел этого!

«Я как будто бы хотел, чтобы она знала: я вовсе не идеален. Но разве я думаю, что Элиза считает меня идеальным? Нет, я хочу, чтобы она считала меня таковым. Зачем?»

Эдуард сел на диван и включил электрический камин. Он размышлял, стараясь оставаться беспристрастным, но его быстро начал утомлять этот процесс. Вместо этого росли тревога и раздражение. Нужно было предпринять какое-то конкретное действие. Он взял телефон и набрал номер бывшей жены.

— Я не миллионер, донеси это до Алисы, будь добра! — взорвался он, услышав голос жены. — Вы уже всё решили, а оплачивать счета придётся мне! Я и так выделяю на Алису большую сумму.

— Эдик, успокойся. Деньги — это меньшее, что мы можем дать своим детям, а раз твоего внимания она получает недостаточно…

— Да, это верно, особенно если бы у меня эти деньги мешками валялись! Мне кажется, ты по-прежнему пребываешь в иллюзии, что я богач.

— С твоими способностями ты мог бы стать им, если бы захотел…

Его затошнило.

— В любом случае. Будь добра советоваться со мной! Я не рассчитывал на такую сумму! В конце концов, это всего лишь летняя учёба! Почему она стоит как автомобиль?

— Уверена, ты можешь позволить себе автомобиль. — Анна хмыкнула. — В конце концов, ну займи денег у отца. Пожалеет он, что ли, на внучку?

Легко сказать: «Попроси у отца!» При одной мысли об этом Эдуарда передёргивало.

— Попроси у Юрчика. У него денег много. И он всегда тебе даст.

— Пока, Аня.

Он выключил телефон, отшвырнув его от себя, как какое-то насекомое. Последняя фраза Анны заставила все внутренности сжаться. Дыхание перехватило.

«Он всегда тебе даст».

Юра бы, конечно, одолжил ему нужную сумму без вопросов. Но в какое положение это бы его поставило? Нет уж, он сам может решать свои проблемы! А Юрку для начала нужно хотя бы найти, потому что он чёрт знает, где теперь тот может болтаться!

«Тебя бесит не это. На что она намекает? На твою зависть. Сука. Циничная, жадная сука».

Зря он никого не слушал, когда его отговаривали жениться на Анне. А больше всех отговаривал Юра. Говорил, что она стерва и её интересуют только деньги его отца. Он никого не слушал и очень гордился своим самостоятельным и независимым выбором. А Анна бросила его, получив при разводе неплохую сумму денег и забрав с собой дочь. Ему, в общем-то, давно плевать на Анну, но видеть, как Алиса становится точной её копией… А ещё говорят, детей любишь безусловно. Ха! Он же психоаналитик!

«Это ты. Ты циничный, жадный, завистливый сукин сын».

Эдуард залпом допил виски, плеснул себе ещё в стакан и отправился спать.

Спал он отвратительно. Всю ночь ему снились какие-то кошмары, как будто бы он пытался пролезть в какую-то узкую нору, где жил гном, и застрял в проходе наполовину. Его грудь и голова были внутри, а ноги снаружи. Его крепко зажало со всех сторон, а гном хихикал над ним. А потом он вдруг стал очень маленьким, почти крошечным, и лежал на дне какого-то жуткого ущелья. А ещё ночью поднялся такой сильный ветер, что мужчина несколько раз просыпался, нервно вздрагивая от того, что ветка стучала в окно.

Он проснулся злым и невыспавшимся, и мысль о предстоящей работе вызвала отвращение. Первым делом он снова попытался дозвониться до Юры, но безуспешно. Тревога росла с каждым часом. Он злился потому, что не может просто выкинуть всё это из головы, ведь даже если Мерцалов повесился, то тут уже ничего не исправить. Да и вообще, что он может исправить? Он и так всегда делал всё что мог.

Приехав на работу, Эдуард едва не запрыгал от радости, когда Майя сообщила ему, что два его вечерних клиента отменили встречу из-за перелома.

— Что, оба? — удивился он.

— Представляешь, да! Только один ногу, а другой руку… — Девушка послала ему задумчивый, но очень многозначительный взгляд. — Как думаешь, что это означает? Сопротивление?

— Что я сегодня уйду домой пораньше. Вот и всё.

Сегодня, как назло, у него были назначены самые трудные пациенты. Может, некоторые коллеги ему и завидуют, но знали бы они, каково это — целый час выслушивать рассказ одного банкира о том, что он никак не может сходить в туалет по-большому.

«Вы не представляете, какой это ежедневный ад… Я не могу сделать это в течение дня, на работе. Просто не могу себе позволить. А когда прихожу домой, ничего не получается. Это напряжение сводит меня с ума. Я не могу расслабиться. Я весь сжат, как и мой сфинктер. Думаете, у меня фиксация… Как это у вас называется? Фиксация на анальной стадии? Что с вами?»

Эдуард в какой-то момент закрыл лицо руками, всего на секунду. Он ощутил смесь раздражения, усталости, и при этом ему стало смешно. А это самое худшее для терапевта. Испытывать желание засмеяться, когда пациент говорит тебе серьёзные вещи.

— Нет, простите. Просто немного приболел… — Он взял себя в руки.

— Я вас понимаю. Знаете, сейчас у меня появилась ассоциация, что я как будто бы испражняюсь на вас! — воскликнул тот. — Ведь это удивительно. Я рассказываю вам о проблемах со своим туалетом, и вам это, должно быть, неприятно, но таким образом я облегчаю свою душу, как не могу облегчить кишечник.

Рихтер даже не сразу нашёл, что на это ответить. Наконец он произнёс с чувством:

— Что ж, мне кажется, Филипп, что вы в совершенстве освоили технику самоанализа!

Он выдохнул с облегчением, когда тот ушёл. И ведь Филипп всегда такой, ничего нового он сегодня не услышал. Ходит к нему четвёртый год и «срёт» ему на уши. Может, предложить ему просто выпить слабительное?

В кабинет зашла Майя. У девушки было растерянное лицо.

— Эдуард, там к вам пришли, эм… без записи, но он сказал, что вы его примите и это очень срочно.

— Кто пришёл?

— Антон Фамусов.

Мужчина почувствовал, как будто бы на него вылили ведро холодной воды.

Что делать? Отказать? Но по какой причине? Нет, Антон достанет его в другом месте, если захочет. Лучше сразу выяснить, что ему нужно.

— Пусть заходит. — Он сел в кресло, чувствуя, как рубашка за секунды прилипла к спине.

Забавно, что Фамусов очень уж напоминал внешне Филиппа, который покинул его кабинет несколько минут назад. Невысокого роста, коренастый, плотного телосложения с лысеющей макушкой. Только одет в дорогущий костюм и благоухает парфюмом.

— Салют, прошу прощения за визит незапланированный… — Антон, не дожидаясь приглашения, сел напротив, в кресло клиента. — Я хотел тебе позвонить, но я потерял свой телефон с твоим номером. Хм… да и вообще, захотелось увидеться лично.

Он улыбался. Фамусов всё время улыбался. Эта улыбка пугала Эдуарда с первой минуты знакомства. Из-за этой самой вечной улыбки он решил, что тот психопат. И считал так до сих пор. Антон в какой-то степени был его большим профессиональным поражением. Фамусов ходил к нему на психотерапию три года, и это был самый бессмысленный процесс за всю его работу. Антон не изменился. Эдуарду казалось, что тот стал ещё хуже.

— Антон, у меня сейчас пациент по записи. — Эдуард в качестве ответной защиты заставил себя улыбнуться. — Что-то срочное?

— Да-да! Я ведь понимаю, что ты, как и я, человек занятой, и не буду тратить твоё время. — Широкая улыбка на всё лицо. — Я по делу! Я по поводу Юры Мерцалова.

«Только этого мне не хватало».

— Понимаешь, какое дело… Мы с Машей вроде как снова сошлись. — Он засмеялся. — Я сделал работу над ошибками, док. Я хорошо над собой работал. С твоей помощью.

Эдуард молчал. Так значит, Маша вернулась к Фамусову? В таком случае у неё полностью атрофирован инстинкт самосохранения. Но вслух он сказал другое:

— Я не совсем понимаю. При чём тут я?

— О, сейчас поймёшь! — Антон продолжал улыбаться, но было очевидно, что его состояние совершенно не соответствует выражению лица. — Я очень надеюсь, что Юра не станет мешать нам. И тут вот какое дело, док. Мы с тобой знаем, что он… немного без башки. Я за него всегда переживал в этом плане. Так вот, он мне тут пригрозил… представляешь? Что у него якобы на меня есть какой-то страшный компромат, который он выложит на всеобщее обозрение, если я к Маше подойду ближе, чем на десять шагов. Как тебе, а? Я не понимаю, о чём он, но знаешь, проблемы мне не нужны. У нас с Мари были трудности в браке. Я не отрицаю! Но я люблю эту девчонку. И я никому не позволю вставать между нами, понимаешь?

— Антон, Маша ушла от тебя, потому что ты бил её кулаками по лицу, — тихо произнёс Эдуард. — Знаешь, обычно людям это не нравится.

— Ты представь себе, Эд, ей нравится! — Фамусов расхохотался. — Но! — Он выставил вперёд ладони. — Я так больше не делаю. И потом, ты думаешь, Юрка её не бил? О, ещё как… Она кончает от этого…

— Я не понимаю цель твоего визита ко мне, — перебил его Рихтер. — Мы с тобой давно уже не сотрудничаем.

— Я сейчас объясню. Дело в том, что я не могу прийти с этим разговором к Юре, понимаешь? Это бесполезно! Этот гандон меня шантажирует, и я хотел попросить тебя повлиять на него, так сказать, с психологической точки зрения. Объяснить популярно, почему не стоит меня трогать.

— Почему ты думаешь, что он меня будет слушать?

— Да брось, вы же друзья детства не разлей вода! — Антон подошёл к нему и похлопал по плечу. — И потом, у меня есть аргумент. Железный аргумент! Юра ведь ничего не боится. Я мог бы предупредить его, напомнив, что у него есть юная и прекрасная дочь, с которой может произойти что-то плохое…

Эдуард вздрогнул.

— Но я же не чудовище какое-то! Трогать ребенка? — Тот тяжело вздохнул. Его рука сильнее надавила на плечо. — Ты ведь знаешь, что обязан мне, Эд. Это ведь я ввёл тебя в этот круг богатеньких невротиков. Я дал тебе возможность хорошо заработать. Но я могу точно так же изменить ситуацию. Поверь, у каждого есть свои косяки. Я не шантажирую! Нет! Я просто хочу, чтобы ты донёс это до Юры. Если он попробует навредить мне, я наврежу тебе, док. Не хочу, но мне придётся! Если уж он о себе не думает, то пусть хоть подумает о тебе! Понимаешь, почему тебе так важно с ним поговорить? Как бы он не занервничал из-за Мари… И она переживает… зачем вот так всё усложнять, а? Скажи, что согласен, да? Он не трогает меня, я не трогаю его…

— Антон, я думаю, Юра ничего не будет делать. Не принимай его угрозы близко к сердцу, — произнёс Эдуард. Он вдруг подумал, что улыбка на лице Фамусова напоминает гримасу Джокера.

— Знаешь, док, и я так думаю. Но! На всякий случай. К тому же Мари… ну, ты понимаешь. За такую женщину стоит побороться, а? Ха-ха.

Дверь кабинета приоткрылась, и заглянула Майя, давая знак, что пришёл следующий пациент.

— Ну вот, я уложился в десять минут, как и говорил! Бывай, док! — Антон посмотрел на часы и улыбнулся так широко и радостно, что казалось, его кожа на щеках сейчас лопнет.

Он вышел из кабинета. Майя проводила его взглядом, а потом посмотрела на Эдуарда, который сидел в своём кресле, смотря в одну точку.

— Э… я могу пригласить следующего?

***

Весь день дома Элиза не знала, куда себя деть. Она думала о Мерцалове и о том, что сейчас может происходить с ним, думала об Эдуарде. О том, что делать теперь или, может быть, не делать ничего и просто ждать новостей? Сейчас она скучала по работе, на которой могла бы отвлечься.

В конечном счёте она так извела себя мыслями, что написала сообщение Косте с просьбой о встрече. В конце концов тот звонил ей несколько дней, а она не брала трубку. Элиза ожидала обычной отмазки, но брат неожиданно написал, что хочет подъехать к ней сегодня вечером, после работы.

Элиза спустилась в супермаркет напротив, купила себе бутылку вина и, помедлив немного, побросала в корзину ещё шоколадку, упаковку с пирожками и сливочный сыр. Всё это она открыла дома и стала есть, запихивая в себя еду огромными кусками, даже не пытаясь хоть как-то вступить в диалог с голосом разума. Пусть она сопьётся жирной и одинокой. Это уже не страшно. Она такая, какая есть. И хватит уже заниматься психологической мастурбацией.

Костя приехал, когда она выпила уже половину бутылки мерло.

— Я правильно сделал, что не стал ничего покупать. Знал, что у тебя найдётся что выпить.

Он выглядел усталым и как будто похудевшим. Да, пожалуй, его лицо изменилось. Наверное, не высыпается, что неудивительно, учитывая его образ жизни. Что-то не видно пользы от терапии…

Они сели на кухне. Костя сразу же налил себе вина и выпил стакан залпом.

— Ты всё-таки хочешь мне что-то рассказать? — спросила Элиза. — Я рада.

Брат придвинул к себе бутылку и уцепился за неё рукой. Он молчал. Элиза ждала.

— Да, я хотел с тобой поговорить. Давно, — наконец произнёс он. — О Даниле.

Элиза вздрогнула. Ей вдруг захотелось прервать брата вот прямо сейчас и сказать: «Нет, не надо продолжать!» Она понимала, что Костя не мог вот сейчас просто так взять и решить поговорить с ней о Дэне спустя три года… как будто бы им двоим больше поговорить было не о чем.

— Ты его любила. Не понимаю, как ты не замечала… что он тебя совсем не любил.

Брат поднял голову и посмотрел на неё в упор. У него был какой-то совершенно другой, дикий взгляд. Элиза поняла, что вот сейчас он скажет ей нечто, что хотел сказать очень давно. Ей стало страшно.

— Я знаю, что у вас было недопонимание… но к чему сейчас об этом вспоминать? — Она пожала плечами. — Почему ты такой расстроенный?

— У нас как раз было хорошее взаимопонимание! — резко перебил её он. — Мы спали с ним. Мы были любовниками. Дэн был геем!

У Элизы вырвался нервный смешок.

— Костя, хватит… Ты с ума сошёл.

Костя налил себе второй стакан, выпил его, потом выпил ещё… А потом по его лицу вдруг потекли слёзы. Ещё секунда — и он разрыдался, закрыв лицо руками. Испуганная Элиза одновременно хотела отшатнуться от него и броситься утешать. Но она просто сидела, не шелохнувшись, ожидая, когда тот справится со слезами.

— Ты дура, Лиза… дура… Я не понимаю, как ты не замечала. Ты помнишь тот день, когда ты его в первый раз привела домой? Вот тогда всё и началось…

— Ты о чём? — прошептала Элиза.

— Он был у меня первый. Мы полтора года с ним встречались. Тайно. Он меня убеждал, что для него ты — это единственный шанс быть ко мне ближе. Что он тебе всё расскажет. Что у вас ничего такого нет. Что он с тобой не спит. Где были мои мозги? Я не знаю. Но я отчего-то верил его словам. Я знал, что я тебя предаю… но я думал, что раз он гей, то с тобой — это не измена. Я себе этого не могу простить. Я его в итоге, конечно, послал. А он продолжил ходить с тобой. И я думал, что ты дура! Я хотел тебе рассказать, но боялся, что ты меня никогда не простишь. Я бы такого не простил. Я знаю, что я сволочь и тварь! Но я больше не могу носить это в себе… не могу так жить!

Элиза молчала.

Костя справился с эмоциями, вытер лицо. Теперь он просто сидел, отвернувшись к окну.

— Он продолжал тебе изменять с другими парнями. Я встретил его как-то в гей-клубе. Пригрозил, что тебе расскажу. А он сказал: «Ты сначала о себе расскажи». Вы ведь тогда ещё не знали. Знаешь, какое у меня было к нему отвращение? А когда ты сказала, что вы поженитесь… я думал, что я его убью. И знаешь, что ещё? Таких, как Дэн, было много среди моих знакомых. Мерзкие трусы. Но не хуже меня. Я ведь о главном сказать не мог. Я даже убедил себя, что если ты сама этого не замечаешь, то пусть. Когда он погиб… я просто вздохнул с облегчением. А ты его оплакивала. Если бы погибла ты, он бы плакать не стал.

— Я не мог общаться с тобой нормально, потому что каждый раз, когда видел тебя, вспоминал о том, что сделал. Я пошёл к Рихтеру, потому что он тебе не нравился. Вот так вот глупо. Мы пришли к тому, что так не может продолжаться. И нужно тебе всё рассказать. И я рассказал. — Костя выдохнул. — Да… действительно легче. Если ты меня возненавидишь, я пойму. Но знать ты должна.

Так тихо, что слышно было, как капает вода в раковине.

Кап-кап… кап-кап.

Правда лучше любой лжи?

Как странно. Ей так хотелось с ним поговорить, разобраться, понять… узнать причину.

— Костя, я хочу, чтобы ты сейчас ушёл. Уйди, пожалуйста.

Брат встал. Никакой жеманной спеси. Никакого кривляния. Словно со своим признанием он снял и положил эту маску на стол. Он прятал за ней то, что считал истинным лицом. Хуже, чем то, которое носил всё это время.

— Прости меня, Лиза. Я плохой человек и плохой брат.

— Просто уйди.

Элиза закрыла глаза. Через несколько секунд она услышала, как тихо закрылась дверь в квартире. Костя ушёл.

***

Придя домой, Эдуард первым делом переоделся в удобный халат и налил себе сразу почти четверть стакана джина. Он посмотрел на стоявшее на полке семейное фото: родители, он в пятнадцать лет и Юра… Юра с ним на семейной фотографии. Почему-то именно сейчас его это поразило. Мерцалов — часть семьи. Всегда был.

Рихтер сделал большой глоток и поморщился — забыл разбавить джин. Он добавил тоник в стакан и допил тот залпом.

После того, как Эдуард вышел с работы, ему позвонил отец. Тот словно специально выжидал самый неподходящий на свете момент.

«Мне звонила твоя бывшая жена. Ты знаешь, я никогда не лез в твою личную жизнь, но мне непонятно, как ты, взрослый мужчина, по-прежнему не можешь решить свои проблемы! Ничего удивительного, что твоя дочь тебя ни во что не ставит!»

Эдуард слушал, и ему почему-то вспоминалось, как лет в девять он заявил отцу, что хочет стать барменом. Вот не зря тот тогда забеспокоился. Бармен! Может быть, если бы он стал барменом, в жизни бы всё сложилось лучше…

— Мне надо было стать барменом, папа.

— Что? — Тот явно растерялся, никак не ожидая такого ответа.

— Я разбираюсь в алкоголе лучше, чем в людях. Ты прав. — С этими словами он сделал то, чего не делал никогда. Он повесил трубку.

***

Звонок в дверь прозвучал неожиданно, потому что он никого не ждал.

А вдруг это Антон Фамусов пришёл его убивать?

— Кто? — Эдуард подошёл к двери.

— Элиза. Откройте, пожалуйста.

Он с облегчением распахнул дверь.

— Привет. Сегодня явно день нежданных гостей. Как ты вообще узнала, где я живу?! — недоумённо воскликнул мужчина.

— Майя… у нас доверительные отношения. Как и у вас.

Пауза.

— Что случилось?

— Мне нужна помощь. Я боюсь, что могу покончить с собой… — Девушка прислонилась к дверному косяку и слабо улыбнулась.

Он раскрыл дверь шире, впуская её внутрь квартиры.

— Проходи.

Квартира Эдуарда Рихтера. Какой она себе её представляла? Мраморные полы? Мебель из красного дерева? Ковры, шкура медведя на полу возле камина?

Она ведь немного его боялась. Ведь отчего-то часто думаешь, что человек влиятельный и состоятельный — лучше тебя. Умнее. Сильнее.

Взгляд Элизы задержался на барном столике, где стоял стакан.

Вот только и он, кажется, пьёт по вечерам в одиночку. Может быть, это просто издержки профессии?

Элиза оглядывалась по сторонам, просто изучая предметы.

Обычная квартира. Просторная, с дорогой мебелью, но обычная до изумления. Даже в доме Мерцалова был свой стиль. А здесь… как будто бы человек сам не понимал, что хотел приобрести, и просто покупал что-то классическое.

Много книг. Стол. Диван. Большой телевизор.

Ковра нет. Картин на стенах тоже. Комната напоминает картинку из каталога мебельного магазина. Печально. Сразу видно, что здесь живёт убеждённый холостяк. Жизнь — странная штука. Юра прав, что иллюзия о счастье даёт надежду. Она всегда думала, что Эдуард Рихтер счастливее её. А он… он её сейчас даже разочаровал.

— Сади… Садитесь.

И она села.

Куда стремиться? О чём мечтать?

Элиза начала говорить.

В комнате была полутьма. Горел только один торшер в углу. Эдуард сидел напротив неё в кресле и молчал. Он слушал и слушал… и слушал. Элиза знала, что он умеет. Все психоаналитики умеют.

Оказывается, она давно не говорила с кем-то о себе, хоть и не прекращала внутренний диалог. Вот только её внутренний собеседник никак не хотел её поддерживать.

В какой-то момент Элиза поняла, что лицо Рихтера расплывается в полутьме из-за слёз, которые застилают глаза. Раньше она и вообразить себе не могла — плакать при нём!

Вся её жизнь вдруг представилась как на ладони. Страхи. Мечты. Надежды.

Она жила так, как будто бы существовал какой-то единственно правильный сценарий успеха. Дэн был частью этого сценария.

Воспоминания всплывали в памяти одно за другим.

Вот он впервые улыбается ей в коридоре их кампуса. Вот их первое свидание. На нём джинсовая куртка и красная футболка, которая так поразила её. Он казался ей очень красивым. В нём была изюминка. Ей представляюсь, что они будут любить друг друга вечно. Любить? Оказывается, любила только она. А сколько раз при Дэне она рассуждала о том, как ужасно, что её родной брат — голубой? И хоть она любит его безусловно и примет любым, но всё равно. Ведь это так осложнит ему жизнь! Рассуждала ещё о каких-то вещах и думала, что он разделяет её взгляды, как она разделяла с ним свои чувства. Оказывается, она даже не знала его. Не знала совсем. Вот тебе и вся психология… После этого больше никогда не скажешь, что разбираешься в людях.

Какая же она маленькая, слабая и одинокая… Почему всё так происходит?

— Иногда тебе кажется, что вот оно… счастье. Вот появилась возможность, главное — её не упустить! А потом ты хватаешься и понимаешь, что в руках твоих воздух. И все попытки что-то изменить ни к чему не ведут. Я думала про Мерцалова, что это мой шанс.

Элиза вытерла слёзы и посмотрела на Эдуарда. У него было такое грустное лицо…

— Раньше у меня был хотя бы какой-то повод… я так держалась за эти воспоминания о Дэне, думая, что они о чём-то светлом… а сейчас что мне делать? У меня ничего не осталось. То, что я считала счастьем, тоже было иллюзией… может быть, Костя был прав, что ничего не рассказывал? — Ей стало так жаль себя, так больно, что Элиза закрыла лицо руками и просто расплакалась.

Она представляла себе, как Рихтер сидит напротив неё и терпеливо ждёт, когда она выплачет столько, сколько захочет. Но диван рядом тихонько скрипнул, и Элиза почувствовала, как за плечи её обнимают тёплые руки. От этого прикосновения стало так хорошо, что она просто развернулась в его объятиях и уткнулась лицом в плечо. Она уже и сама не знала, о чём плачет, нет, почти воет, как раненый зверь. Если существует какая-то крайняя степень отчаяния, то вот сейчас она её достигла.

Оказывается, вот что было нужно. Просто поплакать у кого-то на плече. Чтобы тебя… нет, не пожалели. Просто приняли со всеми этими чувствами. А ведь она даже в детстве себе этого не позволяла. Она не жаловалась родителям ни на что. Кажется, и психологию она выбрала, чтобы научиться поддерживать себя самостоятельно, чтобы решать все внутренние проблемы, не осложняя жизнь другим. Она всегда стремилась сохранять достоинство. И очень гордилась этим.

Постепенно успокоившись, Элиза дала понять, что справилась с эмоциями и можно уже её не держать. Эдуард мягко отстранился, потом молча встал, подошёл к бару и налил в стакан выпивку.

— У меня ничего не осталось… хуже всего, что мне кажется, что у меня и ничего не было настоящего.

— Неправда. Ты осталась. Сама у себя. Твоя личность. — Он присел рядом и протянул ей стакан.

— Личность… — Элиза отхлебнула немного и поморщилась. Обычно она не пила виски. — У этой личности проблемы… алкогольная зависимость.

— У меня тоже, — усмешка. — Но это же не помешало тебе считать меня успешным психотерапевтом?

— Вы правы… наверное…

Элиза задумчиво посмотрела на содержимое своего стакана, когда услышала голос Эдуарда:

— Я думаю, мы уже можем перейти на «ты».

Она подняла на него взгляд и вдруг осознала, что они сидят совсем близко друг к другу. Это уже не просто личное пространство, а практически интимное. Элиза могла видеть, как пробивается через кожу небольшая небритость, могла разглядеть мелкую сеточку морщин вокруг его глаз. Она всегда представляла Эдуарда в обществе каких-то шикарных женщин, но вот сейчас он сидит рядом с ней, и в этом есть что-то удивительное. Приятное. Ей неожиданно захотелось поцеловать его. Вместо этого девушка допила виски и протянула ему пустой стакан.

— Можно ещё?

Он налил и себе тоже. Они пили и разговаривали. Тихо, вполголоса. Пока не начал заплетаться язык, а мысли в голове рассыпаться, словно горящие угли. В какой-то момент Элиза просто прислонилась головой к его плечу, а он сам взял её лицо в ладони и поцеловал.

И почему-то она подумала только о том, что их имена начинаются на одну и ту же букву, а раз так, то всё возможно… и может быть, это приведёт к чему-то хорошему?

Она даже не поняла, как всё произошло, и просто перестала думать. Осталось только желание отдаться этому теплу рук, ощутить их силу и ласку.

Никогда по-настоящему она не могла расслабиться с Дэном и видела в этом свою проблему. Теперь всё было иначе. Ей приходилось быть с мужчиной, который никогда не любил и даже не хотел её, но это — не её вина. С ней всё в порядке. Она нормальная женщина и может нравиться…

И ей нравилось всё. Обнимать, целовать, перебирать пальцами густые волосы в каком-то экстазе. Гладить это красивое, практически идеальное тело, льнуть к нему и обнаруживать в своём теле такие неведомые доселе ощущения… чувствовать страсть. Просто физическое желание. Оказывается, до этого она и не знала, что такое секс. Хотя и много о нём читала.

— Я надеюсь, ты, как ЮдифьЮдифь — это героиня ветхозаветной неканонической Книги Юдифи, благочестивая еврейская вдова, которая спасла свой родной город Ветулию от нашествия ассирийцев., не выйдешь на утро из дома с моей отрубленной головой? — уже в полусне услышала Элиза голос Эдуарда. Они лежали на этом диване, на котором вдвоём и лежать то, как ей казалось, невозможно.

— Шутки психоаналитиков всегда такие двусмысленные. — Элиза улыбнулась. Она чувствовала только приятную усталость. — Но я бы предпочла быть Саломеей…

— И попросить мою голову в качестве трофея за танец?

Танец. Да, она ведь танцовщица! На самом деле.

С этой мыслью Элиза заснула.

Глава 17

2003 год

— Юрий, расскажите, а где вы учились музыке?

— Мой отец был преподавателем по классу фортепиано. Он научил меня азам. Дальше я занимался самообразованием…

Юра видит, как при слове «самообразование» на лице ведущей появляется скептическая улыбка. Она не верит.

Он понимает, что одно дело — его слова о трудном детстве, совсем другое — обыденная реальность, постыдные подробности, где есть боль, унижение, страх… и болезнь. Нет, такой правды людям не надо. Она заставляет их задуматься о себе. Ощутить хрупкость собственного мира, выстроенного из иллюзий. Они готовы разорвать всякого, кто на него покусится.

Мерцалов понимает, что ведущая программы «Час культуры» задала ему какой-то вопрос, а он прослушал его, погрузившись в свои размышления.

— Простите, я прослушал… что вы сказали? — Он выдавливает из себя виноватую улыбку, и женщина улыбается в ответ. Наверное, она нашла это милым.

— Я спросила о вашей семье. Они поддерживают вас?

— Я не обсуждаю свою личную жизнь. Но вам отвечу… времена были разные. Я научился обходиться без одобрения или критики близких. Этому меня научили родители. И за это я им благодарен.

Оператор сообщил, что съёмка окончена. Юра возвращается в просторную квартиру-студию, которую снял с учётом всех своих потребностей. Она большая, она светлая, она удобная… и она пустая. Там есть мебель для жизни, есть кухня, чтобы готовить, спальня, чтобы спать. Иногда с кем-то. Но чаще он лежит один на просторной кровати, смотрит в потолок и прислушивается. Осьминог знает, что он следит за ним?

«Нет, ты не один, дружок… нас двое».

Прошло всего три года с того момента, как он, никому не нужный и не известный музыкант, сидел на лавочке в сквере возле детского сада, пил коньяк и размышлял о предательстве вселенной. Должно быть, он сильно разозлил её своими претензиями.

Теперь работал так много, как никогда. И люди действительно платят деньги за то, чтобы прийти и послушать, как он играет? Играет, что хочет? Никто не кладёт ему в вазу рядом с роялем полтинник со словами: «Сыграй Jingle Bells!»

За год — три предложения вступить в музыкальные коллективы. Два из них — от известных поп-групп. Одно — из джаз-бэнда. Но он больше не командный игрок. Нет, это вообще не его история. И Антон так считает…

«Я не буду делать из тебя звезду, дружище. Ты уже звезда! Нужно просто разогнать тучи и немного указать людям, куда смотреть».

Антон тоже был гением. Гением пиара. Юра всегда комплексовал из-за отсутствия полноценного музыкального образования, а Антон сделал из этого его «фишку».

«Парень просто гений. Что я ещё могу сказать? Он может всё и для него это так же естественно, как для нас с вами — отрезать кусок хлеба на завтрак», — говорил Фамусов в интервью, разводя руками.

Да, он знал, что этот день наступит. И они узнают. Узнают, кто он. Он, на хрен, душу продал за музыку.

И да, Антон был в курсе главного. Юра рассказал ему о диагнозе с замиранием сердца, в самом начале, ожидая, что тот пошлёт его. Но Фамусов и тут его удивил. Он пожал плечами, отхлебнул свой кофе и произнёс пространную речь о том, что «биполяркой» страдало куча известных людей.

«Ну этот. Курт Кобейн… Мик Джаггер, Стинг, Элтон Джон. Это и делает их крутыми. Даже если ты выпрыгнешь из окна однажды вечером, ты всё равно останешься гением».

Юра запомнил эту фразу. Антон был первым человеком, кто не пытался накормить его таблетками и воспринял новость о его диагнозе спокойно.

«Да, я лучше выпрыгну из окна однажды, но буду делать то, ради чего я родился».

А потом пришёл его приятель — осьминог. Он уже и забыл о его существовании. Как-то вечером, после концерта, они сидели в ресторане всей компанией — Антон, двое ребят из отдела пиара… Юра пил третью порцию виски. В какой-то момент он опустил глаза, посмотрел в свою тарелку с ризотто и увидел его. Старина-осьминог помахал ему щупальцем. Юра решил поначалу, что ему принесли блюдо с живым осьминогом. Случайно. Или он просто пьян, и это обман зрения. Попытался ткнуть его ножом, но приятель выполз из тарелки и перепрыгнул ему на колени. Тогда он узнал его.

Снова садиться на таблетки?

А может быть, попытаться подружиться? В первый раз он воспринял его в штыки… вот и результат. Теперь он знал, что появлению осьминога всегда предшествует музыка. Правда, на этот раз была не мелодия даже, а просто какой-то ужасный грохот. Будто бы компания безумных подростков залезла в оркестровую яму и начала хватать все инструменты подряд, надрывая каждый из них, как безумный.

Алкоголь приглушал эти звуки. Это лучше, чем таблетки. Нет, таблетки сейчас всё испортят. Он это уже проходил.

Он оказался прав. Осьминог неплохой партнёр. Он скакал по клавишам, и все его щупальца были задействованы в игре, так что казалось, будто бы на рояле играет даже не четыре, а шесть рук.

«Гениально! Гениально!» — орал Антон, расплёскивая содержимое своей банки с пивом, с которой он не расставался, начиная с утра.

Иной раз Юра смотрел на свои руки, и ему казалось, что это у него вместо пальцев выросли щупальца.

Это был драйв, это была жизнь. Вот теперь она стала настоящей. Он мог больше не беспокоиться о том, сколько денег у него в кошельке, потому что их всегда было достаточно. Можно приходить в магазин и брать тот товар, который тебе нравится, а не на который есть скидка. Да и сам ты начинаешь нравиться людям. Это смешно, конечно, но ему звонят старые знакомые. Арсений звонил, говорил, что всегда верил в него. Сколько времени прошло? Год? Полтора? А может быть, это всё сон… он стал известным! Он зарабатывает своим любимым делом, он сделал это! Он сделал это, несмотря ни на что…

Только Рита была недовольна. Она всегда недовольна, потому что никогда его не любила. Она завидует, ведь теперь она больше не может учить его жизни. Учителями музыки становятся несостоявшиеся музыканты. Вот и всё.

Как-то утром он зашёл на кухню и застал жену за тем, что она пыталась подмешивать растолчённый ЛамотриджинЛамотриджин — это противоэпилептическое лекарственное средство и нормотимик, используемый для лечения эпилепсии и биполярного расстройства. ему в кофе. Это окончательно вывело его из себя. Так вот что она пытается сделать. Она пытается погасить его свет! Она и Эдуард — они не могут смириться с тем, что он всё же чего-то добился. Ну и пусть. Зачем ему Рита? Если он теперь может получить любую женщину, которую захочет. Зачем вообще ему весь этот фарс? Он не уходил всё это время исключительно ради дочери, но раз вот такое к нему отношение…

— Ты… ты… сволочь! Скотина! — кричала Маргарита, стоя в дверях гостиной их дома, когда он собирал чемоданы. — Ты свинья! Неблагодарная свинья! Ненавижу тебя!

Он никогда не видел у неё такого лица — потерявшего всякое самообладание, красного от ярости. Она похожа на ведьму. Лохматую, рыжую ведьму… рыжую? Да, этот новый цвет ей к лицу.

Ему смешно, и он смеялся. Поздно уже метать молнии.

— Не смей смеяться! Ты просто чудовище… ты чудовище! После всего, что я для тебя сделала. — Она рыдала и швыряла в него вещи.

— А у тебя голова похожа на швабру… — Он сам не понимал, что несёт. Ему было страшно весело. — У нас с тобой ничего общего. Я тебе всё оставлю. Дом, машину…

Рита подлетела к нему и отвесила пощёчину. Он оттолкнул её совершенно инстинктивно. Но, видимо, слишком сильно, потому что она упала.

А потом он увидел её. Соня вернулась из школы. Она застыла в дверях комнаты и в ужасе смотрела на них. Она не кричала, но в её огромных, как блюдца, глазах Юра видел то, что он никак не мог вынести. Он видел… себя. Вот он — стоит точно так же, ему шесть лет, и пьяный отец тащит за волосы мать, которая вопит и упирается, и ему кажется, он стоит так очень давно, целую вечность. А теперь Соня стояла.

Как объяснить, что он совсем не хотел… не хотел толкать её мать? Она первая начала.

Мужчина схватил чемодан, который собран только наполовину, и вылетел из дома. Потому что сейчас ему лучше уйти.

Он подал бумаги на развод через адвоката, а ещё через некоторое время тот сообщил ему, что Рита подала в суд на лишение его права видеться с дочерью.

— Вот, смотри, что она написала… — Тот протянул ему лист бумаги.

Почерк жены. Юра пробежался глазами по тексту.

— Это всё неправда! — Он в возмущении швырнул листок. — Она совсем потеряла голову. Ты видел, что она пишет? Никогда я не водил к нам в дом никаких проституток и не устраивал оргии! Дома при ней уж точно не устраивал…

«Она утверждает, что у тебя психическое заболевание и ты не можешь исполнять свои родительские обязанности».

— Она просто обиженная женщина и не может простить мне моего успеха, вот и всё.

— Но она может отобрать у тебя дочь.

Антон совершенно спокоен.

«Тебе даже на руку эта история. Немного скандала не повредит. У тебя новая жизнь и новая женщина рядом. А бывшие жёны — они все такие. Я знаю. У меня их две. Они даже подружились между собой, чтобы мне гадить, представь!»

Эдуард обещал поговорить с Ритой, но Юра нутром чует — друг на стороне его бывшей жены. Они с Ритой всегда понимали друг друга.

«Я её не бил. Она первая на меня налетела! Я пришёл домой за вещами. Хотел обойтись без сцен. Это она устроила скандал».

«Она узнала о твоём романе с этой актрисой! Узнала из прессы! Чего ты ждал? Какой женщине это понравится?» — Эдуард оправдывал её.

«А чего ждала она? Я не изменял ей, когда мы жили вместе. Если бы я узнал о том, что у неё другой мужчина, я бы не пошёл бить ему морду. Я бы пожелал им счастья…»

«Юр, не могу поверить, что ты настолько недальновиден. Ты просто вычеркнул Риту из жизни и начал новые отношения, не поставив её в известность!»

«А что, я должен был ей позвонить и спросить разрешения трахаться с кем-то другим? Ну не знаю, у евреев, может, это так принято…»

«При чём тут евреи! Маргарита — женщина! Ты что, совсем в них не разбираешься?»

«Зато ты разбираешься очень хорошо… во сколько тебе обошёлся твой развод?»

Всё это несправедливо. Несправедливо. Стоит тебе чего-то добиться в этой жизни, как тебе начинают вставлять палки в колёса! Его сёстры уже успели дать интервью. Кто им дал право говорить о нём без его согласия? Мерцалов в шоке читал заголовки журналов:

«Тяжёлое детство Юрия Мерцалова. Нужно ли выстрадать талант».

«Бетховен XXI века. Как мальчик из бедной семьи стал успешным музыкантом».

Всё перемешалось и было похоже на какой-то дикий фарс. Почему успех пришёл к нему именно сейчас, когда рухнула его семья? Почему нельзя иметь одно, не потеряв другого? И почему весь мир обвиняет его одного?

Он никогда не забудет тот бракоразводный процесс. Одного раза достаточно, чтобы больше никогда, никогда не жениться!

Вот Рита сидит в зале суда, красивая, надменная, в сером костюме. Юре кажется, что серый — это цвет презрения. Если женщина надела серый костюм — она ненавидит.

А там, за дверьми, уже дежурят папарацци. Ему кажется, что он спит и видит дурной сон. Вот адвокат его жены получает слово, встаёт и выходит вперёд, чтобы начать обвинительную речь. Он кажется мерзким. Маленький, толстый и лысый. Адвокаты вроде бы должны защищать… да, он защищает интересы своей нанимательницы. Но одну секундочку… защищает от чего? На Риту никто не нападает! Это она устраивает это побоище, сжигая остатки всего хорошего, что было в их браке. Юре, впрочем, кажется, что ничего хорошего никогда и не было.

«Маргарита Мерцалова настаивает на единоличной опеке над их дочерью Софьей в виду того… — Адвокат смотрит на Юрия с презрением. — Что образ жизни ответчика и его поведение оказывает травмирующее воздействие на ребёнка. Моя заявительница утверждает, что её муж неоднократно находился дома в состоянии алкогольного опьянения, вёл себя агрессивно и нападал на неё, цитирую, «устраивая дома погром, швыряясь вещами и впадая в истерику.

Бывшие соседи Мерцаловых подтверждают акт насилия. По словам их бывшего соседа, Фёдора Иванова, Мерцалов вломился… — Снова этот многозначительный взгляд. — В их квартиру, выбив дверь, и напал на него, жестоко избив. Свидетелем этой сцены являлась жена Иванова и сама Рита Мерцалова».

— Это наглое враньё! — закричал Юра, вскакивая с места. — Ты знаешь, что там было! Ты же знаешь, что он её избивал! Этот урод! А обвиняют меня?

Рита не повернула головы. Её профиль напоминал каменное изваяние. Адвокат Юры дёргал его за рукав, пытаясь усадить на место со словами: «Ты сейчас всё испортить хочешь?»

— Во время последнего инцидента Юрий Мерцалов в припадке ярости толкнул свою жену в присутствии их дочери, что является вопиющим актом домашнего насилия.

«У стороны обвинения нет доказательств побоев, — вступает в дело его адвокат. Он говорит спокойно и взвешенно, и Юра думает, что на фоне этого человека выглядит как настоящий псих. — Рита Мерцалова ни разу за восемь лет брака не обращалась в полицию по поводу жестокого обращения. На её теле зафиксированы побои? Нет! Мой подзащитный категорически отрицает все обвинения…»

— Зачем ты это делаешь? — Юра подошёл к жене во время перерыва под пристальным взглядом своего адвоката. — Чего ты добиваешься? Я бы никогда не стал забирать у тебя Соню. Я бы полностью вас обеспечил. Зачем эта ложь? Хочешь, чтобы и она меня ненавидела?

— Ты не хочешь отвечать за свои поступки. — Рита, бледная, с сжатыми губами и напряжённым подбородком, смотрит ему в глаза. — Ты первый решил всё разрушить. Ты болен и не хочешь лечиться. А я не хочу, чтобы наша дочь видела, во что превращается её отец!

— Она тут ни при чём. Ты мстишь мне.

— Знаешь, какой день я считаю худшим в нашей жизни? — Рита отошла от него. — Когда ты въехал на машине в этого чёртового Фамусова! В этого мудака!

— Антон единственный, кто поверил в меня!

— Он тебя погубит. Ты сам себя погубишь. Но я не хочу, чтобы Соня видела это.

Это горько. Слишком горько.

Юра, словно сквозь сон, слышит, как судья переносит слушание дела. Вынесение вердикта откладывается. Адвокат говорит ему что-то ободряющее, но он не хочет слушать. Снова этот грохот в ушах. Он заполняет собой всё пространство, и теперь уже хочется заткнуть уши и бежать. Куда? От кого?

В груди всё сжимается от боли. Он выходит из зала суда и пробирается сквозь толпу журналистов, которые задают ему вопросы.

Все вокруг по-прежнему в каком-то ажиотаже и восторге. Антон отправляет к нему журналистов, чтобы дать интервью. Через неделю у него большой концерт. Большая сцена — это как эшафот. Только вот повесят тебя или нет — решит зрительский суд. Чем ближе выход — тем больше сомнений в том, что его оправдают.

Эдуард отмалчивается. Он-то чувствует его напряжение. Знает, чего он боится.

«У тебя были нелёгкие месяцы… развод, суд. Слишком много стресса».

И что теперь? Юра слушает эту пространную речь друга, и ему становится только хуже. Он выжат, как лимон. Он должен закатывать глаза и говорить о музыке, а в голове у него ворочается тяжёлая студенистая масса. Его друг — осьминог — не такой уж и друг ему. Сначала он веселится и скачет по клавишам, наигрывая безумные импровизации, а потом каким-то образом залезает к нему в голову и плюхается там, поверх мозга. Или вместо мозга. Уже не понять. И, конечно, соображать становится трудно. Юра никак не мог понять: что ему надо? Можно, конечно, опять пить таблетки. Он по-прежнему берёт рецепт на них у Эдуарда и покупает цветные упаковки, чтобы складывать дома, в аптечку, на всякий случай… когда понадобится.

«Юр, давай поговорим о том, что тебя тревожит на самом деле. Ты боишься провалить выступление? Но ты делал это уже десятки раз. Просто на этот раз тебя будет слушать больше народу. Скажи, допустим, им не понравится твоя музыка. Ты что же, перестанешь играть?»

«Меня тошнит. Желудок болит на нервной почве. Я боюсь… чего я боюсь? Я боюсь, что выйду на сцену, сяду за рояль и забуду, как играть. Такое возможно?»

«У тебя выработан автоматизм. Профессиональные навыки распадаются последними даже при тяжёлых деменциях».

Он слушает друга и думает про себя: «А если у тебя вместо мозга — большой, склизкий осьминог? Что по этому поводу думает современная медицина?»

«Хочешь подстраховаться? Не пей! Высыпайся нормально! Заканчивай шляться по ночным клубам!»

«Мне там легче. Когда я дома, когда я один… меня тревога охватывает».

На самом деле он боится, что осьминог раздавит его мозг, и он умрёт. Мозг вытечет у него из носа и ушей. И так его найдут. С вытекшим мозгом.

«Мама тоже не могла оставаться дома одна. Мы дежурили по очереди. Если она просыпалась в пустой квартире, у неё начинался приступ паники».

«Хочешь, я пойду туда с тобой?» — Голос друга звучит успокаивающе.

«И что я скажу? Что ты мой психиатр? — Юра смеётся. — Антону это понравится. Но да, я бы хотел, чтобы завтра ты был со мной. Как думаешь… — Он делает паузу. — Рита и Соня придут? Я всё-таки прислал ей приглашение. Всё-таки жена… хоть и бывшая. Не я начал этот конфликт. А знаешь, она в постели часто имитировала оргазм. Я ненавидел это. Не знал, как ещё её трахнуть, чтобы она по-настоящему кончила. И дело было не в сексе. А в том, что она мне врала. Старалась быть такой хорошей… а на самом деле я её не устраивал. Ни в постели, ни в жизни.

Эдуард в ответ на это только понимающе кивал головой и вздыхал.

Хочется рассказать ему правду. О том, что с ним происходит. Вот только если он расскажет, тот упечёт его в дурку. Юра знал, что тот на самом деле всегда этого хотел. На самом деле он бы хотел отправить его в сумасшедший дом. Зачем? Потому что там он может взять над ним верх. Как врач над пациентом.

Уже завтра.

Юра раздевается и забирается под одеяло. Перед ним, на стене, висят часы, и мужчина внимательно следит за секундной стрелкой. А ведь она может двигаться только вперёд. В этой вселенной время спешит… а он за ним не успевает. Да, это так страшно на самом деле, что его нельзя остановить хоть на секунду. Ни одного шанса. Вот если бы сейчас дать себе небольшую передышку… совсем чуть-чуть. Ну пожалуйста.

Он провалился в сон, и ему снилось, что он лежит вот точно так, в своей кровати, и смотрит на часы. Смотрит, как двигается минутная стрелка, как проходят дни… а за ними и годы. Они движутся в страшной тишине, а эта бомба на стене тикает, чтобы однажды взорваться. Эти бомбы везде. И самое страшное, что нет во всей вселенной никого, кто мог бы их обезвредить.

«Время можно остановить. Есть такой способ. Этот способ называется «смерть». На самом деле ты не умираешь. Ты просто перестаёшь существовать в пространственно-временном континууме. А ещё музыка. У неё тоже нет понятия времени. Ты смог бы сыграть мелодию… в обратном порядке? Ты стал бы богом, если бы сделал это. Но ты не бог. Ты жалкое ничтожество. Трусливое существо, которое боится увидеть на часах время своей смерти».

Мужчина проснулся около полудня. Он не сразу понял, что что-то не так. Что-то произошло… Он зашёл в ванную, включил воду и посмотрел в зеркало. Лицо на месте. Но как будто бы и не его. Юра провёл рукой по лицу, ощупал его. Чего-то не хватало. Очень странное чувство. Какая-то опустошённость. В голове. В мыслях.

Он вернулся в гостиную, налил себе бокал белого вина и сел за фортепиано. У него было ещё время для репетиции. Машинально пригубив вино, мужчина отставил бокал — вино не имело вкуса.

«Выдохлось, наверное».

Он заиграл и понял, что музыка… его музыка превратилась просто в набор звуков. Стройный, гармоничный, но это просто набор звуков. Музыка была мёртвой. Совершенно пустой. И он понял это только сейчас… Юра перестал играть и некоторое время просто сидел, пытаясь понять, что произошло. Что-то произошло с ним, пока он спал.

А потом он понял.

Всё изменилось, потому что осьминог внутри его головы сегодня ночью съел его мозг.

***

Когда Элиза проснулась, то Эдуарда в комнате не было. Сама она была заботливо накрыта пледом, а её одежда лежала на кресле, куда её явно переложили с пола.

Девушка неспеша потянулась. На удивление, ни досады, ни смущения, ни стыда она не испытывала. Даже странно. Может быть, ей просто не верится, что она переспала с Эдуардом? Ну то есть… она. И Рихтер. Они друг другу даже не нравятся. И всё-таки ей определённо понравилось то, что было ночью. Хотя её опыт нельзя брать в расчёт. Ведь у неё был единственный мужчина… и тот оказался геем.

Одевшись, Элиза огляделась в замешательстве. Ей стоит незаметно уйти или поискать Эдуарда в других помещениях?

Ну уж нет, уходить она точно не будет. Хватит, набегалась.

Внимание девушки привлёк стеллаж с книгами. Элиза подошла и раскрыла стеклянные дверцы, начав изучать корешки. Да, профессиональная библиотека впечатляла. Здесь, кажется, были все классики, начиная от Фрейда и Павлова и заканчивая Яломом… Неужели он действительно всё это читал, а главное — когда? Зная о загруженности многих коллег, Элиза просто не понимала, когда вообще тут можно успеть почитать какую-то книгу. Она вытащила одну из них наугад: это оказались «Очерки о теории сексуальности» Фрейда. Ну естественно, что ещё она могла вытащить? Судя по довольно потрёпанной обложке, эту книгу почитывали не раз или, как минимум, доставали с полки. Девушка положила книгу на полку и, достав другую, прочитала название: «Завтра я всегда была львом». Лаувенг Арнхильд.

«А вот это уже интересно…»

— Доброе утро.

Элиза вздрогнула от неожиданности и обернулась. Рихтер стоял в комнате, держа в руках две чашки с кофе. Он был одет и даже как будто бы причёсан. По крайней мере являл собой контраст со вчерашним растрёпанным обликом.

— Ты как привидение появился… из воздуха… — Она невольно засмеялась.

Он и не улыбнулся, и это её задело. Элиза вообще-то понятия не имела, как должна была теперь себя вести.

— Уже десять часов, — немного помолчав, заметил он.

Она как раз взяла чашку с кофе и хотела пригубить напиток, но невольно передёрнулась. Во-первых, кофе был очень горячий, во-вторых — как понимать эту фразу?

— Извини, ты намекаешь на то, что мне надо уйти?

— Элиза, извини, просто у меня есть дела на утро. Не хочу тебя выгонять, но…

— Но приходится. Я понимаю. Бывает.

Видимо, она сказала это каким-то таким тоном, что он счёл нужным объясниться. Сел на диван, где ещё совсем недавно они лежали вдвоём, и произнёс:

— Конечно, я не буду извиняться за вчерашнее… или тем более делать вид, что ничего не было. Но мне кажется, всё равно нужно как-то расставить все точки над i… Мы всё-таки с тобой коллеги, и нам ещё работать как-то вместе. В одном пространстве. Поэтому… Во-первых, я сразу скажу, что не хочу отношений. Никаких. Я всегда сразу подчёркиваю, что не собираюсь больше жениться…

Элиза вспыхнула.

— Я что, как-то дала тебе понять, что мечтаю об этом? Выйти замуж после первой же ночи? Я выгляжу настолько безнадёжной и обречённой?

— Нет-нет. Извини, дело не в тебе. — Он тоже слегка покраснел, вернее, его шея покрылась пятнами. — Вообще-то это нормальное желание. Выйти замуж. Но речь не о том. Просто я сразу об этом говорю. Никаких вариантов продолжения отношений. Тем более с коллегами. Я предпочитаю предельную ясность. Да, вчера мы… но в общем, я вообще не подходящий человек. Мне за сорок, у меня дочь от первого брака…

«Что за чушь он несёт?»

— Мне кажется, ты ещё хотел добавить какой-то пункт. Давай я помогу. — Элиза отставила чашку и встала. — Я тебе просто не нравлюсь в целом, вот и всё. Это нормально. Я это знала. Ты мне тоже не нравишься.

Рихтер поднял на неё немного укоризненный взгляд.

— Элиза. Мы вчера оба были в лучшем состоянии. Мы выпили. Были расстроены. Я отношусь к тебе с уважением и теплотой…

С уважением и теплотой. Да, это именно то, что хочет услышать женщина после прекрасной ночи с мужчиной. Элиза сама не знала, почему так расстроилась вдруг. Эдуард ведь прав. Ни о каком продолжении тут речи быть не может. Но ей всё равно так обидно! Как будто бы… как будто бы от неё откусили кусочек, пожевали и отложили, сказав, что это невкусно.

— Вчера был вообще трудный день…

— Верно подметил. Непростой. Я узнала, что мой мёртвый жених спал с моим братом.

Рихтер хотел сказать что-то, но зазвонивший телефон отвлёк его внимание. Он взял трубку, и через мгновение лицо его переменилось. Он резко встал.

— Что? Ты здесь? Аня… мы же договорились…

— Да, я не буду мешать. Я пойду.

— Нет. Погоди! — Он сделал жест рукой, призывая Элизу сесть. — Не уходи. Останься пока. Ты мне нужна.

— Что?

Она ничего не поняла, но Эдуард стремительно вышел в коридор, и Элиза услышала звук открывающейся двери и женский голос. Она испуганно встала, и в этот момент Рихтер вошёл в гостиную в сопровождении высокой худощавой брюнетки с длинным носом, в лице которой Элиза узнала… бывшую жену Эдуарда — Анну.

Несмотря на эффектный и ухоженный внешний вид, в жизни она показалась ей ещё более несимпатичной, чем на фотографии.

«Господи. Что он в ней нашёл? Она же страшная… я намного симпатичнее… вообще-то».

Увидев Элизу, женщина приподняла брови и повернулась к бывшему мужу. Тот пожал плечами.

— Я же говорил, что ты не вовремя. Не надо было приходить ко мне домой.

— Ты не отвечал на мои звонки и сообщения… что мне оставалось? А вопрос требует решения…

— Я был занят.

— Я поняла…

Элизе показалось, что та рассматривает её с самым наглым и бесцеремонным видом. И неожиданно ей захотелось дать какой-то отпор. Бросить вызов. Сказать что-то вроде «да, а я с вашим мужем спала…»

Она встретилась взглядом с Эдуардом и в этот момент поняла, зачем он попросил её остаться. Ему нужна поддержка. Он просит её подыграть… вот оно что.

Анна прошлась по комнате, сняла пиджак и устроилась на диване, закинув ногу на ногу. Элиза отошла к стеллажу и ухватилась за «теорию сексуальности». Со спины она слышала их диалог, который Эдуард по неясной причине не торопился скрывать.

— Я всё сказал. Денег нет. А если тебе так хочется отправить нашу дочь подальше на несколько месяцев, то сама оплачивай её обучение! — Эдуард говорил энергично и резко.

— Ты хочешь обидеть ребёнка. Тебе не стыдно? Она так мечтала об этой поездке!.. Она вчера плакала целый день!

— Я не обязан воплощать все её капризы. Они обходятся мне слишком дорого!

— Может быть, тебе следовало бы спускать меньше денег на девок. — Пауза. — И развлечения. Если бы ты хотел, ты бы мог найти нужную сумму!

У неё и голос был неприятный. Высокий и громкий. Элиза невольно вспомнила Маргариту — жену Мерцалова — и поразилась контрасту. Всё-таки мужчины непостижимы… и что Эдуард мог найти в этой женщине? Мало того, что она некрасивая, так ещё и стерва судя по всему.

— Выбирай выражения. Я тебя сюда не приглашал! И я не спускаю деньги на «девок». Можешь вообще не рассчитывать на финансовый поток, Аня. Он закрыт. Я обеспечиваю нашу дочь всем необходимым, но я не буду потакать её капризам. Я дам ту сумму, о которой мы договаривались изначально, и ни сотней больше!

Элизе было неловко и любопытно одновременно. Эдуард в её глазах всё больше спускался с пьедестала успеха.

Некоторое время в комнате была тишина. Элиза обернулась. Лицо Анны было напряжено от явной злости. Она нервно сжимала сумочку пальцами с длинными красными ногтями, которые придавали ей хищный вид. Коршун явно искал свою жертву.

Женщина встала и направилась к выходу, понимая, что здесь ей явно больше не на что рассчитывать. Элиза видела на лице Эдуарда выражение триумфа.

Неожиданно Анна обернулась и произнесла, обращаясь напрямую к Элизе:

— Особенно ни на что не рассчитывайте с ним. Он голубой. Всю жизнь сохнет по своему чокнутому приятелю… другу детства, этому Мерцалову. Он едва ли не жил с нами в одной квартире… пока мне всё это не надоело! Я-то вовремя опомнилась, слава богу. — Она бросила презрительный взгляд на бывшего мужа. — А строит из себя…

И она вышла, громко хлопнув входной дверью так, что задрожали окна. Эдуард стоял, не шелохнувшись, как громом поражённый. Да, такого он явно не ожидал. Элиза оправилась от потрясения раньше. Ей стало смешно, потому что вот это… это было слишком.

— Я одного не могу понять… на этой планете остались ещё мужчины, которые не спят друг с другом? Или это какая-то заразная эпидемия? Или со мной что-то не то, раз я притягиваю к себе таких знакомых, как магнит…

Рихтер повернулся к ней. У него был такой забавный вид. Она даже предполагала, что это возможно.

— Элиза, это чушь полнейшая… Анна — ненормальная… Несёт какой-то бред. Просто гадость хотела сказать…

— Ты считаешь, что быть геем — это гадость?

— Я не гей! Чёрт возьми… уж у тебя-то была возможность в этом убедиться сегодня ночью! — неожиданно рявкнул он.

Эдуард сел на диван и закрыл лицо руками. Ей даже стало его жалко…

— Вообще-то вчера я собиралась тебе кое-что сказать. Про Юру. — Элиза решила сменить тему, потому что просто не знала, что говорить. — И забыла об этом.

Эдуард поднял голову.

— Что ты хотела сказать про него?

— Я думаю… он никуда не пропадал. Я думаю, он дома. Он был дома, когда мы приходили.

Глава 18

2003 год

— Ты как вообще? — Эдуард обнимал Юру за плечи. Они вдвоём сидели на заднем сидении лимузина, который подвозил их к зданию «Дворца музыки». — Выглядишь неважно.

Тот ничего не ответил. Он выглядел странно спокойным и отстранённым.

«Неужели всё-таки наелся транквилизаторов? Если так, то это плохо. Он будет как амёба. Неужели он стал бы так рисковать на самом ответственном мероприятии в своей жизни?»

Он бы и рад помочь. Вот только все его усилия бесполезны, пока Юра не признает, что этот образ жизни уничтожает его. Но заставить друга отказаться от мечты? Вряд ли у него это получится. Ради чего Юра должен отказываться от славы, успеха, о которых так мечтал? Эдуард задавал этот вопрос сам себе и не находил ответа. Отец говорил, что, какой бы выбор ни сделал человек, ему всегда придётся чем-то пожертвовать. Юра из тех, кто способен жертвовать многим. Почти всем. И может быть, он не понимает этого только потому, что у него, у Эдуарда, нет ничего настолько важного, настолько ценного в собственной жизни?

Они вышли из машины и прошли к служебному входу, где их уже встречал Фамусов.

— Сегодня в зале будет президент. Каково это, а? Сегодня решается судьба музыканта! — Антон в восторге ударил Юру по спине так, что тот пошатнулся.

Иногда Эдуарду казалось, что Фамусов как будто специально провоцирует Юру. Недобрый огонёк в глазах Антона всегда сопровождался широкой улыбкой, и это создавало сильнейший диссонанс в выражении лица. Это ощущение общей дисгармоничности Эдуард встречал в клинике достаточно часто. Оно напоминало висевшую на стене великолепную картину, край которой чуть-чуть сполз набок.

— Что ты играешь? Напомни. Я забыл, — спросил Рихтер, когда они остались в гримёрной одни.

— «Адажио». Альбинони. — Юра даже особенно не смотрел в его сторону.

— Ты не сказал, как ты себя чувствуешь.

— Никак. Эд, — неожиданно спросил Юра. — Человек может жить без мозга?

— Это метафора? Если да, то я вынужден признать, что да… может. И очень неплохо, — засмеялся Рихтер.

Юрий даже не улыбнулся.

— Нет, не метафора. В медицинском смысле. Без мозга.

— В каком смысле… без мозга. С ацефалией? — Эдуард удивился. — Да, к сожалению.

— К сожалению?

— Потому что это не жизнь. Или ты что-то другое имел в виду? Отец работал в молодости в военном госпитале, и ты не представляешь, чего он там насмотрелся… после этого и пошёл в психиатрию ведь. А почему ты спрашиваешь?

Прядка тёмных волос упала на слегка вспотевший лоб. Рихтер осторожно убрал её с его лица. Он видел, как быстро двигается зрачок Юры, как будто бы что-то разглядывает. Эд накрыл его ладонь своей и придвинулся ближе. Где-то за дверью, в коридоре, раздавались шум голосов и топот шагов. Но всё это казалось невероятно далёким, почти нереальным. Эдуард смотрел на бледный профиль и пальцами чувствовал напряжение руки под своей ладонью. Он бы так хотел знать, о чём тот думает. Не догадываться, а знать наверняка.

— Нервничаешь? — Его голос тоже слегка охрип, а в горле как будто встал ком, который мешал говорить. Всегда мешал говорить, когда он пытался сказать что-то, что было так важно.

— Нет.

Юра знал: Эдуард ни о чём не догадывается. Значит, внешних признаков нет. Пока нет. Он ещё сможет сыграть. Он помнит технику. А что потом?

Если он скажет. Скажет сейчас… Юра посмотрел на Эдуарда. Нет, он ему не поверит. Никто не поверит.

Мерцалов опустил глаза и увидел лежавшую поверх своей руки ладонь друга. Вот она. Живая рука человека. Он взял эту руку и, к изумлению Эдуарда, приложил её к губам, целуя.

— Спасибо.

— Юр, ты чего?

— Юрий Андреевич, готовность к выходу! — в гримёрную заглянула девушка в футболке с фирменным бейджем.

Мерцалов встал и покорно направился за ней. Они шли по длинному коридору, мимо них проходили какие-то люди. Живые люди. А он умер сегодня ночью, осьминог съел его мозг, и его время остановилось. Но что же происходит сейчас? Ведь никто ничего не замечает… просто он выглядит как живой, потому что это — автоматизм. Человек настолько привык совершать все эти бессмысленные действия… отвечать на вопросы, идти согласно своим обязательствам, что даже умерев изнутри, его тело продолжает движение, как кукла на шарнирах. Сейчас мертвец выйдет на сцену и будет играть для живых.

Когда объявили его фамилию, Юра услышал гул аплодисментов и удивился: разве он так известен?

Осьминог в его голове подпрыгнул и плюхнулся, к горлу подступила тошнота. Юра ухватился за что-то, что оказалось осветителем.

— Давай, удачи!

Кто-то подтолкнул его в спину.

Сначала свет ослепил его, но только на мгновение. Впереди была темнота, где-то там, в её глубине бились живые сердца и пульсировала кровь. А его кровь застыла, и тело начинало коченеть.

Он сел за рояль и посмотрел на клавиши. Повисла тишина. А потом он повернул голову и увидел его. Отец. Отец сидел в первом ряду зрительного зала и смотрел на него осуждающим взглядом.

Он не прислал ему приглашения…

А потом всё ушло на второй план, куда-то исчезло. Вот он снова в родительской квартире.

Со всех сторон его окружают звуки. Отец играет на пианино. Рядом, на полу, стоит полупустая бутылка водки. Это удивительно, но когда он пьяный, то играет ещё лучше. И Юра смотрит на него, открыв рот. А перед ним, на экране включённого маленького телевизора, мультяшный осьминожка играет в оркестре из морских обитателей. И маленькому Юре начинает казаться, что звук музыки в комнате сливается со звуками телевизора, и непонятно, кто же играет на самом деле — отец или герои мультфильма?

Мать заходит в комнату, берёт пульт и выключает телевизор. Потом садится рядом с ним и начинает обнимать и целовать его в очередном приступе бессмысленной нежности.

— Отстань. Включи. — Он тянется за пультом и включает мультик.

— Перестань это играть! Ничего не слышу! — неожиданно кричит мать. — Даже мыслей своих не слышу!

Отец не реагирует на её слова, но как будто бы начинает играть ещё интенсивнее и громче.

— Сволочь! Скотина! Заткнись! — Она вскакивает с места и визжит.

Отец не реагирует. Он научился каким-то образом не замечать её и не слышать. Он слышит только музыку, и ничего другого для него не существует.

А мать направляет свою ярость на маленького Юру.

— Что ты смотришь всякое дерьмо для дебилов?!

Он привык к таким перепадам. Он тоже учится её не замечать. Когда она выдёргивает шнур телевизора, он просто встаёт и выходит из комнаты. Он думает: «Можно ли пойти в школу и написать заявление с просьбой, чтобы его передали другим родителям?» Ему семь лет, примут ли они такое заявление?

Эта мысль не даёт покоя. Юра роется в портфеле, достаёт тетрадку и ручку и идёт в ванную. Закрывает дверь на железную щеколду, садится на крышку унитаза, покусывает кончик ручки и пишет крупными печатными буквами:

«Прошу найти мне других родителей, потому что папа пьёт водку, а мама много кричит и не даёт смотреть мультики».

Ему не нравится то, что получилось. Что-то здесь не так. А вдруг новые родители будут такими же? Как он узнает?

В комнате слышатся грохот и крики. Что-то падает. Или кто-то. Через мгновение хлопает входная дверь.

Отец ушёл из дома. Маленький Юра смотрит на лампочку наверху прищуренным глазом.

Ему хорошо. Он может уйти куда хочет. Взрослым всегда есть куда пойти.

«Ненавижу! Ненавижу! Не хотите меня видеть… а я здесь! Я живая! — орёт мать. — Я живая! У меня есть мозги!»

Маленький Юра засовывает в рот большой палец и начинает сосать. Другая рука машинально водит по листу тетради, рисуя какие-то каракули. Потом рисует мультяшного осьминога. Рисует улыбку на его голове. Счастливый осьминог-музыкант. Его взяли в оркестр, потому что у него много щупалец и он может играть сразу на нескольких инструментах. Папа так не может. Люди так не могут.

Он откладывает тетрадь, сворачивается калачиком на полу и засыпает.

Эдуард осторожно протиснулся на своё место в зрительном зале и сел. Кто-то тронул его за руку. Он обернулся и увидел на соседнем сидении Риту.

— Привет, хорошо, что ты пришла. — Он улыбнулся, а потом перевёл взгляд на сцену.

Ведущий как раз объявил следующего исполнителя, и на сцену вышел Мерцалов.

— Какой он бледный! — воскликнула Рита.

Эдуард ничего не ответил. Он наблюдал за тем, как друг садится за пианино. Медленно, как будто бы до конца не уверен, где именно он находится. Рихтер уже решил про себя, что после концерта всеми правдами и неправдами, но отвезёт Юру в больницу.

А потом тот заиграл. И оказалось, что музыка сильнее. Сильнее и мыслей, и каких-то мелких чувств, обуревавших каждого из них в этот момент, размышляющих о своём. Она могла останавливать и подчинять себе.

Эдуард видел, как Рита подаётся вперёд, и её ладони напряжённо сжимают вечернюю сумочку, лежащую у неё на коленях. Всего на несколько минут, но зрителей словно погрузили в транс, где музыкант, как медиум, вступал в контакт с чем-то из потустороннего мира.

Когда мелодия прервалась, несколько мгновений в зале царила тишина, которую взорвал гул аплодисментов. Это был успех. Рихтер и сам хлопал изо всех сил и улыбался, как будто бы этот триумф и к нему имел какое-то отношение.

Юра встал, повернулся лицом к залу и поклонился. Его лицо было по-прежнему серьёзным и ничего не выражало. Не было привычной лучезарной улыбки, которой он одаривал зрителей. Это выглядело так странно и жутко, потому что Эд хорошо знал, в какой экстаз впадает друг, когда играет и получает восторги…

Рихтер встал и стал протискиваться к выходу. Его не волновало продолжение концерта.

Юра вернулся в гримёрную и сел. Он молча принимал восторженные поздравления, испытывая лишь лёгкое удивление от того, что эти люди не замечают того, что он умер.

— Ты видел моего отца? — с ходу обратился он к вошедшему Эду. — Что он там делал?

— Отца? Твоего отца? — Рихтер опешил. — Может, тебе почудилось в темноте?

— Может…

— Юр… — Тот подошёл и положил руку ему на плечо. — Ты же понимаешь, что его не могло быть в зале, да? Он ведь умер. Полгода назад.

— Глупости. Мы этого не знаем…

— Давай сядем вот здесь. — Эдуард отодвинул какую-то висевшую простыню и усадил его на табурет, предварительно закрыв дверь гримёрной изнутри. — Ты помнишь, что было? В квартире был пожар, и твой отец погиб, задохнувшись ночью. Он сгорел.

— Это мог быть не он. И потом. То, что он умер, не значит, что его не могло быть здесь. Смерть бывает разной. Иногда человек выглядит живым, но мёртв на самом деле. Почему бы не быть наоборот?

Эд разглядывал его молча.

«Сейчас догадается…»

— Тебе нужно отдохнуть. Давай сегодня никаких вечеринок и праздников. Поедем домой. Ты поспишь.

— Мне не нужно спать.

Конечно, не нужно. Зачем мертвецу спать? Он и не уставал совсем.

— Рита пришла. Она в зале.

Эта фраза привлекла его внимание.

— Одна? Без Сони?

— Да, одна.

При мысли о дочери Юра вздрогнул. Как он мог забыть?! Ведь есть ещё Софья! Дочь мертвеца.

— Ты очень бледный. Ты как себя чувствуешь? — Эд коснулся рукой его лба. — Руки у тебя ледяные.

— Подожди меня снаружи. Я переоденусь, и мы поедем. Поедем к тебе.

Эд вышел из гримёрной и пошёл на улицу. Возле входа было пусто — все зрители ещё слушали концерт. Антон тоже куда-то пропал. Он написал сообщение Рите, что отвезёт Юру к себе домой прямо сейчас. Прошло пять минут. Потом десять. Через пятнадцать минут Рихтер набрал номер друга и обнаружил, что телефон просто выключен. Его охватили одновременно страх и злость. Как он мог взять и уйти, поверив ему на слово?!

Эдуард присел на обитую красным бархатом лавочку в вестибюле. Ему захотелось позвонить отцу, спросить совета, попросить о помощи. Он не справляется. С Юрой происходит что-то очень плохое. Но он не может разобраться и понять, что именно. Что-то, что не укладывается в рамки его понимания этой болезни. И ему страшно.

***

— А почему ты решила, что Юра дома? — Эдуард явно с радостью ухватился за эту новую тему.

Элиза присела рядом с ним на диван. Она пыталась собраться с мыслями. Они пришли ей в голову ещё вчера, когда она анализировала всё произошедшее за последние дни. Она действительно хотела позвонить Эдуарду по этому поводу, но разговор с Костей, мягко говоря, отвлёк её в сторону.

— Потому что, когда мы спустились с площадки, он перестал говорить со мной. Погрузился в себя. Я решила, что он напуган тем, что я едва не упала, и, может быть, себя винит. Я спросила его, но он сказал, что просто устал, потому что давно не спал. Он был похож на протрезвевшего человека. Только трезвость эта была… не знаю, как и объяснить. Странной, в общем. Он стал таким серьёзным. Я его таким не помнила. Не видела, в смысле. И я всё думала об этом… и думала. И вот мне пришла в голову мысль: если он не открывает дверь, это ведь не значит, что его нет дома? Это может означать, что он не хочет никого видеть. А куда пойдёт человек, который не хочет никого видеть?

— Ну я не знаю… — Эдуард задумался. — В лес?

— Мне кажется, нам стоит вернуться и попробовать ещё раз.

— Нам?

Элиза осеклась.

— Он твой друг, разве нет? Я не верю, что тебе безразлично. — Элиза нахмурилась.

— Он болен. И если у него началась депрессивная фаза, то не стоит оставлять его одного в доме с такой кучей лекарств, которые я видела в его аптечке. Нужно хотя бы попробовать и проверить… если я не права, и дома его нет, мы… мы просто уйдём.

Она немного кривила душой. По правде говоря, ей просто хотелось найти повод задержаться рядом с Эдуардом, и Элиза была раздосадована этим. А ещё она считала себя обязанной Мерцалову. Но не собиралась признаваться Рихтеру, в чём именно.

Эдуард хотя и не был сильно удивлён исчезновением Юры, в глубине души думал так же, как и Элиза: тот сидит дома, задёрнув шторы, и прячется, как улитка — в раковину. Такое бывало много раз. Но у него было сразу несколько причин, по которым Рихтер сейчас согласился с Элизой — Фамусов и Соня.

Что бы ни произошло между Антоном и Юрой, теперь это касается уже не только их двоих.

А еще… ещё он только что вспомнил, что у Юры уже завтра вечером большой сольный концерт в Олимпик-сити!

— Хорошо. Мне нужно съездить на работу. Давай встретимся возле его дома сегодня в шесть вечера.

— А если он там и в таком состоянии, что будем делать? — спросила Элиза. — Отвезём в больницу?

— Не знаю… — честно произнёс мужчина. — Зная Юру… он не поедет. Я не знаю, Элиза. Мы можем просто съездить туда ещё раз и… решить на месте. Может быть, всё не так плохо. Он ведь читает наши сообщения, значит, он жив, как минимум.

— Скажи, а ты не думал попробовать дать ему этот новый препарат? Ф401…

Это прозвучало настолько неожиданно, что Эдуард растерялся. Элиза же совершенно спокойно смотрела на него, даже как будто бы довольная своим заявлением.

— Ф401? Ты с ума сошла? Он не прошёл сертификацию! Никто ещё не назначает его официально пациентам. В экспериментальных группах результаты были очень неоднозначны. Ты же слышала мой доклад!

— Официально? Тебе ли об этом говорить? — не выдержала Элиза. — Ты втайне ото всех лечишь своего школьного друга от серьёзного психического заболевания. И вот есть шанс попробовать ему помочь… а ты заговорил о правилах и официальности?

— Элиза, я не буду давать ему непроверенное лекарство. Это опасно и чревато последствиями! А ведь я даже до конца не уверен в его диагнозе.

— В смысле?

— Неважно. — Эдуард махнул рукой. — Это всё мой отец со своими экспериментами. Он считал, что болезнь Юры… ну, что-то вроде проявлений сверхмозговой активности. Долго объяснять, а я уже опаздываю на работу!

— Всё-всё… извини, — пробормотала она.

Он отвернулся от Элизы, отошёл в другой конец комнаты и набрал чей-то номер телефона. Девушку это задело, хотя виду она не подала.

— Алло, Маша? Привет. Да, это я. Хотел тебя спросить: у тебя ведь остались ключи от дома Юрки? От входной двери. Да. Я могу их забрать?

Элиза тоже взяла телефон и увидела, что Костя прислал ей несколько сообщений. Одно из них было огромным, она никогда такие от него не получала. Он просил её ничего не рассказывать родителям и писал также, что поймёт, если она никогда не захочет общаться с ним. Элиза не знала, что отвечать на это. Брат ждал прощения, но она не могла его дать. Не сейчас. Сейчас ей было больно от того, что она не сможет вычеркнуть его из своей жизни — так же, как и память о Дэне. И его предательстве. Понять? Возможно, ведь её этому долго учили. Простить? Она не хочет прощать.

— Поезжай к нему, встретишь там Машу. У неё есть ключи от входной двери. Зайдём в дом как цивилизованные люди. — Он надел пиджак и взял ключи от машины.

Они разошлись молча. Элиза села в подъехавшее такси, Эдуард — в свою машину.

Вернувшись домой, Элиза первым делом принялась наводить порядок, чего не делала очень давно. С необычайной и мрачной решимостью она собрала полный пакет мусора, в который входили в том числе все найденные ею совместные фотографии с Дэном. Ей по-прежнему было больно, но уже не так сильно, как это переживалось вчера. По крайней мере, собирая весь этот хлам, она не проронила ни слезинки.

К дому Мерцалова она подъехала на десять минут позже назначенного времени, но Эдуарда не увидела. Разочарованная, она готова была окончательно пасть духом (значит, он всё-таки струсил!), и едва не вскрикнула от радости, когда увидела переходившего дорогу Рихтера, который пешком направлялся по подъездной дорожке к дому.

— Извини за опоздание. Нужно было забежать в одно место. А где Мария? — Он огляделся.

Элиза пожала плечами.

— Она должна была привезти запасные ключи от входной двери дома… — Он достал телефон и стал звонить. — Выключен. Странно.

Они оба посмотрели в сторону дома. Было очень тихо, и тишина эта казалась неестественной и зловещей. Поблизости не было соседей, и машины не проезжали. Не горел даже фонарь у дороги. Сумеречное небо приобретало мрачноватый фиолетовый оттенок, и как будто снова собирался дождь.

Они поднялись по подъездной дорожке, и Эдуард несколько раз позвонил в дверной звонок.

Снова воцарилась тишина. Элиза приложила ухо к двери и прислушалась. Рихтер подошёл к окну и попытался что-то разглядеть через жалюзи. В доме не горел свет, и разобрать что-либо было невозможно.

— Может быть, дверь выбить?

Эдуард уставился на неё, и кажется, она вновь его удивила своим предложением.

— Нет. Сработает охранная система, приедет полиция… зачем это надо?

— Откуда ты знаешь, может быть, она и правда здесь нужна… — пробормотала девушка.

— Мерцалов! — неожиданно громко крикнул Рихтер и стукнул в стекло. — Если ты там, то подай хотя бы знак, что всё хорошо, и мы уйдём!

Оба замерли, прислушиваясь. Неожиданно Элизе показалось, что в окне, за жалюзи, как будто бы что-то мелькнуло. Словно кто-то едва-едва коснулся их и отодвинул, чтобы выглянуть наружу. Она не была уверена. Она просто чувствовала, что он в доме.

Элиза подошла к Рихтеру и тихо произнесла:

— Он внутри… я уверена. Но он нам не откроет.

Мужчина ничего не сказал и кивнул немного в сторону. Они обошли дом с другой стороны, и на заднем дворе Элиза увидела лестницу, ведущую в подвал.

— Там нет сигнализации.

— Но она наверняка заперта.

— Там такой замок, что его легко выломать чем-то тяжёлым. Я знаю, потому что Маша как-то жаловалась на эту дверь, что её нужно заменить, потому что она ненадёжная и через неё грабитель или ещё кто-то легко сможет попасть в дом. Она тогда жила здесь вместе с сыном и говорила, что это небезопасно. А Юра просто взял и придвинул к ней изнутри старый рояль.

— А что в подвале?

— Ничего. Всякий хлам его… если сломать замок и навалиться посильнее, мы, может, сможем сдвинуть рояль и войти внутрь.

Уже практически стемнело. Элиза чувствовала себя преступницей, когда следом за Рихтером спустилась по ступенькам, наблюдая, как тот ковыряется в замке какой-то железякой из багажника машины. Вообще всё это казалось чем-то невозможным и ненастоящим. Не из реальной жизни. Скорее, как сцена из какого-то фильма. Хотелось бы, чтобы не фильма ужасов…

Она сама себя не узнавала. Стоит здесь, пытаясь вломиться в чужой дом, и не чувствует ни капли страха! Как будто бы вот именно чего-то такого в её жизни и не хватало всё это время. С ней никогда не происходило ничего интересного, и по правде сказать, Элиза вообще не подозревала, что может быть способной на такие поступки! Наверное, безумие последних нескольких дней что-то перевернуло в её голове.

Наконец раздался лёгкий хруст и треск. Замок действительно поддался. Подойдя ближе, Элиза поняла, что дверь была хоть и металлическая, но совсем тонкая на вид, а ручка — и так слегка погнутая — уже валялась на полу. Эдуард слегка толкнул створку плечом и подал ей сигнал помочь. Она навалились на дверь, и еле-еле, но та начала поддаваться, приоткрываясь внутрь. Девушка услышала скрип сдвигаемого рояля, и неожиданно ей совсем не захотелось попадать внутрь. Ведь если Мерцалов не открывает, значит, не хочет, чтобы она заходили внутрь. Значит, у этого тоже есть какие-то причины. Может быть, он закрылся в доме, чтобы обезопасить окружающих. Может быть, его болезнь превращает его в опасного монстра, и он выскочит на них с топором, чтобы порубить на мелкие кусочки. Какого чёрта они сейчас делают?

Когда щель стала достаточной, чтобы в неё пройти, Рихтер заявил:

— Полезай, ты меньше.

— Это сомнительный комплимент. Я не уверена… — Она недоверчиво посмотрела на тёмную щель. — Я немного не люблю подвалы.

— Ну что ж. Поехали тогда по домам. — Эдуард сделал шаг в сторону, словно специально.

— Нет, подожди! Мы сломали дверь. Глупо теперь уходить. — И сжав кулаки и зубы (как будто бы так было менее страшно), Элиза стала пролезать в подвал.

Глава 19

В подвале было темно и тихо. Элиза не сразу догадалась достать телефон и включить фонарик и чуть снова не упала, задев ногой какой-то предмет впереди. Луч света осветил помещение. Во всю стену стояли деревянные стеллажи, на которых хранился, очевидно, всякий хлам, который хозяин не хотел держать в доме, но и выбросить рука не поднималась. Элиза огляделась. К двери действительно было придвинуто старое, поцарапанное пианино. Она услышала голос Рихтера:

— Ну что там?

— Ничего пока. Пролезай.

Раздался характерный шорох и слегка недовольный возглас:

— Может, попробуешь подняться наверх и открыть мне входную дверь?

— Зачем?

— Если кто-то пройдёт мимо и заметит открытую дверь в подвал, у нас будут неприятности.

— Это была твоя идея! — разозлилась Элиза. — Если тебе страшно сюда лезть, то так и скажи!

— Я здесь не пролезу.

Элиза не стала даже отвечать на это наглое заявление. Рихтер просто решил умыть руки… и в случае чего в незаконном проникновении обвинят её. Вот же дура.

— Я буду на крыльце.

Элиза посветила фонариком в поисках лестницы, ведущей наверх, и найдя её, направилась к деревянным ступенькам. Ей пришлось опираться на перила из-за ноги, и подъём дался нелегко. Очутившись наверху, девушка дёрнула ручку двери подвала и…разочарованно вздохнула. Та была заперта снаружи. Что и следовало ожидать…

— Здесь закрыто! — крикнула она.

Неожиданно в коридоре раздались шаги. Сердце Элизы подпрыгнуло от страха. Она поняла, что физически уже не успеет спуститься и спрятаться…

«Значит, я была права».

Дверь подвала распахнулась. В проёме стоял Мерцалов. Он был одет в пижаму, на лице небритость, а на щеке как будто бы след от подушки. Значит, он спал… всё это время?

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, но как будто бы и не удивился.

— Мы звонили. И стучали в дверь. Много раз. Писали тебе сообщения. Ты ничего не отвечал! И у нас не было другого выхода! Мы решили, что что-то случилось.

Юра развернулся и пошёл вперёд по коридору. Элизе ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Во всех комнатах было темно, задёрнуты занавески и закрыты жалюзи. В спальне была разобрана кровать, на тумбочке Элиза увидела блистеры от таблеток.

— Что ты принимаешь? Лекарства?

— Снотворное. — Мерцалов сел на кровать. Он действительно выглядел сонным. И снова попытался забраться под одеяло, но Элиза не дала ему, аккуратно отодвинув то в сторону.

Она вспомнила, что обещала открыть входную дверь Рихтеру, но решила не торопиться. Пусть помучается неизвестностью.

— У тебя ведь завтра концерт! Ты помнишь? Нельзя спать!

Он ничего не ответил. Кажется, её слова совсем его не задели.

— Послушай, я понимаю. — Она присела на кровать с ним рядом. — И ты понимаешь. Тебе сейчас плохо… но это просто болезнь в тебе говорит. Нужно поехать в больницу, принимать лекарства. И станет легче. Ты ведь и сам всё знаешь. Нужно помочь себе.

— Позаботься о себе, Лиза. Тебе помощь нужна не меньше, чем мне. — Он потянулся за блистером с таблетками, но Элиза его опередила.

— Слушай, я тебя не оставлю. Ты помог мне, ты поддержал меня, когда мне нужна была поддержка! Ты оказался рядом. Ты спас меня.

— Я ничего не сделал. Это была жалкая попытка. Знаешь, бывает, что начинаешь делать что-то хорошее, а выходит какая-то чушь. Вот и с тобой так же получилось.

— Ты позаботился обо мне.

— Ты пыталась покончить с собой. Там. На крыше, — перебил её Юра.

Элиза вздрогнула и замолкла. Мерцалов медленно закрыл и открыл глаза. Его речь была чуть замедлена, и казалось, что она смотрит запись видео.

— Ты не помнишь? Или делаешь вид, что не помнишь… ты хотела спрыгнуть. Ты потащила меня туда, чтобы сделать это. Я сказал, что смотровая площадка — моё любимое место в городе. И ты сказала мне, что хочешь туда подняться. Что ты этого очень хочешь. И я отвёл тебя туда. И что ты сделала?

Элиза закрыла глаза. Она слышала свой собственный голос. Свой голос тогда… он говорил с ней изнутри. Он был в её голове.

«Нет лучшего момента, чем сейчас…вот здесь… это идеальное место… сейчас так хорошо».

Чёрный асфальт вдалеке. Ветер и дождь бьют в лицо. И город весь как на ладони. Город, который стал для неё тюрьмой, бетонной коробкой. Город возможностей, в которых нет смысла. Где умирающий наркоман понимает в жизни больше, чем она. Ради чего бороться с собой? Лицемерить, убеждая жить других, тогда как сама она не видит в жизни смысла. В своей жизни. Сколько можно притворяться? Смерть не страшна. Но так хочется испытать это новое «у-ух», когда она летела на американских горках. Когда танцевала сегодня. Когда будет лететь с высоты. Как птица. Красиво. Просто красиво поставить точку. Может быть, рая и ада нет, и она встретится где-то там с Дэном.

— Ты хотела броситься вниз, а я тебя удержал. Ты уже занесла ногу… и знаешь, в какой-то момент, в какую-то долю секунды я хотел тебя отпустить. Дать это сделать. — Юра откинулся на подушку. — Но я должен был тебя удержать. Не ради тебя. Ради себя.

— Пожалуйста, позволь мне помочь, — тихо сказала Элиза.

— Знаешь, о чём я подумал? — Мерцалов смотрел перед собой. — Когда ты беден, болен, одинок, безызвестен… у тебя, по крайней мере, остаются надежда и иллюзия, что причина твоих страданий в этом. Что где-то там есть лучшая жизнь. Что существует счастье. А потом ты достигаешь вершины и обнаруживаешь, что там то же самое. Что деньги — это просто деньги. Они кажутся важными, когда их нет. А когда у тебя есть всё, о чём мечтают миллионы… ты чувствуешь себя самым несчастным человеком в мире. И у тебя больше нет иллюзии. Нет надежды. Ты наконец-то понимаешь всю глупость своего положения. Всю несуразность.

— Тогда… если у тебя нет поводов жить для себя, живи для других. Кто любит тебя.

— Знаешь, я ведь давно уже не пытаюсь себя убить. Знаешь, почему? Потому что я уже умер. Я давно мёртв. Мёртв изнутри. Ничего нет… ни любви, ни страдания… я не страдаю, Лиза. Я просто ничего не чувствую. Мне безразличны люди. Я говорю, что жизнь прекрасна… и наверное, так и есть. Я действительно думаю, что она прекрасна. Просто меня в ней нет. Я пытался убедить себя в обратном. Я старался. Но всё всегда заканчивается одинаково. Мне надоело притворяться.

Элиза положила руку ему на плечо. Сколько раз она слышала похожие слова? От тех, кто приходил к ней. Зачем? Чтобы она их разубедила. Чтобы сказала: «Счастье есть, эти муки закончатся, всё будет хорошо, это просто депрессия, это не вы».

— Я лгал тебе. — Его лицо изменило своё выражение. На нём вдруг появилась злость.

— Что?

— Я лгал тебе с самого начала. Обо всём. О нашей встрече. Она была неслучайна. Всё было неслучайно. Я знал о тебе ещё до того момента, как мы встретились. Ты была нужна мне, потому что я чувствовал вину!

— Какую вину? — Она растерялась.

— Элиза, человеком, который сбил твоего жениха ночью несколько лет назад, был я.

Элиза встала с кровати и отошла в сторону. Она молчала. Её молчание подействовало на Юру ещё сильнее. Он встал, потом снова сел, встал, а затем подошёл к ней, встал напротив и произнёс, чётко выговаривая каждое слово:

— Я это сделал. Я! Я был тем уродом, который сбил его на перекрёстке и уехал! Я был обдолбан тогда…возвращался с вечеринки. Я сел за руль, и мне было плевать на всё! Я так плохо соображал, что не понял даже, что произошло! Я думал, что переехал собаку…

Элиза отшатнулась от него. На лице девушки застыло выражение растерянности и недоумения. Она просто смотрела. Смотрела на Мерцалова и как будто бы не понимала, о чём он сейчас говорит.

— Я узнал только утром, из новостей. Я должен был пойти в полицию, но не пошёл. Не пошёл, потому что решил: парень всё равно мёртв, а если меня посадят в тюрьму, то пострадает моя семья. Я не знал, что это за парень, и боялся начать выяснять это. Боялся навести на свой след. Я решил забыть об этом, начать всё с нуля! А потом я узнал о тебе. От Эда… и мне показалось, мол, вот он шанс всё исправить! Искупить вину! У этой девушки тоже погиб любимый человек. А я помогу ей. Я не знал, как именно. Я не знал, что это ты и была! Что твоего жениха я сбил той ночью! Я понял это только тогда, когда мы начали общаться с тобой. Бывает ли такое совпадение? Я думал, что смогу искупить вину, но что я на самом деле могу? Купить тебе платье? Покатать на карусели? Дать денег? Ты несчастна. А кто я? Я просто самовлюблённый музыкант с биполярным расстройством и останусь таким всегда! Ничего не могу сделать…всё время хочу казаться лучше и интереснее… и талантливее. Но я по уши в дерьме! Я только порчу жизнь всем вокруг. Давай, скажи что-нибудь! Скажи, что ты меня ненавидишь!

Элиза проглатывала каждое его слово, и оно застревало в ней как непрожёванный кусок пищи, который давит на пищевод. Она так долго пыталась понять, что свело их вместе…почему она?

Элиза развернулась и вышла из спальни, чтобы в коридоре буквально врезаться в Эдуарда Рихтера.

Два друга… два школьных товарища.

— Ты мерзавец и подлый человек. У него хотя бы есть оправдание — его болезнь. А ты просто дерьмо. — Она могла бы прокричать это ему в лицо, но вместо этого только прошептала эти злые слова. Но что такое слова? Просто сотрясение воздуха.

— Элиза, ты с ума сошла? — изумлённо произнёс мужчина.

— Здесь все сошли с ума.

— Подожди. Не уходи! Элиза! — Он ухватил её за руку. — Что произошло? Юра там? Он в комнате?

— Да, он в комнате, и он говорит, что мёртв внутри. Какая банальность.

— Пожалуйста, не уходи! Подожди меня в гостиной. Я прошу тебя!

Её удивил этот умоляющий тон. Впрочем, Элиза и не представляла, куда сейчас может уйти. Она отпихнула его и прошла к комнату.

— Что ты ей сказал? Почему она убежала?

— Ничего. Это личное. Я хочу, чтобы вы оба ушли. Я не приглашал гостей.

Эдуард присел на кровать, где лежал Мерцалов.

— Сейчас просто послушай меня и можешь ничего не отвечать. — Эдуард сам отвернулся от него и говорил, смотря на замок пальцев, лежавший на коленях. — Мы это уже проходили. Не в первый раз. Сейчас важно только одно: у тебя завтра концерт. Ты, конечно, не мог об этом забыть… и мне кажется, что это твоё состояние… знаешь, это такой саботаж. Против кого только?

Юра молчал.

— Если ты не выступишь, будет скандал. А когда твоё состояние придёт в норму — а оно придёт — ты будешь рвать и метать. Ты опозоришься. Артур разорвёт с тобой контракт. Он грозился рассказать всё прессе. Поэтому твоя задача сейчас — думать об этом. Ресурс у тебя есть. Хоть тебе и нравится думать иначе.

Он хотел добавить про Соню и её беременность, но не стал.

Юра повернулся на бок и посмотрел на него.

— Пусть Артур даёт интервью. Я не хочу больше играть. Я решил уйти со сцены.

Эдуард глубоко вздохнул.

— Я знаю, что сейчас тебе плохо. Но давай пока, вот сегодня, ты не будешь так это решать. Давай пока о чём-то попроще. Давай ты встанешь с кровати и сходишь в душ. Потом переоденешься. Потом мы с тобой выйдем из дома. Сядем в мою машину. И я отвезу тебя в студию. Ты можешь там ничего не делать. Просто посидишь.

Юра молчал. Рихтер обратил внимание, что губы друга стали как будто тоньше и светлее. Он зажёг лампу на прикроватной тумбочке. Тот поморщился и закрыл лицо рукой.

— Ты что-нибудь ел?

— Это не твоё дело.

— У тебя нет сил, потому что ты голодаешь. Тебе нужно поесть.

— Убирайся.

Эдуард встал. Он почувствовал прилив ярости.

— Знаешь, я уйду. Но прежде чем я уйду, я хочу прояснить один момент. Что ты сделал Фамусову? Он сказал, что ты угрожал ему. Ты хоть понимаешь, что это за человек и какие могут быть последствия?

Молчание в ответ.

— Он приходил ко мне. И требовал, чтобы я поговорил с тобой. Он обещал и мне устроить неприятности.

Юра медленно развернулся, потом сел на кровати. Провёл рукой по взлохмаченным волосам.

— Что он тебе сказал?

— Я хочу знать, что ты ему сказал. Ты действительно его шантажируешь?

— Ты знаешь, как он с ней обращался. Он избивал её. Манипулировал. Он не оставляет её в покое. Я сказал Антону, что у меня есть доказательства того, что он делал… не только с ней. Что я обнародую эту информацию, и все узнают, какое он на самом деле дерьмо. И это будет такое доказательство, которое сам он уже не сможет опровергнуть.

— Какое ещё доказательство?

Юра посмотрел на него.

— Это аудиозапись с его откровениями… в твоём кабинете. Помнишь, Эд… как ты хотел сам использовать её, чтобы помочь Марии? Ты стал записывать вашу беседу с Антоном на диктофон. Ты хотел предъявить её в суде, когда Маша будет подавать на развод. Ты этого не сделал… ну, наверное, потому, что она тебя отвергла в итоге, да? Но я решил, что эта запись может быть полезной в будущем. Я залез в твой компьютер и скопировал файл. Я выложу это аудио на ютуб в любой момент. И пусть весь этот грёбаный мир услышит великие откровения Антона Фамусова.

Эдуард молчал, потрясённый услышанным. Он не понимал, что сейчас поразило его больше: что Юра способен на такую подлость ради женщины, которая его бросила, или то, что он готов ради этого даже подставить его?

— Ты украл у меня аудиозапись? Ты знаешь, что это преступление?

— Знаю. И ты знаешь, что сам его совершал. Ты записывал ваши сеансы втайне от него. Провоцировал его на самые грязные откровения. Сейчас он вынудил Марию вернуться к нему. Я уверен, что он заставил её порвать со мной.

— Боже. — Эдуард в ужасе закрыл лицо руками. — Ты помешался на ней… Эта женщина свела тебя с ума!

— Он должен оставить её в покое. Но не только её. — Юра смотрел на него тяжёлым взглядом. — Всем, что я имею, я обязан Антону. И каково это жить — зная, что ты обязан такому подонку? Нет, я покончу со всем этим.

— Ты дружил с этим подонком. Или уже забыл об этом?

— Да. И я его уничтожу. А ты… попробуй мне помешать…

***

На улице ветер гнал сухие листья. Юра пытался ухватиться взглядом за один такой листок, как-то удержать его… а потом понял, что он сам как этот сухой лист. Мёртвый и оторванный. Не удержать.

Как жить, если ты умер? И никто об этом не догадывается? Но всё так быстро произошло… Он думал, что если умираешь, то там темнота или рай. Или ад. А там всё то же самое.

Он остановил проезжавшее мимо пустое такси, сел в него и назвал адрес. Таксист странно посмотрел на него.

— Эй, парень, тебе плохо?

Ему плохо? Да, ему плохо, но разве возможно, чтобы мёртвому было плохо?

— Поехали.

Этого не должно было быть с ним. У других так не происходит. Его кто-то обманул. Он должен был исчезнуть, но он остался… он ходит, говорит. Даже играет. А что, если всё так и останется? Навсегда… и он будет жить живым мертвецом.

***

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Швейцар гостиницы «Обелиск» любезно открывает дверь.

Он поднимается на лифте и идёт по коридору. Юра чувствует, как внутри его органы становятся совсем жидкими, отрываются и падают куда-то в область живота.

Вот она… смотровая площадка. Но здесь люди. Немного, человек десять. Он ищет взглядом какое-то свободное место.

Музыка. Теперь он отчётливо слышит её и знает: он пришёл правильно. Он слышал этот звук, похожий на церковный хор, который звал его. Сначала он думал, что это снова лишь в его голове… потом понял: звук шёл с небес. Здесь всё начиналось, здесь же всё и закончится.

«До Сони они не доберутся. Я должен спасти её, пока эта зараза не превратила мою малышку в ходячего мертвеца».

Звук хора становится всё отчётливее. Юра поднимает глаза к потемневшему небу. Вот он — тонкий луч света, который прорезает небосклон. Он опускается всё ниже и ниже. Он сможет потом взобраться по нему наверх.

Одна нога встаёт на каменный постамент. Он опускает глаза. Чёрный асфальт вдалеке манит своей прямотой.

Единственный способ проверить, жив ты или нет, — это умереть второй раз. Он либо умрёт, либо воскреснет. И тогда всё будет иначе. Будет по-другому.

Ему нужно вниз. Чтобы снова быть наверху. Нужно новое тело. Нужно всё обнулить. Он родится заново.

Музыка. Музыка. Музыка. Она везде. Она парит над крышей и облаками. Этот луч — тоже музыка. Он крепкий и твёрдый. Он мог бы даже проткнуть его насквозь.

Люди боятся смерти. А ведь многие не подозревают, что уже давно мертвы. А некоторые так никогда и не рождались.

Глава 20

— Элиза, открой, пожалуйста. — Эдуард постучал в дверь ванной комнаты.

Элиза сидела на краю ванны и держала руку под струёй воды. Она всегда делала так в детстве, когда хотела успокоиться. Услышав стук, девушка выключила воду, вытерла руки и отперла дверь. Ещё не хватало, чтобы Рихтер напридумывал себе чёрт знает что.

— Не надо закрываться, — сухо произнёс Эдуард.

Они прошли в гостиную и сели на диван. Элиза удивлялась собственному спокойствию. Но может быть, это просто шок? Или неужели признание Кости разрушило весь её мир до основания, и заявление Мерцалова уже не могло ни на что повлиять? Хотя, кажется, ещё немного — и она просто сойдёт с ума. Вот так вот — очень тихо и спокойно.

— Что он сказал тебе?

— Он сказал, что это он сбил Дэна три года назад. И уехал. — Элиза повернулась к нему. — Ты рассказал ему про меня? Вся наша встреча была подстроена. Это подло.

На лице Эдуарда отразилось искреннее изумление. Он выслушал всё, что она сказала, и наконец произнёс:

— Элиза. Во-первых, я никогда в жизни не обсуждал тебя с Юрой и ничего о тебе не рассказывал. Никогда. Я вообще понятия не имел об обстоятельствах смерти твоего жениха. Да и откуда мне их знать? Во-вторых… это невозможно. Юра сбил Дэна? Он бы мне о таком рассказал. Это бред. Когда это произошло?

Элиза назвала год и месяц.

— Он в это время был за границей. Несколько месяцев в другой стране. Они с Марией тогда ездили в Испанию. У него была стойкая ремиссия. И даже если допустить, что такое совпадение возможно… Его в тот месяц просто не было в стране! Так что он никак не мог сбить Дэна. Это невозможно.

— Но зачем ему придумывать такое?! — взволнованно воскликнула Элиза, испытывая вместе с тем радость. Теперь Эдуард выглядел встревоженным и серьёзным.

— Если только он действительно не верит в то, что сделал это.

Эдуард смотрел на неё, как будто пытался сейчас выстроить в голове какую-то связную линию, которая могла бы выглядеть убедительно и объяснить то, что он сказал только что. Наконец, мужчина произнёс:

— Я должен рассказать тебе кое-что. Вообще-то я должен был сделать это после того, как ты рассказала мне, где вы были той ночью. — Рихтер глубоко вздохнул. — У Юры был синдром КотараСиндром Котара (синдром «ходячего трупа») — это редкое психическое расстройство, при котором человек искренне верит, что он мертв, не существует, разлагается или лишен внутренних органов..

— Синдром Котара? — Элиза опешила. — Но это… это же почти невероятно!

— Десять лет назад он пытался покончить с собой, спрыгнув с крыши гостиницы «Обелиск». Его вовремя сняла с крыши подоспевшая охрана. — Эдуард смотрел в сторону. Его пальцы нервно перебирали плед на диване. — Сначала решили, что он просто хулиган. Потом — что суицидник, и вызвали МЧС и скорую. Потом отец перевёз его к себе в клинику.

— Какой ужас… — прошептала Элиза, моментально вспомнив всё, что произошло тогда, на крыше. — Но почему ему поставили другой диагноз? Ведь это глупо!

— Пойми. Он был на пике популярности. Это бы разрушило его карьеру. Он провёл в клинике два месяца! Это и так пришлось скрывать. Мой отец постарался избавить его самого от травмы, которую он получил бы, узнай о том, что у него та же болезнь, что была у его матери. Это убило бы его быстрее. — Он неожиданно выпрямился. — Я уже видел это тогда. Как всё начиналось. Сейчас то же самое. У него бред. Теперь после твоих слов я убедился в этом. Нужно отвезти его в больницу.

— Он не поедет.

— Ты знаешь, что будет дальше, если это не остановить? — Вид у Эдуарда был странный. Элизе даже показалось, что он и сам немного не в себе. — Он перестал есть. Он перестал пить. Он убьёт себя. Ты это понимаешь? Любые наши слова теперь бесполезны. У него нет связи с реальностью. Слишком поздно…

— Я не понимаю, что ты предлагаешь? — Она испугалась.

— Она не приехала. Мария. Я ведь ей всё объяснил… а она не приехала! — неожиданно со злостью произнёс Эдуард. — А ведь из-за неё он сейчас лежит здесь… ты это знаешь? Она подарила ему надежду. Я просил её этого не делать. Он давно избегал всех привязанностей… Она возродила мечту о нормальной семье. А потом отняла. Сука… всё это ложь. Её красивые слова о любви. Она любила только его блеск. Любила его, пока он мог заботиться о ней. Слабые мы мало кому нужны!

Он направился обратно к двери, на ходу бросив Элизе:

— Идём, я один не справлюсь.

***

Элиза ждала, что Юра будет сопротивляться, когда Эдуард откинул одеяло и задрал пижамную рубашку, чтобы сделать укол. Это продолжалось невыносимо долго, так ей казалось.

Она увидела проступившие под кожей рёбра, и ей стало жутко. Мерцалов каким-то образом умудрился так похудеть за три дня. Она не понимала, как это возможно.

— Что это?

— Небольшой психостимулятор. Взял из аптеки, — коротко ответил мужчина.

Элиза только слышала о том, как это бывает. Но никогда не видела такого в реальности — что человека, живого человека можно стаскивать с постели, заставив повиснуть на тебе, как мешок. Эдуард забросил одну руку друга себе на шею и крикнул Элизе, которая в растерянности стояла, наблюдая это зрелище.

— Ну помоги же мне! Ну!

Вдвоём они дотащили его до ванны. Рихтер включил кран и стал набирать воду, посадив мужчину на краешек ванны.

— Всё. Иди. И застели его постель. А потом посмотри, что можно поесть на кухне. Или знаешь, сделай кофе. Крепкий. Двойное эспрессо.

К счастью, из ванны Юра вышел самостоятельно. Эдуард развернул его, не дав направиться обратно в сторону спальни, и отвёл на кухню, посадив на табурет. По его вполне уверенным движениям Элиза сделала вывод, что всё это для него не впервой. Так водят тяжёлого инвалида или безнадёжно больного. Но она никогда не видела, чтобы человек, который ещё 72 часа назад лазил по лестнице на крышу, смеялся и танцевал… стал вот таким.

А Эдуард… должно быть, он чувствует себя таким мощным и сильным, таким влиятельным. И ему это нравится. Нравится, что Юра от него зависит.

Она ушла в спальню, где, решив не заморачиваться, просто стянула всё постельное белье, свалив кучей в углу.

— Мне нужно вернуться на работу. У меня записан клиент. — Рихтер подошёл к Элизе и отвёл её в сторону. — Я вернусь к пяти часам и привезу помощь. Артуру я позвоню, чтобы они были готовы. Главное — не иди у него на поводу. Не давай ложиться. Пусть делает что-то. Что угодно. Попроси его сыграть что-нибудь. Включи телевизор. Ну что я тебе объясняю… — Он похлопал её по плечу.

Проводив Эдуарда и вернувшись на кухню, она обнаружила Мерцалова сидящим за столом перед телевизором и курящим сигарету. Он успел переодеться, хоть и небрежно, но всё-таки не в пижаму. Увидев её одну, он заметил:

— Тебе не кажется, что во всех фильмах, особенно голливудских, повторяется одна и та же идея? Самое главное — не сдаваться. — Он понизил голос и закатил глаза. — Не смотря ни на что. Борись и выйдешь победителем.

— Чем это плохо?

— Ну, герою предлагают кучу препятствий, он сначала хочет сломаться, но потом берёт себя в руки, преодолевает страх и вуаля! Выходит победителем. На этом фильм заканчивается. В жизни всё не так.

Он потушил сигарету, подошёл к холодильнику, достал оттуда начатую бутылку вина, вытащил пробку и отхлебнул. Элиза напрягалась.

— Тебе не нужно пить. Эдуард дал тебе лекарства.

— Он прямо мой ангел-хранитель. — Юра усмехнулся. — Знаешь, если бы я не был известным музыкантом и другие не зарабатывали на мне тысячи долларов, никто бы не стал со мной возиться. Мне прощают то, что не прощают другим. И это мерзко. Думаешь, кто-то бросался лечить мою мать? Нет. Господи, да что там говорить?! Я в детстве сам мечтал, чтобы она сдохла!

Элиза села с ним рядом. Она должна была спросить:

— Скажи… Ты действительно… насчёт Дэна?

Он посмотрел на неё.

— Что ты почувствовала, когда я это сказал? Злость? Удивление? Тебе ведь стало лучше. Ты нашла виновного и перестала направлять свой гнев против себя самой. Я это сделал… или не я… кто знает? Ездил ли я пьяным за рулём? Да, много раз. Я подвергал опасности жизни близких. Есть ещё много чего, о чём никто не знает. Даже Эд не знает. — Он ухмыльнулся. — Я был в Индии, общался с буддистами, медитировал, практиковал воздержание, голодал. Всё это имело эффект какое-то время. Но я не изменился.

Ей стало не по себе. Элиза вглядывалась в бледное лицо, и странный, хаотичный блеск в глазах Мерцалова настораживал. Его не было раньше. Она бы не придала значения этим рассуждениям, если бы… если бы… если бы не знала, не видела своими глазами ту перемену, которая произошла за какой-то час. И честно говоря, Юра, лежавший в кровати и отвергающий весь мир, не вызывал у неё такой тревоги.

Элиза вышла в другое помещение и набрала номер Рихтера. Не получив ответа, написала сообщение:

«Ему лучше. Но он странный. Что-то не так».

Эдуард солгал. Никакого записанного на приём клиента не было. Ему не нужно было спешить на работу. Он вообще никуда не уезжал.

Сообщение от Элизы мужчина прочитал, сидя в кафе, буквально в паре километров от дома Мерцалова. Он смотрел на мерцающий экран телефона, пока буквы не начали расплываться перед глазами.

Он уехал, потому что он трус. Потому что вот это и есть вся правда о нём. Он трус. Всегда им был.

Мужчина уже в который раз достал из кармана смятую бумажку — написанную на французском языке инструкцию-описание к Ф401. Он читал её и раньше.

«Среди побочных эффектов «Иминистрина» в крайне редких случаях (преимущественно при биполярном и шизоаффективном расстройстве) отмечаются: тремор, нервозность, двигательное беспокойство, нарушения сна, сильный страх, спутанность сознания, галлюцинаторно-бредовая симптоматика. Необходим тщательный подбор дозировки лечащим врачом».

Эдуард отложил телефон. Он чувствовал спазм в животе. Руки стали влажными и холодными. Подошедшая к нему официантка посмотрела на него с подозрением.

«Ты бросил её там. С ним. Это подло. Чего ты боишься? Попасть под горячую руку»?

Мужчина заказал себе ещё виски.

Он рассказал Элизе о том, что у Юры был синдром Котара. Но не рассказал, чем эта история закончилась в тот раз. За что тот не может простить его. До сих пор.

Его сняли с крыши как раз в тот момент, когда он увидел слепящий яркий свет в небе. Темнота туч раздвинулась, и ангельский хор зазвучал совсем близко, а на сердце стало так хорошо, так спокойно и ясно, что Юра знал наверняка — вот оно, счастье. Его счастье. В перерождении. Он вдруг отчётливо увидел себя совсем маленьким ребёнком, бегущим по зелёной лужайке, и вот точно такой же солнечный луч опускается с неба на землю и окутывает его светом, и этот свет и есть музыка. И всё, что происходит потом, всё это — музыка. У всякого предмета есть звучание, есть своя мелодия. Просто его дар — слышать её.

Он пытался объяснить оцепившим его людям, что они ошибаются, что он спасает себя, но его не слушали и повели. Хор голосов стих, небо потемнело. Короткий миг счастья и подлинной жизни растворился, оставив внутри вновь неживую пустоту. Тебя тянутся спасать, но на самом деле до тебя никому нет дела.

Его отвели в пустую белую комнату и спрашивали о чём-то, он отвечал, а они писали. Юра знал наверняка, что они думают.

— Вы хотели покончить с собой?

— Я не самоубийца. Как раз наоборот. Я очень хочу снова жить. — Он сказал правду.

Его закрыли в другой комнате и сделали укол. Ему казалось, что это должно быть снотворное, но он не уснул. Вместо этого его начала колотить мелкая дрожь, и в голове появилось такое ощущение, что её набили ватой. Он вспомнил, что случилось с его мозгом, и подумал, что вот поэтому лекарства и не действуют. Скоро они узнают правду.

А потом его снова куда-то повезли и ещё делали уколы. От них он совсем перестал думать и просто смотрел в потолок, чтобы не смотреть на людей вокруг. У него не было сил что-то доказывать и объяснять. Появился Евгений Рихтер. Юра хотел сказать ему что-то, но с ужасом понял, что его действительно больше не слышат. Пропала не просто музыка, пропал звук. Он пробовал закричать, но услышал свой собственный крик изнутри, как если бы тот доносился через толстое стекло.

Он видел, как руки его зачем-то привязывают к кровати двое мужчин в белом, а потом везут по коридору. Санитары смеются и говорят что-то. Один из них корчит ему рожи. Он видел всё это одновременно и изнутри, и как будто со стороны. А потом его вдруг начинает приподнимать выше, засасывать куда-то в потолок, и он видит себя в конце длинного пустого коридора.

Может быть, это смерть?

Он делает шаг (хотя это невозможно, ведь его тело осталось в палате), но всё же он делает шаг вперёд, и стены вдруг начинают сжиматься. Они сжимаются всё больше с каждым его шагом, пока проход не становится таким узким, что по нему больше не двинуться. Сейчас его раздавит. Он кричит от боли, и снова наступает темнота.

Потом что-то ослепляет глаза, и на секунду он видит склонённое над ним лицо доктора Рихтера. В руках мужчины маленький фонарик, и он светит им ему в глаза.

«Я ещё здесь! Заберите меня, пожалуйста. Я этого не вынесу…»

— Увеличьте дозу на сто миллиграмм… — Голос доносится сверху, ещё мгновение — и Юра снова летит в темноту.

Лес. Длинные чёрные стволы деревьев окутаны белым туманом. Он слышит грохот, поднимает голову и в ужасе видит, что откуда-то сверху, с неба, на него опускается гигантская нога.

Великан!

Он бежит прочь, летит сквозь туман, а деревья вокруг падают, смятые, как сухая соломинка. Над головой повисает тень, Юра останавливается, смотрит вверх, и тень накрывает его, но это не тень вовсе…

Он чувствует, как хрустят раздавленные кости, как лопается череп и вытекают внутренности. Он умирает снова, но сознание его живо и ясно, и смерть оказывается очередным миражом.

Смерть приходит к нему в разных самых страшных обличиях, спрятанная в закоулках детских кошмаров. Это и есть ад — умирать снова и снова, переживая предсмертные муки, но возвращаться, как герой компьютерной игры.

Его давило, разрывало на части, взрывало, и пытка эта не прекращалась. Наконец он стал маленьким, размером с младенца, и мать — его мать — несла его на руках. А потом, остановившись внезапно, положила на землю, в какую-то ямку, и было так холодно и одиноко… и он кричал, цеплялся за воротник её блузки и умолял не бросать его. А она ушла, ушла навсегда, и он продолжал лежать так на сырой и холодной земле, зная, что вот теперь он вернулся к началу, к началу всего, и эта смерть будет последней.

Он умер.

Мужчина открыл глаза и увидел, что лежит в больничной палате. Вокруг него санитары, и это означало только то, что он выбрался. Он выбрался из собственной могилы.

«Они пытаются закопать меня обратно. Снова!»

Он резко сел и увидел его. Эдуард стоял за дверью и смотрел на него сквозь маленькое окошко.

«Помоги мне. Помоги!»

Он не вынесет проходить через всё это снова. Эдуард отворачивается и уходит.

— Готовьте процедурную!

Его везут по коридору, и Юра понимает, что это конец. Сейчас, вот прямо сейчас всё закончится. Он снова слышит этот звук — хор ангелов. Неужели вторая попытка?

Левая рука чувствует укол. Его перекладывают на кушетку, в воздухе ощущается странный запах гари. Один из санитаров держит его голову, пальцы у него холодные и грубые, они больно сжимают подбородок. Другой открывает ему рот и вставляет туда что-то мягкое, упругое и пахнущее резиной. И он заплакал, потому что всё понял.

«За что? За что?»

— Давайте на двести двадцать.

— Аккуратнее… не поджарь ему мозги…

— Он уверяет, что умер… Слышишь, Франкенштейн! — Перед глазами возникло ухмыляющееся лицо санитара. — Сейчас тебя оживим.

К вискам прикоснулось что-то одновременно твёрдое и очень мягкое. Потом была боль. Адская, нечеловеческая.

А потом его стёрли.

***

Не дождавшись ответа от Рихтера, Элиза сделала то, что должно было наверняка помочь успокоить нервы. Она направилась к бару, который заприметила в гостиной ещё раньше, и налила себе сразу ощутимую порцию коньяка.

Мерцалов прошёл в комнату и сел за рояль. Часы показывали 13:45.

— Сыграй что-нибудь… сыграй то, что сегодня-завтра в программе, — попросила она.

Он молчал и сосредоточенно сидел, закрыв глаза. На мгновение Элизе показалось, что он как будто бы начал засыпать, но потом мужчина осторожно коснулся клавиш. Первый звук был высоким и чистым, потом к нему прибавился ещё один — громкий и низкий. Юра словно проверял клавиши и себя за одно. Наконец он заиграл, и Элиза, довольная, переместилась на диван, держа в руке бокал.

Мерцалов играл что-то лирическое, и под эти звуки хотелось представлять себя качающейся где-то на карибских волнах, на яхте, вдалеке от людской суеты. Просто наслаждаться покоем, отпустив все прошлые тревоги и страхи. Просто расслабиться.

Коньяк помогал в этом. Элиза сделала ещё один большой глоток, откинулась на мягкую спинку дивана и закрыла глаза. Она не собиралась засыпать, просто на секундочку отключилась, убаюканная спокойной мелодией фортепиано.

Когда она вновь открыла глаза, то полулежала на диване. Пустой стакан из-под коньяка безвольно повис в расслабленной ладони. Девушка выпрямилась и огляделась. Гостиная была пуста. Элиза поискала глазами часы, потом сунула руку в карман за телефоном.

«Да быть этого не может».

15:40. Потрясенная, она некоторое время просто таращилась на экран, потом посмотрела, нет ли сообщений от Рихтера, и, не обнаружив ни одного, совсем растерялась. Раскат грома за окном заставил испуганно подскочить. Элиза поняла, что её разбудило. На улице была гроза.

Это было странно, что Эдуард так ничего ей не ответил, более того… до сих пор не приехал. Элиза громко позвала Юру по имени и, не получив ответа, прислушалась. В доме было тихо — только слышно, как капли дождя стучат по окнам. Как же это она могла уснуть и проспать целых два часа?! И упустить его!

Элиза понюхала пустой стакан и поставила его на стол. Может, что-то было в коньяке? Да нет, ничего не было в коньяке, кроме коньяка… Она просто выпила, расслабилась и заснула.

В доме было темно и потому мрачно. Элиза включила верхний свет, прошлась по комнате, поискала Мерцалова на кухне, вышла в коридор. Ей стало не по себе. Очередной раскат грома заставил почувствовать себя беспомощной героиней ужастика, на которую вот-вот откуда-то из-за угла должен выскочить маньяк с ножом. Элиза снова громко позвала Юру, но в ответ услышала только шум дождя. Чуть дрожащими руками она достала телефон и набрала номер Мерцалова, чтобы через мгновение… услышать мелодию звонка совсем рядом. Звук был слышен отчётливо и доносился как будто бы из ванной комнаты, впереди, в конце коридора. Элиза почувствовала, как становятся ватными ноги от страха. Она сбросила вызов и медленно двинулась вперёд.

«Господи боже. Господи боже. Пусть там не будет… ничего плохого. Пусть его там не будет».

У самой двери она застыла и подняла руку, чтобы несколько раз постучать. Долго смотрела на ручку, которую не решалась повернуть. Перед глазами уже развернулась картина… такая страшная, что, если она подумает о ней ещё хотя бы секунду…

Элиза глубоко вздохнула, резко дёрнула дверь ванной комнаты, включив свет.

Зажмурилась на мгновение, потом открыла глаза…

В помещении было пусто. Только на краю раковины лежал забытый владельцем айфон.

— Господи… — прошептала Элиза, взяла телефон и тут же с грохотом уронила в раковину, услышав звонок в дверь.

«Так и заикой недолго стать».

Открыв дверь, девушка с облегчением выдохнула.

— Где ты был? Почему так долго? — Она набросилась на Эдуарда.

Мокрый от дождя мужчина стоял, держась за дверной косяк. Пару секунд ей понадобилось, чтобы понять, а потом воскликнуть с возмущением:

— Ты что, пьян?! Ты с ума сошёл?

— Элиза. — Он вошёл в дом, практически протаранив её, и остановился у стены. Густые волосы намокли от воды и плотной шапкой облепили голову. — Ты… всё нормально?

— Да…

— Где Юра?

— Я не знаю.

— Не знаешь? Ладно, нам надо поговорить… У него есть кое-что, что мне нужно забрать, и…

Дальше всё произошло так быстро, что никто ничего не успел понять и сообразить. Мерцалов появился словно из ниоткуда. Элиза увидела только мужскую фигуру, несущуюся на них по коридору, чтобы через мгновение сбить с ног Эдуарда. Она закричала от ужаса.

***

Приёмное отделение центральной психиатрической клиники. Сюда час назад перевезли Мерцалова из городской больницы. Эдуард сидел в коридоре, нервно постукивая ногой по идеально вымытому кафельному полу, и грыз ногти. Он ждал. Из палаты вышла медсестра:

— Вы можете зайти, Эдуард Евгеньевич. Но он не реагирует на окружающих.

Эдуард вошёл в палату. Юра лежал на кровати. Внутри что-то сжалось, когда он увидел широкие кожаные ремни с двух сторон кровати, обхватывающие запястья друга, как браслеты.

«Папа, зачем это? Зачем его связали? Он же не агрессивен!»

«Он может нанести себе повреждения».

— Юр, ты меня слышишь? — Он присел рядом на кровать и накрыл его руку своей. Он поразился, какой холодной она была.

Друг повергнул голову и посмотрел в его сторону, но взгляд его прошёл как будто бы сквозь. Словно он не видел Эдуарда, а смотрел куда-то за его спину.

«Острое психотическое состояние с нигилистическим бредом. Синдром Котара. Галлюцинации. Продуктивному контакту недоступен». — В ушах звучали слова отца, когда тот заполнял медицинскую карту, оформляя Юру к ним в отделение. Всё это просто набор медицинских терминов, которые Рихтер ненавидел сейчас больше всего.

«Почему он в таком состоянии?! Он же похож на овоща!»

«Ему дают галоперидол. Пока он в бреду, любое дальнейшее лечение бессмысленно».

Эдуард смотрел на знакомое до боли лицо, на котором застыло отсутствующее выражение. В левом уголке губ собралась и стекала тоненькая струйка слюны.

— Помнишь, как мы познакомились, а? — Эдуард почувствовал, как губы его неестественно кривятся от фальшивой улыбки, через которую он пытается подавить рыдания. — Помнишь? Я знаю, ты надеялся, что папа сможет её вылечить. Твою маму. — Эдуард протянул руку и коснулся его щеки. — Но у неё была запущенная болезнь. Но не волнуйся. Тебе он поможет. Я обещаю, всё будет хорошо.

Лицо Юры неподвижно, оно напоминает восковую маску. Щёки впали, черты заострились. Но Эдуард видит, как движутся зрачки глаз, будто бы что-то рассматривают. Значит, он видит. И слышит.

Часы тянутся невыносимо медленно. Отец ходит по кабинету, хмурый. Эдуард случайно слышит его разговор с коллегой, другим врачом-психиатром:

— Брось, Женя. У парня шизофрения!.. Хватит цепляться за пустые надежды, ты же врач. Ты видишь это каждый день!

— Эти ярлыки, которые мы вешаем на них, как попало, уродуют жизни! — Он хлопает ладонью по столу. — Мы ещё поборемся. Поборемся! Повысим дозу нейролептиков!

Эдуард видит, как в глазах отца решимость сменяется отчаянием. С каждым часом физиологические показатели Юры ухудшаются. Снимки МРТ показывают очаги активности в головном мозге, которые указывают на то, что он переживает тяжёлые и сильные галлюцинации.

— Папа, что делать? Что делать?! — Эдуард не может принять его беспомощности.

Отец выглядит уставшим и измученным.

— Хуже всего то, что он не приходит в себя. Я боюсь думать о худшем варианте развития событий.

В пятницу вечером им позвонили из больницы домой. У Юры поднялась температура, и началась лихорадка. Не приходя в себя, он метался по кровати, замирал в неестественных позах, кричал и бредил. Отец срочно приехал в больницу. Эдуард никогда не видел его таким… потрясённым, испуганным, бессильным.

— У него начинается фебрильная кататонияФебрильная кататония — это тяжелое, опасное для жизни острое состояние, которое сочетает кататонические расстройства (ступор или возбуждение), высокую лихорадку (39–40 °C и выше) и грубое помрачение сознания..

Фебрильная кататония? Страшный термин, за которым скрывались 80% летальных исходов среди всех больных психиатрических клиник прошлого века. О нём Эдуард знал лишь по учебникам. Фебрильная кататония или смертельная кататония неизбежно приводила к скорой смерти от отёка мозга, сердечной и лёгочной недостаточности.

— Папа… нет. Мы не можем. Ты сам говорил, что это только для самых крайних случаев…

— Это именно такой случай!

Мимо Эдуарда в палату Юры забежали двое санитаров. Он хотел зайти, но отец вытолкал его в коридор. Сквозь маленькое окошко молодой человек наблюдал, как двое санитаров удерживают извивающегося в судорогах на кровати мужчину. В какой-то очень короткий момент он увидел его лицо. Юра смотрел прямо на него, вернее туда, где он стоял за дверью. Натянутое, как струна, тело застыло на кровати, словно зачарованное, но в этот миг Эдуард готов был поклясться… тот видел, видел его. За дверью. А потом Юра издал жуткий, нечеловеческий вопль, от которого кровь застыла в жилах, и Эдуард в ужасе отшатнулся от двери и закрыл уши руками.

Мальчишка с длинными, почти до плеч, волосами сидит на ступеньках лестницы, ведущей в спортивный зал. Поношенная одежда, джинсы-клёш, засаленные на концах, волочатся по земле, словно ему не по размеру. Худой, весь какой-то не то что высокий, а длинный. Особенно пальцы на руках. Он то ли пишет, то ли рисует что-то в тетради.

Эдуард месяц как перешёл в новую школу, но этого мальчика, своего одноклассника, сегодня увидел на перемене впервые.

— Это Юрка Мерцалов, — объяснил ему сосед по парте. — Он нечасто ходит в школу. У него мать сумасшедшая. Они живут в коммунальной квартире, в пятиэтажном доме у станции. Впятером в одной комнате.

Парень поднял глаза и враждебно посмотрел прямо на него в упор. Он заметил, что его разглядывали, и ему явно это не понравилось.

Эдуард отвернулся в смущении. Он чувствовал смесь отвращения и любопытства.

***

— Слышь, вафля очкастая! Ты знаешь, что для прохода по этой дороге нужно специальное разрешение?

Эдуард стоял у стены, к которой его оттеснили два здоровых парня-старшеклассника. На заднем дворе школы, как назло, нет ни одного человека. Некого позвать на помощь.

— К-какое разрешение?

— Хочешь ходить по моим улицам — плати деньги! — Один из парней смеялся и делал вид, что хочет кинуться на него. Эдуард в ужасе закрыл лицо руками и услышал громкий смех.

— Ну ты и трусливая вафля.

Эдик не понимал, чего они хотели от него. Он понимал только то, что сейчас его, может быть, будут бить. И будет больно. Он сжал зубы и зажмурил сильнее глаза. В это время послышался странный глухой удар и лёгкий вскрик. Он открыл глаза. Один из старшеклассников потёр плечо. Они посмотрели куда-то в сторону. Повернув голову, он увидел неподалёку того самого мальчишку с длинными волосами, который стоял, держа в руках кусок здорового кирпича.

— А ну валите отсюда, гандоны! — орал он, замахиваясь.

— Эй, Юрка, вчера твою мать в моём подъезде пялил какой-то бомжара. И ей это нравилось. Что скажешь, а? Пидор.

Кусок кирпича полетел в их сторону и едва не попал в голову одному из них.

— Его тоже бомжи пялят. Он с ними живёт. Чё, по нему не видно?

— Уроды, уроды! Сдохните! Вы сдохните! — с ненавистью заорал парень и, нагибаясь, поднял с земли камень.

— Слышь, пошли. — Один из старшеклассников с опаской посмотрел в сторону подростка и дёрнул друга за рукав. — Он же чокнутый. С него станется башку проломить.

Очередной камень полетел в их сторону.

— Псих ненормальный! — Парни как-то странно бросили взгляд в его сторону, а потом просто развернулись и ушли.

Эдуард всё ещё стоял у стены, не веря, что опасность миновала. Он повернулся к своему спасителю.

— Спасибо…

Он сделал несколько шагов вперёд, навстречу. Мальчик стоял, сунув руки в карманы джинсов. Он как будто выжидал чего-то.

— Тебя же Юра зовут, да? — уже увереннее произнёс Эдуард. Он хотел протянуть ему руку, но не решался, потому что ему казалось, тот может и в него что-нибудь бросить. — Круто ты их.

— Не позволяй им себя доставать. Один раз позволишь, они от тебя не отстанут. Гандоны, — припечатывает он. — Ты ведь новенький, да?

Эдик кивнул. Юра поднял с земли свой валяющийся старый рюкзак и надел, стряхнув с него пыль. Несмотря на странный внешний вид, он выглядел уверенно и заносчиво.

— Я не знаю, чего они ко мне привязались.

Мерцалов шагал впереди, и он шёл за ним следом. Не столько потому, что хочет продолжить общение, сколько потому, что не хочет оставаться один.

— А я тебя в школе один раз видел. Ты там редко бываешь.

— Есть дела поважнее. — Парень произносит это с оттенком небрежности и, к изумлению Эдуарда, достаёт из кармана пачку настоящих сигарет, берёт одну и протягивает ему. — Будешь?

— Это твои?!

— Нет, отца. Но он перебьётся.

На лице мальчишки насмешка и любопытство. Подумав немного, Эдуард взял сигарету, но не закурил, а просто рассматривал со всех сторон. Он решил, что это дружеский жест, и что-то подсказывало ему, что с Юрой Мерцаловым лучше дружить.

***

Через несколько секунд двери палаты распахнулись. Санитары быстро увозили каталку вперёд по коридору.

— Нет. Нет! Подождите!

Он бежал следом, в отделение реанимации, и остановился возле двери, где только что загорелась красная лампочка, запрещающая вход. Это процедурный кабинет электросудорожной терапии. Сидящая возле входа медсестра подошла и бережно отвела его в сторону, усаживая в кресло.

— Ну-ну. Всё хорошо. Не надо так волноваться. Они знают, как это делать.

— Это варварство. Мы в двадцать первом веке. — Он задыхался, живот схватил спазм, из глаз полились слёзы.

Заботливая рука протянула пахнущий спиртом стаканчик.

— Вот, выпей.

Он послушно выпил, и всё вдруг стало бесцветным и зыбким, как рябь на воде. Он не знал, во сне или в реальности к нему подошёл отец, взял за плечо, поднял и повёл за собой по коридору.

— Да, Эдди, тебе не стать хорошим психиатром.

Ему — не стать. Он ненавидит отца. Потому что тот уверял: Юру можно вылечить. Что он обо всём позаботится. Он называл его своим сыном, а теперь говорит о нём просто как об одном из тех пациентов, которые ходят кругами по палате и едят землю из цветочных горшков. К этим людям не осталось даже жалости, только бесконечная усталость и ощущение собственного бессилия.

Эдуард смотрел на дно стакана с виски. Где-то вдалеке громыхнуло. Начиналась гроза. Рано в этом году.

Но это не всё.

То, что они ошибочно приняли тогда за фебрильную кататонию, было злокачественным нейролептическим синдромом — редким и опасным осложнением, развившимся из-за приёма сильных антипсихотиков, которые врачи начали давать Юре в больнице, в большей степени из-за галоперидола.

Все эти дни, когда они думали, что лечат его, они его убивали.

Юра был совершенно прав, когда отказывался от лекарств.

Потом был первый визит после кризиса. Эдуард помнил его, сидящего в коридоре больницы, — худого, измождённого, с седыми нитями в волосах. А ещё почему-то запах… горячего воска.

Он о многом хочет его спросить, но вместо этого спрашивает дурацкое: «Ты как, нормально?»

Друг, ничего не ответив, вдруг встаёт и уходит вперёд по коридору.

Потом, уже позже, они втроём сидели в кабинете у отца.

— Юра, ты теперь должен знать. Если когда-нибудь однажды такое повторится… нейролептики для тебя недопустимы. Мне тяжело сообщать такие известия, и мы будем надеяться, что подобный эпизод так и останется единственным. — Доктор Рихтер-старший хмурился, сцепив руки замком на столе и как будто испытывая неловкость. — Но фармакология не стоит на месте, и, возможно, будут другие лекарства. В любом случае для тебя остаются только другие, консервативные, хотя и столь же эффективные методы.

Юра посмотрел на Эдуарда, и тот отвёл взгляд. Друг поправлялся. Но что-то сломалось. Нет, не в нём даже. Между ними. Трещина не разрушила дружбу, она просто оставила на ней уродливый след — шрам.

Обманывал ли он, когда говорил, что ничего не помнит о процедуре? Не помнит вообще ничего о периоде кризиса. Юра ни словом не упрекнул его, не вспоминал того разговора много лет назад.

Он сказал только одну-единственную фразу ему уже потом как-то, после:

«В любой психической болезни худшее это то, что она обрекает тебя на пожизненное одиночество».

Глава 21

Сильный удар в солнечное сплетение заставил Рихтера согнуться пополам. Следующим ударом его отбросило к стене. Он хотел крикнуть что-то Юре, но не смог выдавить ни звука. В глазах потемнело то ли от боли, то ли от резкой нехватки кислорода.

— Перестань, не надо! — послышался крик Элизы, которая повисла на Мерцалове, пытаясь удержать его и не дать наброситься на него вновь.

— Он заслужил… сволочь!

В голосе мужчины звучала такая ненависть, что от неё у Эдуарда перехватило дыхание во второй раз и без удара.

— Юра, пожалуйста. Зачем ты его бьёшь?! — Она была напугана и продолжала кричать. И Эдуард испугался только, что сейчас тот ударит ещё и её.

— Он заслужил. Знаешь, кто ты? — наклонившись, крикнул мужчина ему в лицо. — Ты — гнида!

Шок отступал постепенно, но Эдуард не решался встать и отойти от стены. Он чувствовал, что любое неверное движение, любой жест может сейчас спровоцировать новую вспышку ярости.

— Хочешь знать, за что я его бью? — обратился Юра к Элизе, махнув рукой в его сторону. — Я расскажу тебе. А может быть, ты сам расскажешь, а? Расскажешь всю правду?

— Я расскажу, если ты скажешь, какую правду я должен рассказать, — прошептал Эдуард.

— Не хочешь? Ну ладно. — Юра смотрел прямо на него, но это был взгляд… это был какой-то совершенно нечеловеческий взгляд. — Знаешь, зачем он пришёл? Он пришёл, чтобы забрать у меня то, что, как он считает, я у него украл. Аудиозапись. Ну что, прав я? Ты же за этим пришёл. Чтобы прикрыть свою задницу. Как обычно. — Юра улыбался. — Ты же меня ненавидишь. Всегда ненавидел.

— Юра, ты бредишь, — тихо произнёс Эдуард. — Я готов выслушать всё что угодно, но позволь я встану, и мы нормально поговорим.

Элиза растерянно переводила взгляд с одного на другого.

— А ты знаешь, что его отец был психиатром? — Мерцалов обратился к Элизе. На его лице был триумф — как у человека, который только что наконец-то решил сложную интеллектуальную задачу. — А ты знаешь, над какой научной темой он работал? Он изучал связь одарённости с психическими расстройствами. Ты чувствуешь, к чему я клоню?

— Ну и что тут такого? Да, он изучал эту тему, как и многие другие! — крикнул Эдуард.

— Я никогда не мог понять, зачем я им сдался. Откуда такое внимание, такая забота? — Юра перебил его. — Сначала я думал, он искренне хочет помочь. Твой отец. Я доверял ему…рассказал про свою семью. Он говорил, что сможет помочь маме. Водил к себе на работу, задавал вопросы. Я проходил какие-то тесты.

— Он действительно пытался тебе помочь!

— Я говорил, что боюсь заболеть, и он знал о моём страхе. Он начал его подпитывать. И тогда ты… — Он ткнул в Эдуарда пальцем. — Начал давать мне таблетки. От нервов. От усталости. Да, я сам просил. И доверял тебе. Я пил всё, что ты мне давал. А потом я стал слышать музыку. И видеть то, чего нет…

— Я так и знал. Я так и знал… — пробормотал Рихтер в бессильной ярости, стуча по стене. Он поднялся на ноги, но отойти от неё не решался. Любой неосторожный жест, любая мелочь… сейчас всё может спровоцировать.

Юра говорил всё это больше для Элизы, которая стояла как каменное изваяние, молча взирая на них.

— Ты стал давать мне эти таблетки, и я, конечно, догадывался, что плохо мне становится от них. Вы знали, что они вызовут у меня галлюцинации, и решили свести меня с ума.

— Тебе сейчас пришла в голову эта мысль? Тебе не кажется это странным? Столько лет прошло, а ты всё понял только теперь? Если бы мы хотели травить тебя таблетками, то зачем ждали столько времени, а? Могли бы давать их сразу. — Эдуард старался говорить спокойно, но чувствовал, как голос предательски дрожит.

Юра улыбнулся.

— Нет, потому что он ждал. Твой отец ждал, когда мой мозг сформируется окончательно и его можно будет исследовать. Но понимаешь… трудно исследовать мозг живого и здорового человека. А вот сумасшедшего… Его можно просто положить в больницу, и там… на самом деле заставить сойти с ума. Теперь я понял, почему так странно себя чувствовал. Этот осьминог в моей голове. Вы хотели изучать мой мозг. Вырезать его.

Раскат грома на улице делал происходящее нереальным. Эдуард смотрел, как по лбу Юры сползает капля пота, а лицо приобретает неестественный красно-лиловый оттенок.

—Тогда, в больнице. Десять лет назад. Помнишь? Я думал, что умираю. Я думал, невозможно то, что происходило. Этот нестерпимый ужас. — Он понизил голос, который слегка охрип. — Я тебе всегда верил. Потому что нужно верить хотя бы кому-то, когда не веришь уже сам себе. Когда ты не знаешь, умер ли, или мир сошёл с ума. И это так страшно — побывать хотя бы однажды там, где я побывал. И куда ты хочешь отправить меня снова. Ты всегда этого хочешь. И сейчас. Избавиться от меня.

— Юра, тогда была ужасная ошибка. Никто не хотел причинить тебе вреда. — Эдуард успокаивающе выставил вперёд руки. — И сейчас не хочет. Но ты был очень болен.

— Ты меня ненавидишь. — Он ткнул в него пальцем. — Твоя помощь. Она такая… такая фальшивая! — Он неожиданно повернулся к Элизе. — Ему так нравилось играть в спасателя. Вот только на самом деле он совсем не мечтает меня спасти. Он хочет видеть меня в психушке. И тогда с Антоном… ты знал, что Маше помогут эти аудиозаписи! Но ты струсил из-за своей мелочной ревности. Ты решил, что раз уж она предпочла меня, то пусть всё останется при тебе. Пусть он прибьёт её! И вот сейчас ты пришёл ко мне из страха, что Антон тебя прижмёт, да? Так не лучше ли просто упрятать меня в психушку, чтобы я не натворил неприятностей?

— Хорошо. Ладно. — Эдуард выпрямился и сделал шаг по направлению к Юре. Его голос изменился — окреп, стал жёстче. — Хочешь поговорить об этом сейчас? Давай поговорим. Да, меня волнует эта аудиозапись. Я не горжусь тем, что хотел сделать. Каким бы ни был Фамусов, я не имел права использовать нечестно добытую информацию против него! А ты не имел права воровать её у меня! Ты меня упрекаешь в ревности и трусости. Хорошо. Но ты сам, ты вечно думаешь только о себе! Ты уже построил карьеру и легко можешь от всего отказаться, и тебе плевать на меня и на то, что, обнародовав эту запись, ты подставишь меня! Ради чего? Ради женщины, которая не дружит с головой и столько лет прожила с избивающим её психопатом? Решил спасти её? А как насчёт того, чтобы спасать свою родную дочь, жизнь которой ты калечишь своими сумасбродными выходками? Ты упомянул моего отца… самого гуманного, доброго человека, которого я только встречал! Он носился с тобой так, как ты этого никогда не заслуживал. А знаешь, я ведь никогда не считал тебя сумасшедшим. Хочешь знать, что я думаю?

— Да, давай, говори! — вызывающе произнёс Юра, но в выражении его лица стало на толику меньше уверенности.

— Я думаю, что ты сам придумал свою болезнь — как оправдание. Как уход от ответственности! Как способ в очередной раз подчеркнуть свою исключительность! — Эдуард сделал ещё шаг. Его лицо горело. — «Юрию Мерцалову всё сходит с рук, ведь у него было такое трудное детство»! И да, намного проще забыть всё, забыть правду, которую не хочется принимать! Ведь намного проще придумать, что нечто пожирает твой мозг… придумать неведомую силу… обвинить ужасных врачей, чем признаться, что на самом деле сводит тебя с ума! Это чувство стыда!

Эдуард подходил всё ближе, очень медленно, а Юра продолжал стоять совершенно неподвижно. Он молчал. Только смотрел на Рихтера, не отрываясь.

— Она была тяжело больна. Но она твоя мать. Как уместить в себе любовь и ненависть? То, что она делала с тобой… мать не должна делать с ребёнком. Как жить с этой правдой? Куда от неё бежать, если каждый раз всё равно возвращаешься к тому, что было? Ты не хочешь принимать эту противную тебе часть себя. Твоя болезнь — это твоя ширма, твой щит, чтобы не жить с тем, что было. Чтобы хоть как-то это оправдать. Чтобы не признаваться ни себе, ни кому бы то ни было в том, что твоя собственная родная мать совершала над тобой сексуальное насилие…

Теперь он стоял уже напротив него. Совсем близко. По лицу Мерцалова стекали капли пота. Он пошатнулся.

— Думаешь, у тебя озарение, да? Увы. Я вколол тебе иминистрин. Это сильнейший психостимулятор. И то, что ты сейчас считаешь реальностью… просто побочный эффект от воздействия лекарства на мозг.

Юра сделал шаг назад. Их взгляды встретились. Вдруг он резко метнулся к выходу и выскочил на улицу. Эдуард секунду стоял в изумлении, Элиза первой пришла в себя. Она рванула дверь и выбежала следом за Мерцаловым на улицу, задыхаясь от обрушившихся сверху холодных струй дождя. Она даже не сразу смогла увидеть его. Юра стоял на краю тротуара, спиной к ней. Элиза позвала его по имени. Она не могла понять, почему тот так странно застыл. А потом она увидела… видневшийся вдалеке жёлтый свет фар приближающейся машины.

«О нет, только не это!»

Мужчина сделал шаг вперёд, на дорогу.

— Нет, стой! — Элиза сбежала вниз по ступенькам. Всё внутри неё перевернулось и пришло в движение. Тело как будто бы по наитию рвануло вперёд, одержимое одной-единственной задачей — остановить его.

Какие-то двадцать метров между ними… путь длиною в вечность.

Она снова прокричала его имя, но звук её голоса потонул в другом, гораздо более страшном вопле, взорвавшим шум дождя.

— Папа, не надо!!!

Юра обернулся на крик, и теперь Элиза увидела её. Соня стояла, держась за дверцу машины Эдуарда Рихтера, припаркованной неподалёку от дома.

«Так вот зачем он вернулся. Он привёз его дочь».

Мысль оборвалась, прерванная громким звуком клаксона приближающейся машины. Элиза не видела лица Мерцалова, но сейчас оно как будто бы само по себе возникло у неё перед глазами. Удивлённое, немного растерянное, словно у разбуженного человека. И широко раскрытые зрачки глаз, в которых, как в зеркале, отразились несущиеся навстречу жёлтые огни.

Визг тормозов и последовавший за ним звук глухого удара. Элиза зажмурилась. Она всё ещё слышала, как кричит Соня.

***

Сначала Эдуарду приходилось уговаривать Юру оставаться у них. Друг злился и уверял, что ему «есть где жить». Но было очевидно, что домой он не рвался и уж тем более никогда не приглашал к себе. Иногда он несколько дней подряд не ночевал в собственной квартире, и участковый приводил его домой, в сотый раз угрожая родителям комиссией по делам несовершеннолетних. Когда они подружились, кажется, все вздохнули с облегчением. Юру больше не надо было отлавливать на улице.

Сегодня удачный вечер. Родители ушли в гости, и они залезают в бар, ключ от которого Эд давно заприметил в ящике у отца. Ему кажется, тот никогда его и не прятал, и клал туда в ожидании, что сын возьмёт его, когда придёт время.

Они достают коньяк, разливают его по стеклянным стаканам. В просторной гостиной горит только электрический камин. В темноте их маленькое преступление кажется приключением.

— А я уже пил. Только не коньяк, а водку. — Юра делает глоток, морщится, но стакан не отставляет. — У папы, пока он спал. Года два назад ещё. Я хотел тогда понять, что в этом такого. Что ему так нравится? И не понял тогда. Ну, сейчас понимаю.

Эд тоже пробует коньяк. Во рту становится горячо, резко и горько. Он передёргивается и борется с желанием сплюнуть. Юра допивает содержимое своего стакана, потом встаёт и начинает ходить по гостиной. И Эдуард знает, что должен сделать это. Он должен сейчас всё допить, чтобы быть рядом с ним. Чтобы быть таким же.

— Я иногда пью. Дома. Никто не замечает.

— Зачем? — Эдуард действительно не понимает. Он чувствует только, что эта горечь и жар, очутившись в желудке, перемещаются теперь куда-то выше, в голову.

— Скучно. Хочется затуманить мозги.

Юра произносит это очень просто, а Эд думает, что всё это как раз очень непросто, и здесь как будто бы есть какой-то секрет. Большой секрет. Затуманить мозги… Зачем это? Он сам сейчас чувствует такой странный жар. И почему-то в глазах. Как если подойти очень близко к огню и начать на него смотреть.

Юра подходит к бару и наливает себе ещё. Он пьёт теперь совсем спокойно. Его силуэт теряется в темноте. Эдуард заставляет себя допить то, что осталось в его стакане, и, сидя на полу, прислоняется спиной к подлокотнику кресла. Он вспоминает слова их классной руководительницы, которая просила его «поговорить со своим другом». У Юры слишком много пропусков, и ему грозит остаться на второй год. А Эдуард знает, что если что и может заставить друга собраться, так это перспектива «застрять» в школе на год больше. Он больше всего мечтает о том, чтобы окончить девятый класс и «свалить». Эдуард тоже был бы не против «свалить», но выражать такие мысли вслух не решается.

«Ты ведь умеешь читать, писать, считать? Ну и всё! Школа тебе больше не нужна!» — на полном серьёзе заявляет он другу. — Это пустая трата времени. Если бы можно было бросить её раньше, я бы бросил. Но не получится. Меня всё равно заставят туда ходить. А после девятого класса… я уже никому ничего не должен! Школа — это для малышей».

Эдуард пьёт коньяк и слушает. Есть другая «школа», которую Мерцалов знает получше других. Он говорит про их одноклассницу, Лизу. Про то, что они уже успели кое-что сделать в «качалке» — полуподвальном самодельном спортзале, где тусовались по вечерам старшеклассники. Там пили, курили и делали ещё много вещей, при мысли о которых Эдуард испытывал смесь брезгливости и любопытства. Вот и сейчас, слушая слова Юры о том, какая Лиза и где она дала себя потрогать, он чувствовал растущие раздражение и зависть. А ещё злость на него за то, что тот вообще мог хотеть заниматься такими вещами, да ещё с Лизой, которая, как всем было известно, шалава. Она даже спала уже с кем-то из пацанов.

Ему хочется как-то прервать этот поток хвастовства, и он говорит с искренней злостью:

— По мне — это мерзко!

Юра замолкает, потом подходит к нему. В его голосе любопытство и насмешка:

— А ты пробовал? Хоть целовался?

— Нет, — почему-то честно отвечает Эдик, хотя признаваться в таком… должно быть стыдно? Они всегда как-то обходили эту тему.

— Откуда знаешь, что мерзко? Всем нравится.

Эдуард думает, что и коньяк пить многим нравится, а между тем, по правде, и он мерзкий на вкус. Но те, кто его пьёт, разве им нужен его вкус? Нет, им нужно само знание того, что они добровольно вливают в себя эту горячую лаву, которая сжигает всё внутри головы.

Юрка улыбается, и в этой улыбке столько снисхождения, что Эд уже жалеет, что затеял этот разговор. Когда друг рассказывает что-то, что делал без него, ему одновременно и обидно, и противно. Он и осуждает его, и хочет быть похожим.

Юра садится с ним рядом и ставит пустой стакан на ковёр. Они молчат какое-то время. Эдик закрывает глаза. Он чувствует головокружение, а ещё чувствует острый запах спиртного и тёплое дыхание на щеке. Юра положил голову ему на плечо. И хочется и отодвинуться, и приблизиться, убежать и остаться. Он клянётся себе, что глаза ни за что не откроет. И когда Юра вдруг целует его в шею, внутри головы весь этот жар просто взрывается, и горячая лава устремляется вниз, и всё просто кружится, кружится, кружится. И хочется только, чтобы вот это вот всё никогда не прекращалось.

Всё так же не открывая глаз, он поворачивает голову и чувствует, как две руки берут его лицо, и губ касаются другие губы. И это совсем не мерзко. Это приятно. Он чувствует руку, которая сначала ложится ему на колено, потом ползёт вверх, расстёгивает ширинку и забирается внутрь. Он замирает в сладостном ожидании, но Юра вдруг перестаёт целовать его. Эдуард ничего не может понять, кроме того, что вот сейчас ему снова стало ужасно одиноко и больно.

— Хах! А у тебя встал. Так ты педик, вот оно что! — смеётся Юра.

Эдуард встаёт и, слегка пошатнувшись, идёт к бару. Он наливает себе ещё коньяка и пьёт его через силу. Ему отчего-то очень хочется плакать.

***

Школьный выпускной. О, он особенно запомнился. И Юра в белом смокинге с бабочкой, взятым напрокат, с новой аккуратной стрижкой выглядит как кинозвезда. Когда их классная руководительница спросила его, не хочет ли он сыграть что-нибудь на концерте в честь выпускного, то Юра ответил с улыбкой, что «сделает это с удовольствием». И тогда уже Эд подумал, что друг замыслил какую-то пакость. О том, как друг ненавидит школу, он знал наверняка.

«Только не снимай штаны, ладно? — обречённо просит он. — Это банально».

«Только ради тебя. Обещаю, что не буду оголяться… — с ухмылкой произносит тот. — Но я же обещал сделать этот день запоминающимся. И я его сделаю».

Он достаёт из кармана брюк флягу и делает приличный глоток. В другой его руке — зажжённая сигарета. В подсобке актового, где они сидят на каких-то коробках, воняет нафталином. На щеках Юры лихорадочный румянец, и Эд думает, что весь этот картинно-прилизанный внешний вид — очередная издёвка над устоями школы.

А сам он, что он может себе позволить? Ничего. Юра — парень из неблагополучной семьи, по большому счёту это делает его свободным от рамок. Тем более он одарённый парень из неблагополучной семьи. Мир простит ему что угодно.

Эд докуривает сигарету, бросает за бетонный пол и тушит ногой. Юра отдаёт ему флягу. Они обнимаются.

— Ну, давай. Вперёд… твой выход.

Они идут в зал. Юра — на сцену, где объявили его выступление, а Эд остаётся за кулисами, присев на ступеньки сцены.

Он видит сбоку, как тот садится за школьный рояль и начинает играть Бетховена. Эд удивлён. Не этого он ожидал, совсем не этого. Рядом с ним, у лестницы на сцену, встаёт какая-то незнакомая девица в белом халатике, похожим на те, что носят медсёстры. Эдуард смотрит на неё с широко раскрытыми глазами — она не из их школы и явно старше. Волосы у неё сильно мелированы, на длинных ногтях красный лак. Она жуёт жвачку.

Юра играет последний аккорд, и зал взрывается естественными аплодисментами. Эду уже начинает казаться, что друг в последний момент передумал. Неужели струсил? Но тут он слышит голос в микрофон. Сердце начинает стучать с бешеной скоростью. Обрывки фраз Юры крутятся и в его голове, как будто бы он сам сочинял это послание.

«…со всей искренностью хочу признаться в своей абсолютной ненависти к школе и всему, что с ней связано. Горите в аду… а вашим аттестатом… хотел бы подтереться… но лучше просто засуньте его себе в задницы!»

А потом просто гаснет верхний свет. Девчонка рядом скидывает халат, оставшись только в блестящих лифчике и трусиках и, подарив обалдевшему Эду ухмылку, поднимается на сцену. Актовый зал оглашают звуки тяжёлого рока.

«Вот вам. Мой подарочек. Смотрите на сиськи!»

Мерцалов срывает с себя гастук-бабочку, швыряет на пол. На его лице — абсолютный триумф. Пришедшая в себя училка труда, ответственная за всё мероприятие (Эдик не видит её, но слышит голос), вопит так, что перекрывает грохот музыки.

— Вон отсюда, дегенерат!!!

Эдик зол на него, но только за то, что тот совсем не посвятил его в свои планы, а сговорился с кем-то из ребят, чтобы они выключили свет и врубили музыку в нужный момент. И девку эту откопал где-то.

— Кто она?

— Она? Да шлюха какая-то. За три сотни согласилась участвовать. Говорит, что на свой выпускной не попала. — Юра хохочет. — Я на ней женюсь.

— Чего?

— Женюсь, говорю, на ней.

Его эйфория заразительна, но в ней есть что-то чрезмерное, да и в самом его поступке. Но ведь это надо было спланировать. Сдержать себя. Дождаться момента… и ждать пришлось долго.

— Ты всё-таки привёл голую девку. Без этого никак, — вздыхает Эд.

— Ну, я ведь обещал тебе сам не оголяться.

И всё равно, его выходка, кажется, никого не удивила. Никто не погнался за ним и не вызвал милицию. Не отобрал аттестат.

После официальной части они едут в ресторан все вместе. Эдуард, его родители и Юра. В такие минуты Эд видит в глазах друга искреннее счастье.

После ресторана друзья поднимаются на своё любимое место — крышу гаража Рихтеров.

— Так чем думаешь заниматься? — спрашивает Эдуард.

Они лежат на крыше, подложив пиджаки, и смотрят в ночное небо. Оба курят, допивают шампанское прямо из бутылки, но Эдик больше задерживает дым во рту, не вдыхая, чтобы не кашлять. Ему не нравится, когда дым попадает в лёгкие.

— Не знаю. Уеду отсюда. Это точно.

— Так и я уеду.

— Ты будешь поступать в медицинский. Это понятно.

Он говорит «это понятно» каким-то таким тоном, что Эду становится отчего-то обидно. Как будто бы вся его жизнь совершенно предсказуема.

— Ты мог бы попробовать поступить в консерваторию… ты бы с гастролями весь мир объездил.

Юра молчит. В темноте медленно тлеет огонёк его сигареты.

— Я не смогу там учиться. Ты и сам знаешь. Я еле школу закончил. Это я не к тому, что консерватория — это плохо. Просто это не для меня. Буду пробовать устраиваться на работу. В Москве больше шансов, что тебя заметят. Буду играть в клубах…

— Ты хочешь играть по клубам? — Он не мог понять. — Юрка, у тебя охренительный талант. Все это говорят. А тебе как будто бы насрать.

— Для вас это талант, а для меня реально как посрать сходить… — усмешка.

— Вот мне всё равно, куда поступать, и поэтому я иду в медицинский, как отец. Я даже не знаю, что я умею делать хорошо… потому что ни хрена, по-моему, не умею.

Ему тоскливо. А ещё холодно. Эд думает, что, если бы у него был такой талант, как у Юры, уж он бы держался за него изо всех сил. Он бы стал великим музыкантом. Он бы берёг себя. Попытался бы что-то изменить. А ещё Эд думал, что в жизни есть люди, которым просто что-то дано. В работе, в любви. Эти люди не прилагают особых усилий, а просто имеют то, что недоступно другим. Есть те, кому дано вызывать любовь. И их любят, даже если те совершают плохие поступки. Есть те, у кого есть талант. Просто есть и всё тут. А они и сами не знают, что с ним делать. Всё это очень несправедливо, но у этой несправедливости нет причины. Она просто такая, какая есть. Как в жизни.

— Может быть, ты станешь великим психиатром… и сможешь вылечить меня… — донёсся до него голос друга.

— Ты не болен.

— Ты всё равно много чего смог бы сделать тогда. Я думаю, врачом быть круче, чем музыкантом.

Неожиданно поблизости раздаются шаги и слышатся крики. Ребята резко садятся.

— Эй, Юрка, ты здесь?

Внизу стоит Боря — двоюродный брат Мерцалова. Он старше его на пять лет, побрит налысо, и его левая рука сплошь покрыта татуировками. Борис утверждает, что они скрывают его многочисленные шрамы от драк с поножовщиной. Эдуард знает, что, если пришёл Борька — ничего хорошего ждать не приходится.

— Что случилось?

— Юрка, идём скорее! — кричит он. — Там «Коллектор» схватил Надю! Сука, требует, чтобы ему сейчас заплатили! Вот же, сука, не мог другого времени выбрать!

Эдуард видит, как каменеет лицо друга. Ему не нужны разъяснения. Он и так понял, что произошло. Назар Богдачёв или «Коллектор», как его называют у них на районе, держал свой ночной винный магазин и, как поговаривали, приторговывал ещё наркотой. Тёмный тип. В юности отсидел за участие в громком ограблении банка и, по слухам, имел связи в криминальной среде. Отец Юры давно задолжал ему денег. Когда долг вырастал, он забирал из их дома вещи. Никто ничего не мог сделать.

Юра рассказывал, что однажды ночью Назар просто вломился в их дом и избил отца прямо на глазах у детей. Когда в семье появлялись деньги, Юра прятал их, чтобы постепенно отдавать долг, потому что боялся, что однажды Назар придёт и зарежет их всех. Но если отец находил их, то всё равно пропивал. Несколько раз Эдуард пробовал дать другу денег, но наталкивался на яростный отказ. Юра категорически не желал впутывать их в проблемы своей семьи.

— Ты куда, с ума сошёл? — Эдуард испугался и попытался его удержать. — Надо вызвать милицию! Если он схватил твою сестру, то это преступление…

— Они ничего ему не сделают.

— Я с тобой!

— Сиди тут.

Юра спрыгивает с крыши. Эдуард в растерянности смотрит, как они с Борькой бегут в сторону карьера, за речку. Ему кажется, что всё это — дурной сон. Он слезает с крыши и бежит домой так быстро, что сердце вот-вот выскочит изо рта.

— «Коллектор» схватил Надю! — с порога орёт он, вбегая в дом. — Они пошли драться! Звоните в милицию!

Он с трудом понимает, что делает. На крыльце, за домом, валяются инструменты. Эдуард в каком-то диком порыве хватает лопату. Он знает, что сейчас должен бежать и тоже драться.

Возле карьера уже собрались люди. Когда Эдуард, задыхаясь, подбежал, то увидел машину Назара. И Юру. Тот держал в руках бейсбольную биту и с диким, полным ненависти воплем колотил по окнам, капоту автомобиля. Эдуард замер. Назар кричал что-то, сидя в машине, но Юра как будто не слышал его. Он вообще ничего не слышал. Удары биты обрушивались на автомобиль противника один за другим, оглушая всё вокруг звоном битого стекла.

Никто не решался вмешаться. И Эдуард подумал, что, если Назар сейчас бы вышел из машины, удар биты точно так же обрушился бы и на его голову. Юра не остановился даже тогда, когда, громко сигналя, к карьеру подъехала милицейская машина. Двоим милиционерам пришлось оттаскивать его и отбирать биту из рук.

— Ну всё, Мерцалов, ты меня достал, отморозок ты чёртов! — кричит сержант.

Эдуард видит, как защёлкиваются наручники на запястьях друга и того сажают в машину. Всё кажется нереальным. Всего только час назад они пили шампанское в ресторане, Юра смеялся, и ему так шёл его белый смокинг…

Отец тогда с трудом, но смог уладить это. Эдуард так и не узнал, как ему удалось вытащить Юрку на следующее утро, когда они поехали забирать его из участка. Но начальник милиции сказал тогда:

«Уезжай отсюда, Мерцалов. Этот город не для тебя. Останешься здесь — кончишь, как твой отец. Или сядешь в тюрьму».

Юра ничего не ответил. Но в тот же день собрал вещи и уехал. Они даже не успели как следует попрощаться.

***

Прошло ещё десять лет.

На улице хлещет дождь. Эдуард один в своём кабинете. Он нервно смотрит на часы — те показывают половину десятого. Охранник на первом этаже звонил уже несколько раз, интересуясь, когда «доктор Рихтер» закончит работу.

Наконец долгожданный звонок телефона. Рихтер быстро спускается на первый этаж, чтобы встретить Юру у чёрного входа. Они незаметно поднимаются на лифте в реабилитационное отделение.

— Ты знаешь, который час? — шипит Эдуард. — У меня завтра смена с восьми утра!

— Мне плохо…

Юра выглядит отвратительно. Бледный, с синяками под глазами, он буквально наваливается на его плечо, пока они идут по коридору до процедурной. Эд открывает дверь, зажигает свет и помогает другу снять мокрую куртку-дождевик.

— У меня завтра концерт в Барселоне. Самолёт через четыре часа. Мне нужно быть в форме. — Юра откидывается на кушетку и закрывает глаза.

Эдуард достаёт тонометр, мерит ему давление. Оно ниже нормы на несколько единиц.

— Где ты был вообще последнюю неделю?

— Тебе лучше не знать. — Друг тяжело вздыхает. — Просто прокапай меня. Чтобы я не рухнул там где-нибудь по дороге. Мне чертовски хреново.

— Конечно, хреново, если не спать по ночам и пить неделями! Любой здоровый организм не выдержит такого графика, в котором ты живёшь! — раздражённо произносит мужчина, открывая шкаф и доставая всё необходимое для капельницы.

— Я исправлюсь… — Юра приподнимается, смотрит в его сторону и произносит с раздражением: — Ты что там делаешь? Коктейль «Маргарита»? У меня мало времени! Просто сделай укол!

Эдуард чувствует лёгкую дрожь в руках. Хочется запустить в голову Мерцалова чем-то тяжёлым.

— Я и так совершаю преступление… Никто не лечит депрессию морфием!

— А знаешь, что я слышал? Что героином лечат сраную кокаиновую зависимость.

Эдуард, сцепив зубы, закатывает рукав его свитера и ставит капельницу. Он проклинает тот день, когда после многочисленных попыток вывести Юру из очередной депрессии сам дал ему наркотики. А что ему было делать, если тот отказывался принимать лекарства из-за побочных эффектов, а больше ничего не помогало?

«Соли лития? Эд, ты ведь читал список побочных эффектов? Ты вообще всерьёз мне это предлагаешь? Дрожь пальцев рук, головокружение, галлюцинации, головные боли, ухудшение памяти, диабет, анорексия, рвота, понос. Что ещё я забыл? И каким-то образом это должно улучшить качество моей жизни? Как я буду играть, если у меня трясутся руки, как у старого алкаша? А знаешь, кокаин и ЛСД не вызывают и половину того дерьма, которое вызывают таблетки!»

«Да пойми же, наркотики не решат твоих проблем! Ты загоняешь себя ещё глубже!»

«Давай, расскажи мне, что решит мои проблемы. И я это попробую. А пока я буду выбирать то, что позволяет мне жить и работать!».

В какой-то момент Юра бледнеет и просит таз. Его рвёт, но уже через минуту с лица уходит синюшность. Он расслабленно замирает на кушетке.

— Ты себя убиваешь. — Эдуард садится рядом на стул и поправляет трубку.

— Знаешь, я всего лишь пытаюсь найти… возможную форму существования, которая одновременно позволит мне оставаться собой и оставаться… приемлемым для этого мира.

Юра улыбается, но от его улыбки хочется отвернуться. Эдуард молча наблюдает, как друг с трудом, изгибаясь, чтобы не выдернуть иглу, достаёт из кармана брюк сотовый телефон, чтобы ответить на звонок.

— Да-да, конечно, я не забыл! Позови её к телефону!.. Привет, детка. С днём рождения! Как ты? Прости, никак не получилось приехать. Но я очень тебя люблю.

У Сони сегодня день рождения.

Эд подходит к окну и прислоняется лбом к стеклу.

А сам он? Кто он сам, если во всём этом участвует? Но какое, в конце концов, ему дело…

Он неудачник. Он ничего не может изменить.

***

— Доктор Рихтер, пора… всё готово. — В кабинет заглядывает медсестра.

Эдуард закрывает файл с историей болезни, хотя та, настоящая история — их история, — она остаётся открытой. Она всегда в его голове.

В нижнем ящике стола, под папкой с документами, лежит то, что он ищет. Маленький пластиковый пакетик с мелким белым порошком. Его личная терапия отчаяния.

Пара щепоток на запястье — глубокий вдох.

Эдуард чувствует, как кровь быстрее побежала по венам. Лёгкие раскрылись, готовые вобрать в себя больше кислорода. Глубже. Глубже… Он выпрямляется в полный рост, сбрасывая с плеч цепи усталости. Пора…

Поздний вечер. В коридоре клиники пусто. Эдуард вспоминает тот запах «аминазинового» пота, который можно было почувствовать в отделении, ещё когда здесь работал отец. Побочные действия препаратов. Они читались по отрешённым, заторможенным лицам и застывшему взгляду. Рукам, нервно и бессмысленно теребящим одежду. И запах. Запах… его ни с чем не спутать. Он въедался в одежду. Он чувствовался даже у них дома. Запах безумия.

Почему здесь снова так пахнет?

Они очень долго идут по коридору в процедурное отделение. Сестра открывает дверь и пропускает его вперёд.

— Всё готово. — Санитар с марлевой повязкой на лице держит руки на плечах лежащего на кресле мужчины.

Яркий свет лампы немного режет глаза. Запах. Здесь он становится таким ощутимым, что к горлу подкатывает желчь. Он открывает один из ящиков и достаёт оттуда повязку, чтобы надеть её на лицо.

Медсестра закрывает дверь. Эдуард подходит и заглядывает в лицо пациенту.

Юра как будто бы спит. Ему сделали укол мышечного релаксанта и анестезию, и теперь тело на кресле напоминает тряпичную куклу. Эдуард берёт его руку — словно для того, чтобы прощупать пульс, — а потом отпускает, со странным наслаждением наблюдая, как эта самая рука безвольно повисла с края кушетки.

— Будем начинать.

Он смотрит на свои руки — как будто бы ожидает, что они будут дрожать.

Два белых батона с мясом.

— Я сам.

Он протирает лоб Юры ватным тампоном. Накладывает и закрепляет повязку с электродами. Возле левого уха чавкающий звук — санитар жуёт жвачку. В кране капает вода. На шее у медсестры из-под воротничка виднеется красноватое пятно — след от засоса. В мусорном ведре валяется пустая бутылка из-под коньяка.

— Давайте на сто тридцать. Для начала.

Запах усиливается. Медсестра поворачивает рычажок аппарата. Из-под шапочки выбивается прядь мелированных волос.

Лёгкое гудение в голове.

Разряд.

«Ты был совершенно прав. Я тебя ненавижу. — Он чуть наклоняется вперёд. — Ты забрал всю мою жизнь. Ты обесценил всё, во что я верил. Но кое-что у меня ещё есть для тебя…»

— Увеличить мощность!

Медсестра растеряна. Её рука послушно тянется, чтобы сделать то, что велено.

«Ты — крепкий орешек. Но всё же я могу тебя усмирить. Юра Мерцалов — не центр грёбаной вселенной».

Разряд.

Растерянность в глазах медсестры сменяется страхом.

— Эй, разве уже не хватит ему? — слышится позади голос санитара.

«Тупое животное. Что ты понимаешь?»

Разряд.

Запах становится нестерпимым. И это уже совсем другой запах… запах палёной кожи.

Медсестра пятится, задевая тележку и с грохотом опрокидывая лежащие на ней инструменты.

— Доктор Рихтер!

«Ты всё ещё считаешь, что тебе всё позволено? Что ты можешь… можешь ломать жизнь другим, потому что её сломали тебе? Нет, ты не будешь».

Мощность на двести пятьдесят!

Медсестра выбегает из палаты. Эдуард чувствует, как сзади его обхватывают сильные руки санитара, который пытается… оттащить его от кушетки.

— Ты ж его убьёшь! — орёт он ему в ухо.

«Не убью. Его не убьёшь…»

Парень соображает. Он бросается к столу и вырывает шнуры из розетки один за другим. Один за другим.

Тело на кушетке содрогается в конвульсиях, а потом внезапно замирает. Юра открывает глаза.

«Невозможно… это невозможно».

У него нет зрачков. Прямо на Рихтера в упор смотрят две чёрные дыры.

В коридоре раздался чудовищный вой сработавшей охранной сигнализации.

«Ну вот и всё…»

Сигнализация замолкала на миг, а потом взывала снова.

***

Нет, это не сигнализация…

Эдуард с трудом открыл глаза и обнаружил, что лежит на диване. На полу рядом разрывался телефонный будильник. Мужчина медленно сел, ещё с трудом понимая, где он находится. Процедурная? Это… его кабинет? Дома или на работе? Запах? Да… чем-то пахнет.

Он нашарил валявшийся на полу телефон и выключил сигнал. Причина запаха обнаружилась тут же — рядом с диваном стояла пепельница, полная окурков, и валялась пролитая бутылка коньяка.

Сон… это всё сон. Он никого не убил.

Две чашки крепкого кофе и холодный душ немного привели в чувство. Открыв ежедневник, он обнаружил, что на вторую половину дня у него записаны пациенты в клиническом центре. За все годы практики он ни разу не отменял консультацию в день проведения. Но кажется, этот день настал. До работы Эдуард добрался с трудом — пришлось брать такси, садиться за руль в таком состоянии он не рискнул.

Администратор клиники встретила его с тревожной внимательностью.

— К Мерцалову уже можно?

— Да, конечно. Я вас провожу. Он будет рад вас видеть.

Неужели прошли всего сутки с этого кошмара? Последним, с кем Эдуард разговаривал по телефону перед тем, как отключиться, — был Артур. Тот сообщил ему «радостную новость».

«Никаких проблем, Эд. Его выступление отменено, но по какой причине! Чёрт возьми, ужасно так говорить, но, возможно, это лучший исход. Фанаты уже запустили челлендж в поддержку. Кто-то пустил слух, что он торопился на выступление и перебегал дорогу на красный свет. Мол, он так был погружён в себя и в искусство… торопился к ним, к зрителям. И вся эта прочая дребедень про творческую утончённость, стихийность и впечатлительность. Каково? Они найдут ему любое оправдание. Зато нам оправдывать не придётся — причина более чем уважительная! Я думаю, оно и к лучшему. Ведь если бы он… ну, сам понимаешь… пришлось бы как-то оправдываться! Невозможно же всё время лгать! Но ты мне скажи, как он сам? Ничего серьёзного, я надеюсь?»

«Он больше отделался испугом. Лёгкое сотрясение мозга, сломана рука и ушибы. Каким-то непостижимым образом он умудрился кинуться под машину очень «вовремя» приехавшей Маши».

Когда Эдуард зашёл в палату, Юра полулежал на кровати с телефоном в руке. При виде него, он отложил телефон, выпрямился, на лице его возникло волнение.

— Как ты себя чувствуешь? — Эдуард присел на кровать рядом.

— Я в порядке. Голова только болит. И тошнит немного… — Он опустил взгляд.

— У тебя сотрясение. Но в целом ты легко отделался. — Он сделал паузу. — Как, впрочем, и всегда.

— Прости меня, пожалуйста! — Кажется, Юра готовился сказать эту фразу весь день.

— Перестань. Ты был не в себе. В конце концов, по моей вине… Я ведь знал, чем рискнул, давая тебе иминистрин. Ф401… я ведь знал, что это то ещё дерьмо.

— Мне намного лучше. Не знаю, что помогло — то, что я головой приложился и там всё встало на место, или лекарство действительно подействовало.

Эдуард молчал.

— Как Соня? — Юра сменил тему разговора. — Я писал Рите… но она мне не отвечает. Я… я просто не знаю.

— Твоя беременная дочь едва не стала свидетелем твоего самоубийства. — Эдуард ждал этого вопроса. Ему было что сказать. — Как она? Знаешь, я даже не знаю, что ответить.

Юра отвернулся. Ему явно хотелось бы закрыть лицо руками, но гипс не позволял произвести эту манипуляцию, и Эдуард всё же ощутил эту лёгкую степень злорадства. Если бы только тот знал, что это он разыскал её и привёз с собой, что хотел использовать как последнее средство, то Юра бы явно разговаривал сейчас по-другому. Но он не знает.

— С ней всё хорошо.

— А с ребёнком?

— И с ним, на удивление. Была угроза выкидыша на фоне шока.

— Я не хотел этого. Ты знаешь, я никогда не хотел ей вреда. — Юра откинулся на подушку. Сейчас он показался Эдуарду очень постаревшим. — То, что ты сказал мне там, в доме… Ты ведь прав. Я всю свою жизнь вспоминаю родителей. Вспоминаю свою мать. И то, что она делала со мной. Но ведь я так же вёл себя по отношению к Соне!

— Не говори так, — жёстко сказал Эдуард. — Я совсем о другом.

— Всё равно. Это так и есть. Я всю жизнь заставлял её страдать. И Риту… и других. И тебя. Как будто бы вы виноваты. Как будто бы вы должны страдать вместе со мной. Я превратил себя в жертву точно так же, как моя мать. И я разрушаю жизнь своей дочери.

— Ты хороший отец. — Он похлопал его по руке. — Она любит тебя. И знает, что ты любишь её. И здесь не нужны доказательства.

Эдуард подумал об Алисе. Ему стало больно.

— Всё, что я наговорил тебе там… про тебя и твоего отца… Я на самом деле так не думаю. И никогда не думал. Я хочу, чтобы ты это запомнил. Ваша семья… вы всегда были и остаётесь моими близкими людьми. И если я злился на тебя иногда… то это не со зла. Это похоже на то, как будто бы тебя накрывает чем-то, и всё самое плохое в тебе выходит наружу. Это ненастоящие чувства. Хотя тогда они кажутся такими. Но ты сам говорил мне много раз: болезнь лжёт. Так что я лгун.

Эдуард ничего не ответил и перевёл взгляд на капельницу.

— Что они тебе дают? Литий?

— Да. Минимальная дозировка. — Юра вытянул вперёд ладонь. — Но тремор уже появился… За рояль мне явно в ближайшее время не сесть, так что я потерплю.

«Какие мы, однако, стали покладистые», — усмехнулся про себя Эдуард.

— Думаю, если осложнений не будет, тебя выпишут в конце недели. — Он встал. — Ладно, мне нужно работать. Я, может быть, зайду к тебе позже.

— Эд, подожди. — Он окликнул его. — Я хотел тебе кое-что сказать. По поводу Фамусова.

— Давай потом.

— Нет, Эд. Я хотел сказать… Нет у меня никакой аудиозаписи. Ничего я у тебя не крал, — твёрдо и тихо произнёс мужчина. — Я блефовал. Я знал, что он поверит. И испугается. Но я бы никогда тебя не подставил.

Эдуард подумал, что должен испытать огромное облегчение, но его не было.

— Юр… а ты… больше ни о чём не хочешь меня спросить?

— Да? О чём? — Тот непонимающе посмотрел на него.

— Я про Элизу. Ведь это она видела всё. Она вызывала скорую.

— Да… Элиза… — Он вздохнул. — Я думаю, она именно чего-то такого и хотела. В смысле, какой-то встряски. Я, конечно, и перед ней виноват.

«Тебе просто был нужен близкий зритель…»

— Думаю, тебе нужно ей хотя бы написать.

Юра улыбнулся.

— Я обязательно это сделаю.

Глава 22

Обои в комнате родительской квартиры были голубыми, с золотыми звёздочками. Некоторые как будто бы поблёкли немного, но всегда можно взять жёлтый фломастер и немного освежить краски. В детстве Элиза любила разрисовывать бумажную поверхность разноцветными карандашами и фломастерами, раскрашивая звёздочки в красный, зелёный, коричневый и синий цвета. Родители ругались, что она портит стены.

А она потом завесила ту часть стены постерами — сейчас уже и не вспомнить, какими. Но среди них явно не было знаменитых психологов. Зато в возрасте двенадцати лет она впервые увидела выступление Рудольфа Нуреева и два года сходила по нему с ума. Расстраивалась, что родители не отдали её в балет.

Говорят, всё возможно, и любые мечты могут стать реальностью. Но балериной ей уже точно не стать.

Из психологического центра Элиза уволилась и уехала к родителям через неделю после случившегося в доме у Юрия Мерцалова. Решение пришло само собой и далось неожиданно легко. Удивительно, как естественно и быстро порой делаются вещи, на которые не можешь решиться годами.

Мама и папа были рады, хотя её внезапное появление и напугало их. Элиза поняла, как отдалилась от семьи за последние годы. Она всегда винила родителей за то, что у них нет общих интересов и тем для разговора, что они не пытаются познать её «внутренний мир». А теперь эти претензии казалась ей глупостью. Вполне достаточно, что тебя любят, ждут и о тебе готовы позаботиться.

Она считала, что их встреча с Мерцаловым была судьбоносной. Наверное, именно так оно и было. Хотя закончилось всё не совсем так, как Элиза себе представляла. Она говорила себе «закончилось», потому что с момента несчастного случая прошёл почти месяц, а тот ни разу не написал ей даже пары строчек. Ответа на своё сообщение с вопросом о его самочувствии она так и не получила.

Оказаться просто случайной пешкой в игре двух школьных друзей, выясняющих отношения, — это было, пожалуй, крайней точкой, которая должна была переполнить чашу терпения. Вот только переполнять оказалось нечего. Та чаша опрокинулась в тот день, когда она узнала правду о Дэне. Это всё должно было бы доконать её, но, как ни странно, Элиза не чувствовала больше никаких признаков депрессии.

Всё обнулилось. Ей придётся начинать жить заново, и нет смысла сожалеть о том, что было ненастоящим.

Элиза помнила тот момент, когда Юру сбила машина, и первые мгновения, когда все думали, что это конец. И как потом она, она одна, могла делать хоть что-то — вызывать скорую помощь, приводить в чувство Эдуарда, успокаивать бьющуюся в истерическом припадке Марию. Но всё равно — во всей этой до безумия нелепой ситуации она была лишней. Вот что главное. Случайный персонаж, случайный зритель чужой трагедии.

Про неё все забыли так быстро, потому что она ни для кого из них ничего и не значила. Даже для Мерцалова. Вот только это уже больше не могло её ранить.

Удивил потом только Костя. Элиза представила себе, через какие муки совести проходит брат особенно теперь, когда он сказал всю правду, и поняла, что у неё нет к нему ненависти или злости. Ей только жаль его. И жаль того, что они уже никогда не сумеют стать друг для друга близкими людьми. Она любит его, конечно же. И по-своему может даже понять. Вот только доверять уже никогда не сможет.

Костя теперь был сама внимательность и забота. И хоть Элиза не нагнетала атмосферу между ними специально (первые дни ей действительно было не до разговоров по душам), брат явно не находил себе места. Он говорил, что не ждёт прощения, но, конечно, очень на него рассчитывал в глубине души.

— Я должна отдать должное Рихтеру… Наверное, он хороший психотерапевт, раз помог тебе принять такое решение, — сказала она брату. — Думаю, будет хорошо, если ты продолжишь к нему ходить.

— Да он… хотя тут не только это… а вообще вы бы двое, кстати, были хорошей парой, — неожиданно заявил он в ответ.

Элиза тогда как раз паковала чемоданы для переезда, и Костя приехал, чтобы помочь ей перевезти вещи. Услышав это заявление, она просто застыла. Она ведь ничего не рассказывала ему о том, что произошло между ней и Эдуардом накануне того дня… она вообще никому не собиралась об этом рассказывать. Потому что некоторое чувство превосходства сменилось чувством стыда. Ведь она сама пришла к нему домой пьяная и плакалась в жилетку… она спровоцировала их близость. Которая ему на фиг не была нужна.

Она снова вспомнила о том, как повёл себя Рихтер. Как вёл себя вообще всё время. Он её использовал. Да, он в том числе сделал и это. Может быть, он даже переспал с ней из чувства ревности и мести. К Мерцалову. После того, что она наблюдала… у Элизы не осталось сомнений: эти двое друг друга стоят, и если у Юры хотя бы есть диагноз… то Эдуарду Рихтеру его просто ещё никто не поставил.

Прошёл почти месяц. Элиза жила у родителей и, кажется, впервые в жизни ни к чему не стремилась. Она не строила планов, не ставила планок… ничего. Она не представляла вообще, как жить и чем заниматься дальше. Но жизнь как-то шла своим чередом. Для начала на помойку полетели все вещи, так или иначе связанные с Дэном. Ей бы хотелось вырезать те годы из памяти ножницами, как лицо на фотографиях, если бы это было возможно.

Разбирая вещи, она достала и красное платье. Долго смотрела на него, разложив на кровати. Яркое пятно на сером покрывале. Как и Юрий Мерцалов в её жизни. Как-то странно теперь его носить. Разве она… женщина в красном платье? А кто она вообще?

Потрясённая этой простой мыслью, Элиза достала и другую свою одежду, рассматривала её и другие свои вещи. Что за человек их покупал? Что он хотел сказать миру и приобрести сам? Какая она? Какая… Элиза Гитле? Она много думала над тем, какой её видят другие, но при этом как будто не желала смотреть сама на себя. Чтобы понять, чем предстоит заниматься и что делать дальше, нужно понять, кто она. Узнать себя.

Как-то вечером, когда она уже лежала в постели, ей неожиданно написала Майя. Прочитав сообщение, Элиза просто обомлела.

«Привет, думаю, тебе будет интересно узнать новость! На нашего Эдуарда подали жалобу в совет по этике. Его хотят лишить права ведения практики и вообще предать анафеме и исключить из сообщества».

«За что?!» — дрожащими руками написала Элиза.

«За систематическое злоупотребление должностными обязанностями, воровство лекарств в личных целях и нарушение этических принципов. Теперь тут большой скандал. Мы все в шоке».

Элиза отложила телефон. У неё закружилась голова и перехватило дыхание. Радость. Триумф? Она ведь где-то в глубине души этого хотела. Она всегда считала его… ужасным. Но сейчас… почему ей так ужасно плохо, как будто бы Майя написала, что анафема грозит ей? Какое ей дело?..

К горлу подкатил ком. Пришлось встать с кровати, раскрыть настежь окно, часто и глубоко задышать. Потом она снова легла в постель, взяла телефон. Написать ему? Но что? Слова сочувствия сейчас будут выглядеть как издевательство.

И кто мог пожаловаться в совет по этике? Обладать такой информацией? Элиза чувствовала дискомфорт, как будто бы там, внутри груди, ей что-то мешало. Кто… кто? Она помнила одного человека, который действительно знал об Эдуарде очень много. Но мог ли он… отомстить так ужасно?

Подробности скандала обнаружились и в интернете. На сайте их психологического сообщества была опубликована обличительная статья, в которой автор, желающий остаться анонимным, цинично и с нескрываемым злорадством разоблачал «всю медицинскую и психотерапевтическую клоунаду» доктора Эдуарда Рихтера. От прочитанного жгло глаза.

«На ярмарке свиней персона Эдуарда Рихтера является для нас очередным свидетельством торжества человеческой жадности, тщеславия и жестокости. Для многих из нас (в том числе и для меня) Эдуард Рихтер долгое время был человеком, вызывающим восхищение и уважение, и автор испытывает невыразимую печаль, когда пишет эти строки. Долгое время доктор Рихтер занимал привилегированное положение в сообществе, диктуя свои правила и порой задавливая авторитетом, сложившимся вокруг семьи Рихтеров ещё раньше. Этот человек являлся для многих удачным примером блестящей карьеры, ума, профессионализма, любви коллег и пациентов. Он получал награды, и мало кто мог предположить, какую горькую правду скрывает от нас этот фасад успеха.

Злоупотребление врачебными полномочиями, коррупция, воровство и нарушение профессиональной этики — вот далеко не полный перечень грехов Эдуарда Рихтера. Долгие годы этот человек заявлял о себе как о выдающемся психотерапевте, удовлетворяя через зависимых, несчастных и больных людей собственные нарциссические импульсы. Печально и горько переживать это величайшее разочарование в сильных мира сего, и автор глубоко скорбит вместе с вами…»

Другие статьи Элиза читать даже не стала. Кто мог так подставить Эдуарда? Кто-то, кто знал про Мерцалова. Боже, он ведь не подумает, что это она?!

От Майи она узнала, когда его последний день на работе в качестве специалиста центра, и приехала сама. И наверное, это было не лучшей идеей. Как он расценит её появление? Как возможность поглумиться над ним?

Эдуард был у себя в кабинете — собирал вещи в коробки. Когда она вошла, аккуратно постучав в дверь, и он обернулся, Элиза поняла, что понятия не имеет, что говорить.

— Привет. — Он первым нарушил молчание и положил стопку книг, которую держал в руках, на стол. — Что ты здесь делаешь?

— Я решила зайти… узнала о случившемся и… просто хотела сказать, что мне очень жаль. — Элиза понимала, как бессмысленно и картонно сейчас это звучит. Она — и сочувствует Эдуарду Рихтеру!

— Спасибо.

Он отвернулся и снова занялся книгами.

Элиза оглядела кабинет. Сейчас, когда большая часть вещей была упакована, он показался ей пустым и безликим. Она и понятия не имела, сколько мелочей там создавали особенную атмосферу, которая как будто бы была всегда здесь сама по себе. Например, настенные часы в стиле модерн и вот эта картина, что лежит теперь на письменном столе в углу, рядом с надкушенным яблоком. Она подошла ближе, чтобы её разглядеть. Это была чёрно-белая репродукция, изображающая сидящего на оконной раме чёрного ворона. Картина показалась ей знакомой.

— Это Редон. «Ворон». Из его «Чёрного периода». Мне почему-то нравятся именно эти его картины… — произнёс стоящий у неё за спиной Рихтер. — Многие находят его произведения жуткими, но меня он завораживает.

— Я почему-то так и думала… что тебе нравятся символисты.

— Элиза, если ты пришла мне сочувствовать, то не надо. — Он неожиданно положил руку ей на плечо и слегка сжал.

— Это всё какое-то жуткое недоразумение… Кто мог наговорить о тебе такого?

— Ведь это всё правда. — Он грустно улыбнулся и присел на краешек стола. — Ну, почти всё. Я действительно нарушал этику, работая с Юрой. Я выписывал на чужое имя сильнодействующие препараты. В конечном счёте я виновен в том, что он оказался в больнице. И много чего другого. Но я даже не расстроен. Я порядком устал от этой работы.

Пустота. Элиза подошла к окну. Был прекрасный апрельский день, и уже распустились первые почки на деревьях. Пахло весной — свежо и радостно. На улице, на детской площадке под окном, бегали дети.

— И что теперь будешь делать? Просто согласишься со всем? А как же твоя практика?

— У меня есть план. И некоторые мои сбережения, до которых пока не добралась бывшая жена. А ещё у меня есть прекрасный, хоть и небольшой домик на озере Балатон в Венгрии. Всё никак не было времени туда поехать. Там очень красиво…

Она как-то иначе представляла себе их встречу. Зато легко представила себе домик на озере. Небо на закате, листву деревьев, плавающую по воде. И кувшинки. Непременно должны быть кувшинки.

Элиза повернулась к нему. Эдуард был одет непривычно — в голубую рубашку и джинсы. Она сейчас только заметила (как странно!), что в светлых волосах его много седых прядей. Но это ему очень шло.

— Знаешь, я тебе всё время завидовала… — призналась она. — Всегда.

— Да, зависть — глупое чувство, свойственное только человеку. Хотя не мне тебя судить.

Неужели между ними действительно что-то было? Неужели та ночь была, и эти руки могли обнимать её, а она — чувствовать тепло его тела, в котором хотелось утонуть, отпустив все тревоги? Неужели они целовались? И неужели теперь всё могло быть вот таким? Сухим и досадно неловким. И они снова как будто совсем чужие друг другу.

— А у тебя какие планы?

— Не знаю, — призналась она. — Не уверена, что продолжу заниматься консультированием. По крайней мере не сейчас.

— Элиза… — Он глубоко вздохнул и опустил взгляд. — Я чувствую себя немного неловко перед тобой. Мне жаль, что ты оказалась втянута в эту историю с Юрой… и вообще.

— Всё возвращается на круги своя. — Она пожала плечами. — Жизнь продолжается.

— Да. — Он кивнул. — Я тебе желаю успехов. Во всём.

Она молчала и только смотрела на его спину, склонённую над столом, красивую и крепкую. Раньше она как-то не обращала внимания на мужские спины. Хотелось подойти, коснуться её рукой, погладить, ощутив напряжённость мышц. Хотелось большего. И… чего-то счастливого? Но это… это всё только фантазии.

— До свидания, Эдуард Евгеньевич… — Она прошла к двери.

— До свидания, Элиза, — произнёс он, повернувшись к ней вполоборота, и девушка вышла из кабинета, закрыла дверь и ушла.

Она на что-то надеялась? На что? Что он позовёт её с собой жить в доме у озера? Как в кино? Ведь Эдуард ясно сказал ей ещё тем утром: ему не нужны отношения.

Зачем Костя сказал, что они хорошая пара? Зачем теперь, когда всё закончилось, когда они больше не увидятся, зачем теперь она думает об этом? У неё было несколько лет, чтобы завоевать его внимание. Она бы могла. Да, Элиза теперь была в этом уверена. Красное платье её убедило. Она бы могла рассчитывать хотя бы на роман. Но предпочитала жить скорбью и носить траур по прошлой жизни. А теперь уже слишком поздно.

Некоторое время назад…

— Привет, я уже боялся, что ты не придёшь. Залезай. — Юра открыл дверцу своей машины.

Эдуард молча залез внутрь. Когда Мерцалов позвонил ему и попросил о встрече — он не хотел идти. Не хотел видеться с ним. Не потому что до сих пор злился. Просто он устал. От всего. Их дружба причиняла обоим больше вреда, чем пользы. Но он пришёл, потому что Юра сказал, что это очень важно.

— Я тебя позвал, потому что сегодня утром Маша прислала мне вот это сообщение. — Юра показал ему телефон.

Эдуард внимательно прочитал сообщение. Мария писала о своей любви к Юре, о чувстве вины, которое она испытывает, и об усталости. В конце она просила его приехать к ней домой сегодня к девяти часам вечера. Не просила. Это скорее напоминало мольбу.

— И что ты хочешь от меня? Разрешения снова сойтись с ней? — Эдуард пожал плечами. — Ты знаешь, что я думал о ваших отношениях.

— Эд, помнишь, что я рассказал Элизе? О её женихе… и о том несчастном случае, — произнёс Юра.

— Хватит! — перебил он его. — Мы оба знаем, что ты этого не делал. Ты не сбивал её жениха в марте 2011 года. Вы с Марией тогда были в Испании! Ты бредил!

Юра закрыл глаза и очень тихо произнёс:

— Да, я не делал этого. Дело в том, что это она сделала. Маша.

Сначала Эдуард просто не понял. Потом удивился абсурдности этой новой бредовой идеи. Он решил, что болезненное состояние Юры вернулось, поэтому сейчас лучше всего, не спорив, мягко завершить эту встречу. И, конечно, ни в коем случае не позволять ему ехать к Марии.

— Я говорю правду. Мы вернулись из Испании на два дня раньше. Я был не в лучшей форме. Хотел просто побыть дома в тишине. Я думал, что, если все будут думать, что нас нет, никто не будет нас трогать. Но в тот вечер мы сильно поссорились. — Голос Мерцалова звучал очень спокойно. — Она собралась на вечеринку, а я отказался ехать. Она разозлилась, сказала, что я зануда. Я так думаю, ей на самом деле нравилось страдать. И становилось скучно, если у нас всё было хорошо. В общем, я не выдержал и наговорил ей тоже всякого. Сказал, что она может убираться и возвращаться к Антону, который бил её по лицу, раз ей так не хватает адреналина. Она уехала, а я наглотался валиума и лёг спать. Я проснулся от её телефонного звонка. Была ночь. Мария рыдала в трубку. Я сорвался и поехал. Она была в каком-то ночном баре в двадцати милях. Обкуренная, пьяная. Она сказала, что, кажется, сбила кого-то. А потом испугалась и уехала, потому что представила, что её найдут в таком состоянии… У неё была истерика, и я подумал, что ей всё это привиделось. Я отправил её домой на такси и осмотрел машину. И на ней была вмятина. На капоте.

Юра сделал паузу. Эдуард сидел, не шелохнувшись. Ему казалось, что он слышит собственный шум крови в ушах.

— Я не стал никуда звонить. Вымыл машину. Купил в супермаркете бутылку водки. Сел в салон и стал пить. Учитывая количество валиума, меня быстро вырубило. Когда я очнулся, то подумал, что заявлю в полицию и скажу, что это я сбил человека. А потом покончу с собой. Я сидел в этой грёбаной машине несколько часов и строил планы. Вплоть до мелочей. Я как сейчас это помню… Огоньки фонарей и здоровенное колесо обозрения, — тихо говорил он. — Рядом был парк аттракционов. И я подумал, что вся моя жизнь — это вот такой же бешеный аттракцион. И всё идёт в ней по кругу… из которого я не могу выбраться. Я испытывал такой ужас, что действительно чувствовал свою вину. За то, что отпустил Марию одну. За то, что оскорбил… я винил себя в случившемся, хотя и понятия не имел, что же произошло. И я по-прежнему… я не знаю, как должен был поступить.

У Эдуарда голова пошла кругом, и он искренне жалел, что у него сейчас нет с собой бутылки водки.

— Может, это был кто-то другой? Не тот парень… может, она сбила собаку?

— Господи, Эд, я не знаю… — Он положил голову на руль. — Она была в таком состоянии… Мы не могли это проверить. В ту ночь неизвестная машина сбила жениха Элизы в том же квартале. Я нашёл в сводках ДПС информацию о нём. Там не было свидетелей. Машина уехала. И на машине Марии был след от удара. Эта чудовищная неизвестность… хуже всего.

— Я знал, что она доведёт тебя до чего-то, — невольно вырвалось у Эдуарда.

— Теперь представь. Тот день. Я падаю ей под колёса. У неё истерика. Она решила, что я специально. И да, ты прав. Она чокнутая. Но мы друг друга любили. И это сообщение… здесь что-то не так. Я думаю, это Антон. Возможно, он снова её избил. Мы поедем к ней. Один я не могу. Я хочу, чтобы ты был рядом, и тогда я не сделаю никакой глупости. Эд, я не собираюсь снова сходиться с ней. Но если этот подонок что-то с ней сделал — он ответит.

Снаружи опять начался дождь. Эдуарду казалось, что тот идёт уже очень много месяцев подряд, не прекращаясь. Он вспомнил, как когда-то давно, в юности, под Рождество, ждал Юру на автобусной остановке. Они должны были ехать вместе за ёлкой. Он не знал тогда, что друг забыл об этой встрече и проводил время с очередной подружкой. Но даже понимая, что тот не придёт, упорно продолжал стоять на холодном ветру, не обращая внимания на капли, которые льются за шиворот. Он думал, что вот если он заболеет воспалением лёгких, то Юру будут мучить угрызения совести, и эта мысль наполняла его странной радостью. Он простоял так целый час. Но ничего не изменилось. Юра так и не пришёл, а он не заболел и не умер.

Они оба молчали теперь. В этом молчании Эдуарду теперь виделось смысла больше, чем в долгих часах их разговоров прежде. Они всё время говорили не о том.

— Съездишь со мной? Я не хочу один.

— Зачем тебе вообще к ней ехать? Просто не отвечай ей и всё. Между вами всё кончено.

— Получается, ещё не всё. — Юра завёл машину. — Я прошу тебя. Считай, это моя последняя просьба.

Они ехали долго. Начинались обычные вечерние пробки. Неизменный дождь барабанил по стёклам машины. Эдуард был рад, что Юра молчит — ему не хотелось разговаривать. Он был больше чем уверен: сейчас они приедут, и тот останется у неё. Эти двое снова сойдутся, потому что им необходимо продолжать мучить друг друга. А он снова окажется в дурацком положении.

Мария жила на последнем этаже высотного дома рядом с парком. В квартире, которую купил ей Юра незадолго до их разрыва. То есть купил для них. Они должны были жить там вместе.

Консьерж поприветствовал их и явно готов был бы снять шляпу перед Юрой. Если бы её носил.

Они поднялись на нужный этаж. Мерцалов немного помедлил возле двери, а потом Эдуард заметил, что та слегка приоткрыта. Это было странно. Значит, Мария действительно ждёт гостей.

В просторной квартире было тихо и темно. Эдуард зажёг свет в коридоре.

— Маша! — крикнул Юра.

Они прошли вперёд по коридору. В глаза Эдуарду бросился порядок. Обычно Мария не утруждала себя уборкой и сама признавалась в этом. Сейчас же даже обувь в прихожей была расставлена носок к носку.

Юра решительно толкнул дверь в одну из комнат.

Она была там. Лежала на диване, укрывшись пледом.

Первая мысль, посетившая Эдуарда, — Мария напилась и уснула. А потом он увидел… валявшийся на полу стакан с водой. И руку, безвольно свисающую с дивана. Тонкую, белую руку с маленьким золотым браслетом. Эдуард ухватился за Юру почти инстинктивно, желая удержать. Чтобы тот не увидел, не подошёл ближе.

Но тот уже был возле дивана. Он наклонился, приподнимая Марию, и Эдуард закрыл глаза, потому что увидел, как равнодушно болтается голова с распущенными волосами.

Странно, что никто из них не закричал. В какой-то момент сработал автопилот или профессиональная привычка? Рихтер достал телефон и вызвал скорую помощь. Юра сидел на диване, положив голову Марии себе на колени.

Он сказал: «Поздно».

На журнальном столике лежали пустые блистеры от таблеток. Эдуард узнал названия. А потом перед глазами возникло, как на картинке, содержимое аптечки Юры у него дома. И вдруг пришло простое понимание: ведь это всё были не его лекарства. Вернее, не только для него.

Он услышал шорох сзади. В дверях комнаты, потирая глаза, стоял одетый в пижаму мальчик. Увидев Юру, он радостно улыбнулся, а Эдуард застыл от ужаса. Мария могла сделать всё это, зная, что в доме находится её сын? Ему стало плохо.

А Юра неожиданно и очень спокойно укрыл женщину пледом, встал с дивана и подошёл к Лёне. Он присел на корточки, улыбнулся и произнёс:

— Всё хорошо, дружок. Иди к себе. Я скоро приду.

— Мама? — Вопросительный взгляд.

— Она отдыхает.

Он взял его на руки и отнёс в другую комнату. Потом вернулся в спальню и аккуратно накрыл Марию пледом. Целиком, с головой. Он делал это очень просто, как будто бы она была жива.

— Я опоздал, — пробормотал он. — Нужно было раньше. Все эти пробки.

Эдуард молча обнял его, он хотел сказать, что всё это не так и Мария мертва уже несколько часов. Он понял это по цвету кожных покровов и окоченению. В девять часов она уже была мертва.

Они оба не сразу заметили, но на журнальном столике, рядом с лампой, лежал сложенный вдвое лист бумаги. Юра взял его и раскрыл.

Почерк Марии. Всего три фразы:

«В своей смерти прошу никого не винить. Позаботься о Лёне».

Всё это напоминало сон. Им нужно было дождаться приезда медицинской бригады, потом милиции. Давать показания. Все эти сотни нелепых мелочей, которые они обязаны были сделать.

«Она была больна. Страдала депрессиями. Ещё когда мы познакомились. Очень переживала из-за болезни сына». — Юра сообщил всё это милиции очень просто. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Эдуард подумал, что, наверное, это следствие препаратов, и сейчас все его чувства спят, подобно Лёне в соседней комнате, ведь если попытаться их разбудить… это убьёт и его тоже.

Милиция изучила записку. Никаких следов насильственной смерти и куча психотропных лекарств в аптечке. Ни у кого не возникло вопросов. Они позвонили старшей сестре Марии, чтобы та приехала и забрала ребёнка на время.

«Почему ты мне ничего не сказал… про неё? Про то, насколько всё серьёзно?» — спросил Эдуард.

«Я оберегал её. Как мог. Она была слишком ранима. После того несчастного случая она так и не оправилась до конца. Чувствовала свою вину. Я ничего не мог сделать. Но я очень старался, а он добил её…»

Эдуард понял, о ком он говорит. О Фамусове, конечно. Возможно, Мария вернулась к тирану, чтобы понести наказание.

«Он разрушил её психику… когда мы познакомились, она уже была такой. Я надеялся, что если она будет со мной, то всё изменится. Но эти раны не заживают».

Эдуард вернулся домой уже глубоко за полночь. Хотел по привычке напиться, но мысль об алкоголе неожиданно показалась ему отвратительной. Всё было отвратительным. И сам он в том числе.

Рихтер включил компьютер и нашёл папку на рабочем столе. Аудиозаписи его консультаций с Антоном. Он включил их и слушал всю ночь, пока не прослушал заново всё — от начала до конца. Сначала он решил, что отдаст их милиции, но потом подумал, что против Фамусова нет обвинений. Это ничего не даст.

Подумав немного, он написал электронное письмо своему знакомому, работающему в журнале. Пётр знал и его, и Мерцалова, и Марию. Он отправил аудиофайлы ему.

Нет. Журнал откажется обнародовать это. У Фамусова слишком много денег и связей. Возможен только суровый зрительский суд.

Эдуард зашёл в интернет и создал новый аккаунт на ютубе. Он улыбался, пока заливал каждую запись. Завтра в прессе напишут о самоубийстве Марии Фамусовой. Завтра мир услышит откровения её бывшего мужа. Может быть, справедливости и нет в этом мире. Но должна оставаться хотя бы совесть.

***

— Привет. Можно войти?

— Боже!.. — воскликнула Рита, открывая входную дверь. — Я не думала что ты… да, входи, конечно!

Она посторонилась и пропустила его в дом.

Сегодня состоялись похороны. Похороны — это тяжёлое, но неизбежное испытание. Он взял его полностью за себя. Но на этом ничего не заканчивается. Есть Лёня. И другие нерешённые вопросы.

Они с Ритой стояли в коридоре. Повисло неловкое молчание.

— Мне очень жаль, — наконец произнесла женщина, нервно сцепив руки на груди. — Я даже не знаю, что сказать. Ты в порядке?

Теперь всех волновал этот вопрос.

— Соня дома?

— Дома. Ничего не изменилось. Уже неделю почти… Юра, мне страшно…

Она невольно всхлипнула и отвернулась. Мужчина подошёл к ней и мягко обнял, поглаживая по голове. Последний раз он так обнимал Риту, кажется, ещё когда они были женаты. Странное чувство. А ещё более странное оттого, что она сейчас не пытается оттолкнуть его и вырваться. Горе сближает. Кажется, они оба просто завёрнуты в него, как в одеяло.

— Вот увидишь. Это пройдёт.

— Ведь у тебя было то же самое! Всё так же начиналось!

— Нет. — Он приложил ладонь к её губам, прерывая. — Наша дочь другая. И у неё всё будет по-другому. Я обещаю.

Глаза Маргариты полны слёз. Юра подумал о том, что много чего обещал ей, когда они поженились. Но все его обещания ей на самом деле были его обещаниями самому себе. Он исполнял свои мечты и никогда не интересовался, чего хочет она.

— Иди к ней.

— Хорошо.

Он постучал в комнату дочери и, не получив ответа, вошёл. Соня лежала на кровати, укрывшись пледом и отвернувшись к стене. На тумбочке горел жёлтым светом маленький ночник в виде звёздочки. Юра вспомнил, как когда-то в детстве дочка боялась темноты, рассказывая, что в шкафу кто-то шевелится и дышит. Они купили ей ночник. И вот он до сих пор стоит здесь, рассеивая мрак.

Бедная его малышка…

Юра аккуратно присел рядом на краешек кровати и осторожно коснулся плеча девушки.

Он боялся нарушить её пространство. Сейчас им обоим слишком больно. Но он здесь, потому что он её отец, и он всегда будет рядом.

Соня не пошевелилась, но он знал: она не спит. Она знает, что он здесь, и она ждёт. Она всегда его ждёт.

— Звёздочка. — Мужчина глубоко вздохнул.

Он чувствовал подступивший к горлу комок слёз. Внезапно все прежние его мечты и планы показались такими ничтожными. Он как будто бы всегда шёл не в том направлении. Уходил от главного, которое всегда было перед глазами. Искал какой-то смысл жизни, которого нет. Он мог стать кем угодно, добиться чего угодно, что угодно доказать, но Соня всегда останется его дочерью, а он — её отцом. И его задача — заботиться о ней, защищать и делать счастливой.

— Знаешь, когда ты родилась… — очень тихо начал он. — И мне дали тебя на руки, я подумал: «Господи, ведь это живой человек! Невероятно!» И тогда я дал себе обещание, что сделаю всё, чтобы мой ребёнок был счастлив. Чтобы у неё было всё то, в чём было отказано мне. Не очень у меня получилось, да? — Он протянул руку и коснулся её волос. — Но ты должна знать, что я люблю тебя больше всего на свете. И я ужасно сожалею о том, что тебе пришлось пережить.

Когда он вышел из комнаты Сони, тихо прикрыв за собой дверь, Рита сидела на диване в гостиной. На журнальном столике стояли чайник и две чашки. Значит, она его ждала.

— Отлично! Всё равно в ближайшее время мне нельзя ничего крепче кефира! — Он налил себе чай. — Рита, я всё хотел спросить. Софа так и не сказала, кто отец?

Женщина вздохнула.

— Нет. Я и не допытываюсь. Особенно теперь. А тебе она точно не скажет, потому что ты же его тогда разыщешь и повесишь на гвоздь. Раз она молчит, значит с этим парнем у неё всё кончено.

— Я просто подумал, что он ведь может даже не знать о ребёнке. Ты помнишь, какую сцену устроила твоя мать, когда узнала, что ты беременна? Говорила, что худшего кандидата на роль отца, чем я, быть не может. И уговаривала тебя сделать аборт. — Юра скосил на неё глаза. — Ты же не считаешь нашу дочь ошибкой?

Рита слабо улыбнулась.

— Нет, не считаю. И всё-таки, может быть, попросить Эдуарда её посмотреть? Я очень боюсь за её состояние, тем более теперь. Она как вернулась из больницы, почти всё время сидит в своей комнате. Не разговаривает, плохо ест. Ведь это может повредить ребёнку!

— Нет. Не надо Эда, — прервал он её. — Хватит. Он и так взвалил на себя груз ответственности за меня. С Соней всё будет хорошо. Ей не нужен психиатр!

— Ей нужен отец. — В голосе Риты звучал упрёк. — Нормальный отец, который защищает её, а не пугает до полусмерти. Всегда был нужен. И я не могла понять: неужели ты этого не видишь?

— Конечно, вижу.

— Никакой ребёнок не должен видеть, как его родитель пытается покончить жизнь самоубийством. Ты просто не имеешь права на это преступление теперь.

— Не помню, рассказывал я тебе или нет, — произнёс он. — Мне было девять лет, когда мама была на кухне и готовила обед. Делала фарш для котлет. А потом в какой-то момент взяла и сунула руку в комбайн…

— О боже…

— Самое удивительное, что я был там, и я как-то сообразил выдернуть шнур из розетки. Все пальцы остались целы, хотя руку покалечило. Всё списали на несчастный случай с техникой. Но я-то знал, что она сделала это специально. А если бы меня не было рядом?

Он почувствовал, как на плечо ему ложится рука. Очень хотелось просто закрыть глаза и положить голову Рите на колени. И плакать. Плакать, как ребёнок.

— У тебя был тяжёлый день.

— Я не смог её спасти.

— Только не нужно винить себя за её самоубийство. Думаешь, если бы не ты, она бы не сделала этого?

— Я не про Марию. Про маму. Эд прав. Я всю жизнь пытаюсь её спасти, вижу её в других женщинах. И я не могу. Не получается. А ведь я даже не мог сказать ей: «Мама, ты сводишь меня с ума»… Ведь она не отдавала себе отчёта, а папа всегда так говорил. Он говорил, что на маму нельзя обижаться. Её надо пожалеть.

Юра чувствовал, как по щекам текут слёзы, но ему больше не было стыдно перед Маргаритой. Совсем не было.

— Прости меня. Я знаю, что виноват перед тобой, возможно, больше, чем перед кем бы то ни было. — Он взял её за руку. — И если ты мне позволишь, я останусь, чтобы позаботиться о нашей дочери.

Он видел в глазах жены недоверие. Она ведь уже столько раз это слышала.

— Хорошо, оставайся. Но только сегодня. Я тебе постелю на диване.

Она высвободила свою руку, встала и снова ушла на кухню. Юра в задумчивости сидел некоторое время, потом подошёл и сел за пианино. Погладил чёрную, местами чуть поцарапанную лакированную поверхность, открыл крышку и коснулся клавиш. Он знал, какую музыку он должен теперь сочинить. И она станет его главной мелодией.

Колыбельная.

ЭПИЛОГ

Два года спустя

— Дамы и господа, поприветствуйте: Юрий Мерцалов!

Несколько мгновений тишины — и белый луч прожектора осветил возникшего на сцене музыканта.

Зал взорвался аплодисментами. Элиза громко хлопала вместе со всеми. Их с Костей места располагались как раз посередине четвёртого ряда партера, откуда было прекрасно видно всё происходящее. Ей даже на миг показалось, что Юра, прежде чем сесть за рояль, посмотрел прямо на неё.

— Любовная соната номер девять… — мягкой волной прокатился по залу бархатный голос в микрофоне.

Элиза видела, как сверкнули две бриллиантовые запонки на манжетах. Юра заиграл.

Можно ли описать словами мелодию так, чтобы другой мог услышать её? Это невозможно, каким бы красноречием ни обладал собеседник. Но возможно обратное. Потому что музыка Мерцалова говорила. «Соната номер девять» кричала, плакала, взывала о сострадании, раскалывая сердце на кусочки. Элиза повернула голову, и в полутьме увидела лицо брата, по которому текли слёзы. Она бы и сама расплакалась, если бы услышала эту композицию впервые. Но Юра уже играл её для неё. Тогда. Раньше.

Когда шквал аплодисментов стих, мужчина поправил микрофон и произнёс:

— Следующую композицию я посвятил самому главному человеку в моей жизни. Моей дочери Софье. Я назвал её «Колыбельная».

Эта мелодия была совсем не похожа на то, что Юра исполнял до этого. Нежная, пронзительная, полная надежды… грустная и радостная одновременно. Она была похожа на воздушный поцелуй, который автор дарил своим слушателям. Память каждого находила, узнавала её в своих воспоминаниях. Колыбельная была полна любви — безусловной и в то же время удивительно простой. В ней, как и в самой мелодии, не было ничего величественного или возвышенного. Эта музыка, та музыка, которую впервые слышит ребёнок, — музыка сердца родительской любви.

Когда во время перерыва они с Костей вышли в фойе, Элиза услышала, как выступление Мерцалова обсуждает кто-то из зрителей.

«Перерыв пошёл ему на пользу. Я считаю, это лучшее, что он сочинил за всю жизнь. Я всегда говорила: нет ничего выдающегося в том, чтобы талантливо исполнять чужие произведения… Про музыканта можно сказать, что он состоялся, если тот написал что-то своё! Так вот его музыка всегда имела какую-то претензию… хм… как бы это сказать… на исключительность! Слишком эпатажна. Вычурна. Психодраматична».

«Я слышал, у него биполярное расстройство… это неудивительно…»

«Не знаю, что там у него, но в этой новой композиции чувствуется зрелость. А не подростковый протест, как раньше».

Этот рождественский концерт был первым публичным выступлением Юры за два года, и пропустить его Элиза не могла. Хотя ей и пришлось заплатить за билеты сумасшедшую цену.

Номером Мерцалова заканчивалось первое отделение, и дальше в программе концерта были другие музыканты. Костя отвёл Элизу в сторону.

— Ты не хочешь пройти за кулисы? Я думаю, он будет рад тебя видеть!

Девушка замахала руками.

— Да ты что, кто же меня туда пустит? Да ему и не до меня наверняка…

— Элли, когда ещё такой шанс представится? У тебя ведь остался его телефон! Давай, набери ему и скажи, что ты здесь!

Элиза стояла в нерешительности. С одной стороны, было как-то неловко, с другой… она ведь действительно не посторонний человек. Но её останавливало то, что сам Юра так и не проявился за всё это время. Это могло означать лишь то, что он не собирается продолжать их общение.

— Мне кажется, он будет рад. Он ведь тебе даже автографа не оставил, ну!

Костя прав. Она хочет его увидеть, и неважно, что он подумает!

Элиза решительно достала мобильный и набрала номер.

Она была готова к тому, что Юра не ответит, и тогда можно с чистой совестью досматривать концерт. Но услышав в трубке бодрое «алло», Элиза чуть телефон не выронила от волнения.

— Юра, это Элиза. Элиза Гитле. Помнишь меня? Я сейчас в вестибюле стою… на концерте… вот решила позвонить, и… если ты освободился…

— Элиза?! Ты здесь? Так! Стой там, где стоишь! — воскликнул музыкант. — Стой у главной лестницы!

Он отсоединился. Элиза пожала плечами.

— Кажется, он сейчас придёт сюда…

Юра не пришёл сам, но прислал, очевидно, кого-то из администраторов. К ним с Костей подошёл молодой человек в деловом костюме и, спросив её имя, велел следовать за ним.

Их провели через служебное помещение за кулисы. Здесь уже стихла суета — началось второе отделение. Секьюрити постучал в дверь с табличкой «Комната 1» и, заглянув, пригласил их с братом войти.

Мерцалов сидел за столом. При их появлении он вскочил, и у Элизы отлегло от сердца — на его лице была неподдельная радость.

Он успел переодеться и сменить серебристо-серый костюм, в котором выступал, на свитер и джинсы.

— Боже мой! Как я рад! — Он заключил её в объятия, а потом произнёс с лёгким укором: — Что же ты мне не написала! Я бы сделал для тебя пригласительный! Константин Павлович… рад встречи! Элиза, я просто поверить не могу… потрясающе выглядишь!

Она почувствовала, что краснеет. Брат ухмыльнулся. Да, она готовилась к сегодняшнему вечеру, словно в глубине души знала, что эта встреча непременно произойдёт.

— Ты же не знакома с моей дочерью?

Только сейчас Элиза заметила, что в комнате с ними находится ещё одна девушка. Дочь Юры с улыбкой протянула ей руку для рукопожатия, другой придерживая очаровательного толстощёкого младенца в красном комбинезончике. Софья лишь отдалённо напоминала ту диковатую девчонку с ирокезом, которую Элиза встретила на крыльце дома два года назад. Она сменила причёску на элегантное каре и была одета в брючный костюм.

— А это моя внучка Лилия. — Юра забрал из рук дочери карапуза. Его глаза светились от счастья. — Я похож на деда? Нет? Соня, ты позвонила маме? Скажи, что мы задержимся на полчаса. Пусть перенесут столик… — И добавил, обращаясь к Элизе: — У нас сегодня праздник. Лили как раз исполняется годик… по этому случаю вся половозрелая часть семейства отправится в ресторан, чтобы напиться, пока именинница будет есть банановое пюре…

— Пап, ну хватит тебе. — Девушка улыбнулась. — Давай я пока заеду домой, отвезу её, а потом встретимся в ресторане.

Когда они остались втроём, Юра достал из маленького холодильника бутылку шампанского. Пока он разливал его по бокалам, небрежно болтая, Элиза вглядывалась в мужчину, стараясь уловить знакомый образ, который оживит воспоминания. Это был Юра, но в то же время какой-то совершенно другой, незнакомый ей человек. Элиза не могла отделаться от чувства какой-то неловкости, которую ей страшно не хотелось показывать. Она с лёгким удивлением подумала о том, что ведь так и не видела Мерцалова в нормальном состоянии. Как сейчас, когда он с улыбкой протягивал им с Костей шампанское и благодарил за красивые цветы.

Неужели с этим человеком они катались ночью на американских горках и забирались на смотровую площадку гостиницы «Обелиск»? Неужели в его дом она вломилась тогда тайком, избегая худших своих подозрений, и для неё он играл тогда впервые «Любовную сонату №9»? И он рассказал ей про Дэна, ранив в самое сердце, но вместе с тем оживив его вновь? Всё это напоминало сон, мираж.

В какой-то момент Костя встал и отошёл в сторону, чтобы поговорить по телефону (или деликатно сделал вид), и они остались вдвоём. Элиза уже в который раз выразила своё восхищение его выступлением, а Юра неожиданно взял её за руку и произнёс с неподдельным волнением:

— Элиза, прости меня за то, что тогда произошло.

— Ты не должен извиняться…

— Нет, должен. Я хотел тебе написать и позвонить… — Он опустил глаза. — Но мне было стыдно. Я ужасно себя вёл и делал ужасные вещи. Я был нездоров. Я просто не знал тогда, что мне тебе сказать и как оправдаться. Это всё равно что проснуться после сильной пьянки и мучиться похмельем, вспоминая, что вытворял накануне. Ну а потом были проблемы с Соней и смерть Марии… Тот год был нелёгким! Я просил Эдуарда связаться с тобой…

Элиза вздрогнула и почувствовала, как внутри груди словно заискрили маленькие провода.

— Мы не виделись с того момента, как он покинул центр. Ужасная история.

По лицу Юры она догадалась, что эта тема по-прежнему его задевает. Он отставил бокал и нервно сцепил ладони в замок. Элиза всё же решилась спросить:

— А ты не знаешь случайно, где он? Он говорил что-то про озеро Балатон и дом…

— Я не знаю, где Эдуард, — тихо произнёс пианист. — Мы не общаемся с ним.

— О…

В вопросах не было нужды. Элиза и так всё поняла. Ей стало очень грустно. Ведь в этой истории виноваты были все, но Эдуард пострадал несправедливо. Юра втянул её в этот водоворот, потому что ей этого хотелось, а она втянула туда Эдуарда… и вот у них обоих всё хорошо, а карьера Рихтера разрушена.

— Я рад, что у вас с братом всё наладилось. — Он кивнул в сторону Кости. — Семья — это важно.

— Да… он очень изменился за это время, — призналась она. — Может быть, его замучила совесть, не знаю… но у него теперь всё по-другому. Он бросил свои сомнительные компании, клуб, все эти пьянки, помирился с родителями. Он снова стал прежним, каким мы его любили… Может быть, помогла психотерапия, я не знаю. А может, он просто повзрослел. Я очень надеюсь, что он встретит хорошего парня и построит нормальные отношения. Ему, конечно, тоже досталось…

Они поболтали ещё минут пять, и Элизе стало неловко задерживать человека, который явно торопился на ужин с родными. Она была искренне рада видеть и знать, что у него всё хорошо. В другой ситуации ей бы хотелось надеяться, что они могут быть друзьями, он пригласит её в гости на Новый год, позовёт в компанию своих богатых и знаменитых друзей… о, эти тщеславные мечты прошлого! И как легко она теперь принимала тот факт, что ничего подобного, конечно, не будет. И хорошо.

Они уже собирались уходить и вышли в коридор, когда Костя неожиданно произнёс, что хочет сказать Мерцалову «пару слов наедине». Элиза удивилась и была несколько озадачена этим, но пожала плечами и осталась ждать в коридоре.

Брат взял в руки программу концерта и вернулся в комнату. Юра как раз складывал в спортивную сумку свои вещи.

— Я хотел от себя сказать… лично… — Молодой человек нервно протянул ему программку. — Спасибо. Вы потрясающий. Подпишите?

— Да, конечно… — Мерцалов взял со стола фломастер и пристально смотрел на него. Он протянул молодому человеку подписанную программку. — У тебя ВИЧ. Да?

Костя вздрогнул. Программка выпала у него из рук. Он наклонился и поднял её с пола.

— Я видел тебя всего однажды, тогда, в «Плутоне». Два года назад. Ты похудел. Волосы стали реже. И у тебя чуть-чуть желтоватые склеры глаз. Либо у тебя гепатит, либо это побочные эффекты от приема АРВ — лекарств, которые назначают при ВИЧ-инфекции, — тихо произнёс он. — Так что у тебя?

Костя некоторое время стоял, как громом поражённый, а потом прошептал:

— У меня ВИЧ… Как вы узнали?

— У меня есть друг с ВИЧ. Я очень хорошо знаю, как это выглядит… Прости, что так спросил об этом. Но она ведь не знает, да? Я про Элизу.

Костя покачал головой.

Мерцалов неожиданно шагнул навстречу и крепко обнял его.

— Ты сильный парень. Не сдавайся.

Губы молодого человека слегка дрогнули, и он выдавил из себя улыбку, забирая подписанную программку.

— Спасибо.

— Эй, это что сейчас было? — с возмущением спросила Элиза, когда они шли вдвоём по коридору. — Что это за нежные объятия? Костя, тебя и на пушечный выстрел нельзя подпускать к моим знакомым мужчинам!

Брат засмеялся и обнял её за плечи.

— Да так, я попросил обнимашки в качестве рождественского подарка. Ты тоже могла!

Они вышли на улицу, и Элиза ахнула. Снег кружился крупными хлопьями, покрыв асфальт пушистым ковром. Мерцающие в свете фонарей снежинки напоминали крохотные бриллианты. Казалось, время остановилось, и эти снежинки были единственным источником движения, совершая свой медленный танец в воздухе, прежде чем опуститься на землю. Элиза поймала несколько снежных хлопьев и растёрла их рукой в рукавичке. Она любила зиму. Она снова любила жизнь.

Девушка подняла взгляд к тёмному небу, позволяя снегу падать ей на лицо.

«А вот сейчас можно даже загадать желание…»

Норвегия, Осло

— Ещё одно пиво, пожалуйста.

— Я почему-то так и думала, что найду тебя здесь.

Эдуард Рихтер повернул голову в сторону симпатичной девушки в персиковом свитере, которая только что присела за барную стойку с ним рядом. Сначала он подумал, что ему померещилось, но девушка уже развеивала его сомнения, засмеявшись.

— Ты что, меня не узнал? Это же я, Элиза!

Пододвинувший к нему напиток бармен невольно усмехнулся и поинтересовался, что будет заказывать дама:

— Бокал пино-гриджо, пожалуйста…

— Элиза… не может быть… — Эдуард в искреннем изумлении смотрел на неё. — Я действительно тебя не узнал! Ты изменилась…

Она улыбнулась, однозначно принимая его слова за комплимент. Не так уж кардинально изменилась, конечно. Всего-то скинула пару-тройку килограммов, перекрасила волосы и сменила прическу. Девушка аккуратно заправила за ушко волнистую прядь светлых волос — новая форма стрижки и цвет тоже удивительным образом преображали её лицо.

— Я видела тебя в зале. После скандала с Ф401 я почему-то была уверена, что ты не упустишь возможности лично присутствовать при падении их авторитетов.

Элиза имела в виду разгоревшийся недавно скандал по поводу того самого препарата, с критикой которого Эдуард выступил на конференции здесь же, в Осло, два с половиной года назад. Активно навязываемый фармкомпанией Ф401 за год выпуска в продажи дал такую волну сильнейших побочных эффектов, приведших к трём смертельным случаям, что производителям ничего не оставалось, кроме как изъять его с рынка и признать неудачу.

— Какая неожиданная встреча… ты здесь по работе?

— Как ни странно, нет. Я просто приехала в Осло. На несколько дней. В прошлый раз мне так и не удалось здесь ничего нормально осмотреть… Мне нравится Норвегия.

«Как она изменилась… даже тон голоса другой… неужели это та самая Элиза, которую я знал?»

«А он совсем не изменился. И эта борода даже к лицу. Да, так определённо лучше».

Элиза не могла сдержать улыбки — такой у Эдуарда был забавный вид. Он явно был потрясён её появлением. Знал бы он, каких трудов ей стоило, что называется, «выйти на него»…

Удивительно, но даже в эпоху всех этих технологий узнать что-либо об Эдуарде оказалось непросто. Он действительно разорвал почти все связи в профессиональном сообществе, и Элиза понятия не имела, где теперь его можно найти. Не то чтобы ей прямо очень хотелось, но никто не отменял банального любопытства! Как и всё самое неожиданное — новости пришли к ней от Майи. Кто-то из «знакомых бывшего пациента Рихтера» проговорился, что тот уехал из страны и по слухам ведёт частную практику в Лондоне, где у него остались надёжные друзья.

О той скандальной истории все забыли как-то даже слишком быстро, зато благодарные клиенты отзывались о докторе с большой теплотой. Профессиональные качества Эдуарда всё же перевесили испорченный имидж и, на взгляд Элизы, только придали образу Рихтера особенную привлекательность. Она не знала наверняка, будет ли он в Осло в эти выходные. Это была чистой воды интуиция, но потом — она ведь ехала сюда совсем с другой целью.

— Я рад встрече. Слышал, ты тоже уволились. Чем занимаешься?

— Знаешь, я нашла, кажется, выход из своего профессионального тупика… и имя ему… танцевально-двигательная терапия!

Эдуард закатил глаза, и она рассмеялась. Другой реакции можно было и не ждать.

— Я погорячилась, думая, что могу уйти из психологии.

— Да, это та ещё зараза. — Он улыбнулся в свой бокал с пивом.

Элиза смотрела на слегка налипшую на бороду пену и с удивлением отметила, что растительность на лице Эдуарда значительно темнее волос. И это выглядело очень эффектно.

«Да, он всё тот же. Только отрастил бороду. Просто я смотрю на него совсем другими глазами…»

— Я виделась с Юрой Мерцаловым недавно. Перед Новым годом. У него, кажется, всё отлично… — заметила она, постукивая ногтями по ножке бокала.

— Да, я знаю. Мы переписываемся время от времени.

— Эй! А мне он сказал, что вы не общаетесь больше! — возмущённо воскликнула девушка.

— Это я попросил его всем так говорить. Так что он тут ни при чём. — Эдуард улыбнулся. — Мне действительно нужно было собраться с мыслями и побыть одному. А то, что у Юры всё отлично, я не сомневался. Во-первых, он стал дедом и сейчас получил шанс исправить собственные косяки по отношению к дочери. Соня ведь по-настоящему единственный человек, ради которого он готов пожертвовать даже своей болезнью… хм… ну а во-вторых, у них, кажется, что-то там происходит с Ритой, и я был бы рад, если бы эти двое перестали уже валять дурака и сошлись снова. Хотя оба настолько упрямы, что я даже не знаю… Юра отшучивается, говорит, что она уже слишком стара для него, но я-то знаю, что на самом деле это он считает себя недостойным нормальной семьи… и убегает от неё, как убегал всегда.

— О да, он рассказывал историю их знакомства! Как он заступился за неё в клубе, где выступал… защитив от каких-то придурков, а потом его уволили, но у него появился повод заговорить с ней… это очень романтичная история начала отношений!

Эдуард приподнял бровь.

— Романтичная? Не знаю, что он тебе наплёл, но вообще-то Рита работала барменом в том клубе и они просто дружили в начале. У неё был жених, а Юре однажды взбрело в голову познакомить её со мной, потому что этот кретин решил, что я гораздо более подходящая партия для неё… Никакой романтики там не было, не считая того, что накануне её свадьбы он предложил её подвезти до дома и увёз в другой город. — Эдуард хмыкнул. — Это выглядело эффектно, Рита долго потом вспоминала тот случай и говорила, что это был первый звоночек, предупреждающий о том, что надо делать ноги… но вместо этого она бросила своего жениха и начала встречаться с ним. Он, знаешь, всегда производил на женщин неизгладимое впечатление…

Элиза слушала всё это и улыбалась. Она очень хорошо понимала Риту. В такого, как Мерцалов, влюбиться легко, и если бы на момент их знакомства она не была в депрессии, то непременно влюбилась бы в него сама. И слава богу, что этого не произошло!

— А Соня родила ребёнка и совершенно переменилась! Она бросила валять дурака со своими барабанами, признав, что в семье вполне хватает одного хорошего музыканта. И в прошлом году поступила… как ты думаешь, куда? На психологический! Так что у Юрки будет профессиональная поддержка под боком, и я ему для этого больше не нужен…

Элиза была рада слышать все эти новости, но по большому счёту ей хотелось задать Эдуарду другие вопросы. Она допила свой бокал вина и попросила бармена повторить.

— Рад видеть, что некоторые твои привычки остаются неизменными.

Это был сарказм, но она не обиделась. Да, её отношения с алкоголем по-прежнему остаются близкими и тёплыми. Она подпёрла щёку рукой, чувствуя, как выпитое вино уже окончательно рассеивает смущение.

— Ты много рассказал про Юру… а про себя не расскажешь? Как у тебя дела?

Он опустил взгляд, как будто немного смутился или действительно не хотел об этом говорить.

— Да у меня нормально. Пишу книгу. Всё не было времени в это погрузиться… и знаешь, теперь, когда я окончательно разругался со своей дочерью и бывшей женой, мои расходы значительно сократились.

— О… — Элиза не знала даже, стоит ли тут выражать сожаление или сочувствие.

Она чувствовала, что их разговор теряет свою нить. Эдуард допил своё пиво и стал расплачиваться. Элиза была в растерянности — она просто не знала, за что ещё уцепиться, чтобы удержать его внимание. Кто бы мог подумать, что однажды она будет так сильно желать этого…

— Я хотела тебе сказать… ещё раньше… что то ужасное обличительное письмо… Его написала не я. — Элиза понимала, что это глупо, но она должна была это сказать. — Я всё равно боялась, что ты так подумаешь. Ведь у нас были разногласия. Я просто хочу быть уверена, что ты не думаешь обо мне плохо.

Эдуард сначала некоторое время молча разглядывал её, а потом произнёс:

— Элиза, то обличительное письмо в свой адрес… написал я.

Если бы она в этот момент не сидела на стуле, то явно бы рухнула.

— Что?

— Да. Я донёс сам на себя. Звучит как безумие. Знаю. Но ты не представляешь… какое я испытал облегчение. Это долго, трудно и нужно объяснять. И я был очень рад тебя видеть. Правда. — Рихтер улыбнулся ей, вставая.

— Да, я тоже… — Она нервно скомкала салфетку. — Скоро уезжаешь?

— Пока не знаю, но, наверное, задержусь здесь ещё на пару дней. Я тут с другом…

— Да, я тоже уезжаю, только послезавтра… — Неожиданно она осеклась. — С другом?

«О боже… только не это… Но значит, всё-таки… Ну что за нелепость! И какой идиоткой я, должно быть, сейчас выгляжу…»

Эдуард слегка покраснел. Он, видимо, прочитал ход её мыслей по выражению лица.

— Ну, ещё увидимся, пока… — Он сунул в карман два своих смартфона и ушёл.

Элиза осталась сидеть за стойкой, уже решив, что за вторым бокалом вина определённо последует третий. Как-то не так она представляла себе эту встречу. Совсем не так. Всё-таки в наших головах ужасно много глупых киношных клише. И эта сцена в её воображении должна была закончиться как-то совсем иначе.

Эдуард казнил себя сам. Кто бы вообще мог такое представить? Она не могла. Ведь всё это действительно не укладывалось в её представление об этом человеке. Что же сейчас она чувствует? А ведь и правда… облегчение…

Она посидела ещё немного и передумала заказывать второй бокал. Расплатившись, Элиза вышла на улицу, где неожиданно распогодилось, и сквозь суровые норвежские облака выглянуло солнце. Девушка надела солнечные очки и, глубоко вздохнув, направилась к стоянке такси.

Неожиданно её окликнули по имени. Обернувшись, Элиза увидела стоявшего возле припаркованного белого «Вольво» Эдуарда Рихтера. Он держался за открытую дверцу машины и выжидающе махал ей рукой.

«Да быть этого не может…»

— Слушай… — начал мужчина, когда она подошла. — Я вот что хотел тебе сказать… В моей жизни действительно ничего не изменилось, и в отношении планов… на личную жизнь… тоже.

— Да?.. — Элиза изобразила озадаченность.

— Да. Я всё ещё не собираюсь вступать в брак и в другие серьёзные отношения с обязательствами.

— Так… — Она серьёзно кивнула. — Я помню.

— Я знаю, твоё отношение к психоанализу…

— Самое уважительное!

— И у него уж точно нет ничего общего с танцевально-двигательной терапией, так что мы с тобой, можно сказать, существуем в разных парадигмах… — Эдуард улыбался.

— Ну знаешь, мне вообще-то близок эклектический подход… — Элиза шагнула ближе и посмотрела ему прямо в глаза.

— Дело в том… что мне не даёт покоя мысль о том, что ты, кажется, думаешь, что я гей… — Он понизил голос до шёпота, почти смеясь при этом. — Она не даёт покоя мне очень давно. С того самого дня. Даже не знаю, почему для меня так важно, чтобы ты думала иначе…

— Ну, мы можем обсудить это и провести интервизию.

Эдуард обошёл машину и открыл дверцу пассажирского сидения.

— Если ты не против. Мой отель здесь совсем недалеко. Так что мы могли бы поехать туда и проверить ещё раз мою ориентацию.

— А как же друг? — Она не удержалась.

— А друг со своей женой найдут как провести время с пользой. Они знают непредсказуемость моего рабочего графика…

Он смеётся над ней. Но почему это кажется забавным, а не обидным? Она должна бы сейчас оскорбиться этим предложением. Разве раньше она не осуждала его вот за такой поверхностный подход к женщинам и всем этим многочисленным подружкам… чтобы теперь превратиться в одну из них?

«Ой, ну и подумаешь…»

Элиза села в «Вольво» и захлопнула дверь. Эдуард устроился на водительском сидении и завёл мотор.

Когда они выехали со стоянки, Элиза написала Косте, что всё-таки встретила Эдуарда и, возможно, её приезд откладывается.

По крайней мере, хотелось на это надеяться… ну а там, жизнь покажет?

***

Прочитав сообщение Элизы, Костя улыбнулся и послал в ответ смайл в виде поднятого вверх большого пальца.

В «Плутоне» сегодня было народу меньше, чем обычно. Молодой человек спрятал телефон в карман джинсов и взял протянутый барменом коктейль. Несколько знакомых ребят прошли мимо, здороваясь. Он поздоровался в ответ, но при этом ясно давая понять: поддерживать разговор он не намерен.

Он вообще не знал, зачем всё ещё приходит сюда. Возможно, привычка проводить вечер выходного дня в клубе является одной из последних ниточек, которые связывают его с прошлой жизнью. Вернуться к которой уже никогда не будет возможности. Никогда. Какое страшное слово…

— Я никогда не умел придумывать первую фразу для знакомства. Но если её опустить, я бы сказал, что понимаю, что вы сейчас чувствуете…

Костя повернул голову — рядом с ним у барной стойки стоял молодой мужчина в кожаной куртке. Когда-то не так давно он бы счёл его настоящим красавчиком, а сейчас ощутил лишь усилившуюся горечь во рту.

— Прости, я не знакомлюсь. — Он отвернулся и снова стал смотреть на танцпол.

— Знаю я этот взгляд… — Парень как будто не обратил внимания на его слова. Он потягивал сок и стоял, небрежно сунув руку в карман джинсов. — Как ты смотришь на них. Этот взгляд ни с чем не перепутать. Поверь, я знаю. Так смотрит тот, кто на себе поставил крест. Ты… либо убил кого-то, либо ты болен.

Костя вздрогнул. Теперь он уже не мог его игнорировать. Соврать? А есть ли смысл?

— А так как ты стоишь здесь в одиночестве уже который день и говоришь, что не знакомишься… но всё же не уходишь, как будто бы скучаешь по чему-то в прошлом… — продолжил тот. — Я склоняюсь ко второму варианту. Я давно за тобой наблюдаю.

— Ты что, ясновидящий? — огрызнулся парень.

— Нет. Я просто знаю, как смотрит человек, который переживает свой конец ещё до того момента, как он произошёл. Знаешь, на что это похоже? — Парень облокотился на стойку бара, поближе к нему. — Одно дело — знать, что земля круглая. Все это знают. Но совсем другое — оказаться в космосе и увидеть это своими глазами. Вроде ты всегда это знал, но никогда особенно об этом не думал… а вот теперь, когда ты это увидел своими глазами… всё изменилось навсегда. Ты был в космосе и просто это знаешь.

Костя залпом допил свой коктейль. У него закружилась голова.

— Я не был в космосе, но ещё я знаю, что бог есть. И он меня наказал… меня…

— За что же ты так наказан? — Молодой человек улыбался, как будто не веря.

— Я спал с женихом своей сестры. Он умер, а мой смертный приговор уже подписали, но пока ещё не привели в исполнение. Ожидание — это наказание? Потому что я виноват больше его. Да, я виноват. Я знаю, что помилования не будет… — Он удивился тому, как легко это всё произнёс.

— Чушь. Бог наказал? — Парень ухмыльнулся. — Я не верю в бога. Если следовать твоей логике, то мне стоит задаться вопросом: за что он наказал меня?

Костя уже с большим интересом посмотрел на него.

— У тебя тоже ВИЧ?..

— У меня рассеянный склероз. — Он указал рукой на его коктейль. — Вынесен ли приговор или нет, но не торопи события. Ты можешь прожить ещё много лет. А если откажешься от алкоголя, то ещё и в лучшем состоянии.

— Как тебя зовут? — Теперь он не мог сдержать любопытства.

— А, ты всё-таки решил познакомиться? — Парень достал из кармана бумажник и вытащил оттуда визитку, протянув ему.

Несколько секунд Костя молча изучал напечатанные на плотном прямоугольнике слова. Потом поднял на него взгляд.

— Тебя зовут… Данил?

Это было невозможно.

— И ты врач?

— Я детский онколог. — Молодой человек улыбнулся. — По твоему выражению лица я вижу, что тебя удивляет моё присутствие здесь… ну знаешь, даже врачам ничто человеческое не чуждо. Хотя я здесь редко бываю. Обычно по вечерам в четверг я спасаю невинные детские жизни, уже не задаваясь вопросом, за что бог наказывает их.

— И у тебя рассеянный склероз? — повторил Костя. — Мне жаль…

— Мне тоже. Когда я об этом узнал — полгода назад, — я пожалел, что окончил медицинский. Потому что одно дело — знать точно, что твой конец неизбежен и видеть что земля круглая… и совсем другое — знать ещё наверняка, каким именно он будет. Но вот что я скажу… теперь я знаю, что мне точно не грозит депрессия. У меня просто нет на неё времени.

Немногочисленные посетители клуба разбредались по домам. Светало. Усталый уборщик сметал в железный совок мусор и блёстки с танцпола.

Костя вышел из «Плутона». Было ещё темно, но где-то на горизонте уже появилась первая слабая полоска рассвета.

— Итак, раз уж выдался такой случай… как насчёт того, чтобы встретиться завтра и выпить что-то вроде фруктового сока? — Данил вопросительно посмотрел на него.

— Ты… хочешь со мной встретиться? Я не пойму… это несмотря на то… или потому что я тоже неизлечимо болен, и мы подходим друг другу? — не выдержал Костя.

Данил подошёл вплотную. Они были практически одного роста, и он видел его глаза напротив своих.

— Нет, это только потому, что ты самый красивый парень, которого я встречал в жизни… и я не могу упустить шанс позвать тебя на свидание. И, предвосхищая твой вопрос, нет, меня твой диагноз не пугает.

Костя улыбнулся и опустил взгляд.

— И ты даже не будешь против, если я притащу на него результаты своих анализов? Ох, я шучу…

— Нет, я к этому уже привык… — Тот засмеялся.

Последняя ночь зимы подошла к концу. Наступило утро первого марта. Утро весны. Костя шёл домой пешком, сжимая в руке визитку с именем и номером телефона Данила.

Да, ведь у него тоже нет времени, чтобы упускать возможности. Нет времени, чтобы сожалеть. Чтобы быть несчастным. Сегодня первый день весны. Потом будет лето, затем осень и снова зима. И никто не может изменить хода времени. Замедлить его или ускорить. Но всё-таки есть кое-что, на что он ещё может повлиять.

Он может выбрать, как проживёт то время, которое ему осталось.

КОНЕЦ.