История до завтра

Глава 1. Начало

Никто толком не помнит – кто, когда и с какой целью построил детскую железную дорогу. Очевидно, намерения были благие, раз уж она детская. Сейчас же она ассоциировалась с веселым аттракционом. Родители, да и все вокруг усиленно убеждают нас, что в конце пути мы увидим Волшебный город и что каждый ребенок обязан в нем побывать. С нетерпением ребенок ждет, когда родители, наконец, раздобудут билеты на этот чудо-поезд. Каждый хочет подержать в руках маленький блестящий клочок бумаги со своей фамилией и названием конечной остановки.

Есть одна загвоздка. Обязан-то обязан, вот только как ни спрашивал я родителей о волшебном городе, они не могли ничего толком рассказать. Я стал догадываться, что ни они, ни кто-либо другой из взрослых нашего микрорайона никогда там не был. Да и вообще, никто открыто ничего о железной дороге не говорил кроме того, что и так было всем известно. Только дед однажды мне признался, что он, как и все, был на этом поезде, и как и все не доехал. «Мне осталось совсем чуть-чуть, но… сошел», – сказал он мне тогда. Он иногда рассказывал что-то невнятное про поездку. Память его подводила.

Мои родители купили нам на троих билеты. Завтра мы отправляемся в путь. Как я ни пытался уговорить деда поехать с нами, он отказывался, считал, что по детской дороге до конца сможет доехать только тот, кто едет в первый раз. Родители были сильно недовольны, что дед много говорит. Но я и так догадывался: в волшебный город попадают только дети. Почему родители так переживали, что я из-за этого расстроюсь? Это же как поездка в летний лагерь. Это не навсегда.

Мы вчетвером, в пять часов утра, уже стояли на перроне в ожидании поезда. Мама постоянно шерстила сумку. Наверное, боялась что-нибудь забыть. Папа ворчал по этому поводу. Дед смотрел на меня и улыбался. Он явно хотел мне что-то сказать, но не мог поймать подходящий момент. Наконец, я сделал вид, что у меня заело молнию рюкзака, и сам к нему подошел.

– Молодец! Смышленый мальчишка. Слушай меня и запоминай. Это должно быть твоим самым счастливым путешествием. Я уверен, так и будет. Я знаю, ты точно … Знаешь, я обещаю, что когда ты доедешь! И самое главное – ничего не бойся.

– Да я без родителей никогда не боялся оставаться.

Дед кивнул мне, а затем еле слышно рассмеялся.

Постепенно к нам стали подтягиваться одноклассники, ребята со двора и другие знакомые, ну, и их родители, конечно. И вся эта толпа направлялась только в наш вагон, а сколько этих вагонов всего, никто и понятия не имел. Вскоре поезд появился на горизонте. Я снял рюкзак с плеч, чтобы никого им не задеть в толкучке. Дед приобнял меня за плечо. Топа загудела, метрах в двадцати от нас я заметил своего друга. Он помахал мне билетом и что-то крикнул, но я не услышал и просто улыбнулся.

Поезд тяжело подкатил к платформе, двери открылись, и грозный проводник с грохотом опустил слегка заржавевшие ступеньки. Все стали медленно продвигаться к проводнику.

– Ну! Мне пора, – сказал я деду, подняв голову.

– Ну давай!

Наверное, стоит немного рассказать о себе. Раз уж я решил вести записи в своем блокноте.

Мне 12 лет. Я живу в Беседовском микрорайоне второго района города Праворечинска. Зовут Вадим, рост 152 сантиметра, вес 39 килограммов, волосы темные, глаза голубые. Вообще-то волосы прямые, но после ванной всегда немного волнятся. Люблю рисовать и слушать музыку. В принципе, я всеяден в плане музыки. Меня часто звали в спортивные секции, но я всегда отказывался, потому что спорт меня не интересует совершенно. Любовь к книгам у меня почти полностью отбили. Заставлять меня что-то делать без моего желания – идея всегда плохая. К счастью, сейчас на меня перестали давить, и я сам себе волен делать, что захочется. У меня есть дома кот. Его зовут Бакс. Он рыжий, с короткой, но мягкой шерстью. Когда мне становится грустно, я кладу его пузом себе на лицо. Не знаю почему, но меня это успокаивает. Вообще-то я всегда хотел собаку, но отец был против. Ничего не поделать!

Люди расположились по местам, указанным в билетах. В среднем получается, что на вагон приходилось по 14-20 детей, в зависимости от того сколько детей приходилось на одно семейство. В вагоне было 14 мнимых кабинок, по одной кабинке на семью. И не важно двое, трое да хоть десять детей.

Обстановка внутри определенно отличалась от обстановки обычного вагона. Во-первых, несмотря на стандартное расстояние межу рельсами, сам вагон был шире обычного. Если в обычном плацкартном вагоне сидения располагаются перпендикулярно друг другу, то в этом сидения шли параллельно в два ряда, как в электричке. Никаких перегородок не было, именно поэтому я назвал кабинки мнимыми. Мы все прекрасно видели своих соседей. В остальном же трудно придраться: на полу постелен паркет, на песчано-желтых стенах нет ни одной записи, сиденья мягкие, неприятных запахов нет, стол есть. Мне понравилось. Говорят, тут где-то есть буфет. Может остаться здесь жить?

Повезло. Никита – друг, который стоял с нами на платформе, сидел в соседней кабинке. Да вообще, если оглянуться, то почти всех детей я знаю. Слева от нас сидела Димкина семья, они наши соседи. Когда были маленькими, я и Дима всегда ходили вместе в магазин, если матери посылали. Впереди Димкиной семьи сидела семья девочки, чья мама работает продавщицей в продуктовом магазине около нашего дома. Наверное, это какой-то особенный принцип распределения по месту жительства или еще что. Наша кабинка была в крайнем правом углу. Отличное место, пожалуй. Ведь получается, что у нас на одну перегородку больше чем у других. Позади-то стена!

Прошло полчаса, прежде чем поезд тронулся. До этого момента никто не покидал своих мест, хотя мама предложила мне переодеться. Мы и поесть успели. Мама постоянно что-то говорила, но я ее не слушал, так как был занят разглядыванием вагона и поиском знакомых лиц. Но покончив с этим занятием, я перешел на более увлекательное – я стал наблюдать за бегущими за окном зданиями. Как-будто я их в первый раз вижу. Знакомые здания были только в начале, потом поезд свернул на особый маршрут. Его нужно описывать подробно. Я это обязательно сделаю, но чуть позже.

Никита первый ко мне подошел с очень заманчивым предложением смахнуться в карты. Я посмотрел на родителей, и они, конечно, меня отпустили.

Сегодня был явно не мой день. Я проиграл куда большее количество раз, нежели хотелось бы. В конце концов мне это надоело, и я перепрыгнул через спинку сидения на место рядом с отцом.

– Ну сколько раз остался?

– Не считал.

– Много? – хитро улыбнувшись спросил отец.

– Много, – ответил я, пытаясь спародировать его хитрое выражение.

Отец посмеялся и уткнулся в журнал с кроссвордами. Мама читала какой-то очередной сопливый роман. Все были при делах, поэтому и я решил вернуться к любимому занятию. Меняющиеся за окном пейзажи в данный момент интересовали меня больше, чем сидящие вокруг люди.

Толстенные колоны, высокие окна, лепнина… Дома разноцветные: белые, желтые, голубые, розовые и даже персиковые. Они кажутся такими большими, словно замки. Просто громадные. Если попытаться посмотреть на самый верх крыши, придется сильно задрать голову. И все равно ничего не увидишь. Солнце глаза слепит. Я хотел спросить у отца, что это за здания, но потом понял, что для меня это неважно. Если здание красивое, значит за ним ухаживают, значит оно для чего-то служит. Куда интереснее спрашивать про заброшенные или забытые, поросшие травой постройки. Интересно же, почему люди бросили дом, который когда-то им был полезен.

И вообще здания вдоль железной дороги казались мне намного интереснее, чем те, что находятся внутри города. Даже станции сами по себе выглядели необычно. На станциях всегда убрано, на многих из них в клумбах росли цветы, за которыми не понятно кто ухаживал. За все разы, когда я ездил на поезде я ни разу не видел, кто их сажал, поливал, удобрял. Каждое дерево было аккуратно покрашено, чтобы насекомые не смогли ему навредить. Мне всегда хотелось познакомиться с человеком, который всем этим занимается. Поначалу я думал, что этим занимаются те женщины, которые продают билеты в кассах. Помню случай: прошлым летом мы с родителями отправились на море. Решили съездить на электричке в город неподалеку от того места, где мы отдыхали. Мы стояли в очереди, одна из этих женщин, которые работают в кассах, накричала на парня, стоящего впереди нас. Он рассыпал мелочь, скопленную на билет (ей, видите ли, ее собирать с полу пришлось), я понял, что это не может быть эта женщина или подобные ей. Так ухаживать за отдельным клочком мира, отделенным от основного города, может только человек с громадным терпением или человек, который старается избегать встреч с людьми, дабы не пораниться. Отец говорил, что этим занимается дворник. Но что это за дворник такой неуловимый, а? Да и не похожа станция ни на какой двор.

Все станции были покрашены, все скамейки были целы, и все мусорные ведра стояли на своих местах. Людей… людей на станциях было ма… да вообще их не было. Может поэтому все выглядело прилично. Людей не было, а выглядели станции очень живо. А все благодаря кому? Благодаря неуловимому дворнику. Ну или кто там за всем следит.

Частные дома, построенные вдоль дороги, тоже вещь весьма интересная. Так как людей вокруг было мало, хозяева бесстрашно могли выпускать свою скотинку и птицу на прогулку. Мне всегда нравилось проезжать мимо частного сектора, сел, поселков, потому что я люблю животных. Еще мне нравилось рассматривать садики и огороды. Чаще всего за работой в огородах можно было застать стариков.

Сегодня, когда мы остановились на станции «Живое» (которую, наверное, назвали так в честь самого поселка), я увидел в одном из дворов частного дома старика. Поезд был выше, станция на уровне с поездом, а дома стоящие позади станции, – ниже, поэтому я мог видеть все, что находилось во дворе ближайшего дома. Старик сидел на высоком табурете, скорее всего, на низкий присаживаться ему уже было тяжело. Он рвал старую простынку на маленькие тоненькие полосочки. Вы знаете, зачем они ему? Подвязывать растения, упавшие от собственного веса цветы, длинные поросли помидоров и огурцов, которые растут в теплице и так далее. Милое, заботливое дело. Дед всегда просил меня рвать такие полосочки, потом мы вместе подвязывали ветки деревьям. Но тот старик сидел один.

Поезд ушел.

Мне нравится проезжать мимо водоемов. Знаете, что самое интересное? Как меняется звук стука колес, когда земля сменяется водой. Когда едешь по степи или вдоль города, стук колес слышно четко: «Чух-чух, чух-чух». Но когда проезжаешь над речкой, водохранилищем или прудом, звук колес становится слабо различимым, слышен какой-то непонятный шипящий шум, как будто поезд разрезает ветер. Я спросил отца почему так, он ответил, что это от того, что мы едем по мосту и под нами, и вокруг нет земли, которая этот шипящий звук могла бы поглотить. Я поверил ему на слово. Не подумайте, что мне не нравился этот звук, но он был настолько непривычен, что я, на самом деле, и не понимал, что я испытываю, когда его слышу. К тому же, мы всегда проезжали мосты слишком быстро. Наверное, это было чувство одиночества. Нет. Знаете такое чувство, когда весь день находишься в ожидании чего-то хорошего, ждешь, ждешь, а потом все проходит в одно мгновение. Наступает легкая печаль. Вот на что это похоже.

Проехать мимо маленькой речушки или прудика – зрелище занимательное. Птицы, которых там можно было увидеть, уже давно привыкли к поездам и не обращали на них никакого внимания. И на рыбаков с удочками не обращают внимания. Ныряют себе спокойно. Их никто не трогает.

Глава 2. Постановка

Я никогда не думал, что журавль такая большая и красивая птица! В пятом часу утра мы остановились на станции «Лотос». Правда лотосов тут никаких и быть не могло. Один единственный пруд и полупересохшие болотца вокруг. Лягушки квакают. Отцу захотелось покурить, и он начал собираться, чтобы выйти наружу. Я не спал и решил увязаться за ним. Захотелось подышать свежим воздухом, правда, он оказался не очень свежим. Станция располагалась как раз недалеко от одного болота. Я решил пойти на кваканье лягушек, отец разрешил, так как я был у него перед глазами.

Даже не знаю, как вышло, что я упал в высокий камыш, споткнулся о что-то. Отец особо не кинулся мне помогать. Только посмеялся. От обиды я решил вообще не вставать, хотел, чтобы он сам подошел. Я весь испачкался, чувствовал, как от липкой грязи, в которую я упал, одежда становилась мокрой. Но я лежал. Лежал с закрытыми глазами. Когда все-таки оторвал щеку от грязи и открыл глаза, увидел перед собой на расстоянии двух метров огромную птицу. ОГРОМНУЮ! Она стояла и не двигалась, смотрела на меня, ждала реакции. Я не мог пошевелиться, она как будто пригвоздила меня своим взглядом к земле. Птица смотрела на меня до тех пор, пока отец не окликнул меня: «Чего развалился, стоянка всего 6 минут. Сейчас нам мать даст нагоняй, ха-ха-ха». Птица ожила и медленно скрылась в зарослях камыша. Сначала я подумал, что это цапля, но позже в поезде, после того, как я описал отцу птицу, он сказал, что это журавль. Еще сказал, что мне повезло, так как обычно они держатся от людей подальше. Ну хоть что-то хорошее.

Поезд еще какое-то время стоял, мы зашли внутрь. Отец еле сдерживал свой смех, когда будил маму. Я молчал. Мама, конечно, была очень удивлена, что я, не успев солнце взойти, уже весь в грязи.

– Ты, балбес, где грязь найти умудрился?! – удивленно спросила мама.

– Упал.

– Где упал? – мама обернулась к отцу.

– В камышах, ой-ха-ха. Решил грязевые ванны принять с утра, аха-ха-ах. Я ему говорю: «Вставай!» А он лежит. Говорю: «Промокнешь!» А он лежит.

– Неправда! Мам, он смеялся все это время!

– Да какая разница! Раздевайся. Тут прохладно.

Мама тоже хотела засмеяться, но сдержалась. Женщины более тактичны, чем мужчины. Кому-то это может и нравится, но я не люблю, когда люди скрывают свои эмоции или что-то недоговаривают. Я молча переоделся и сел у окна. Она не стала меня расспрашивать, потому что знала, что я не настроен говорить.

Этот журавль. Я его потом увидел еще раз, когда поезд тронулся и уже начал набирать скорость. Рельсы огибали тот единственный пруд. Большая птица пролетела над крышей поезда, опустилась к поверхности воды и улетела куда-то вдаль. Красиво.

Все дети в вагоне развлекались... Кто-то бегал из вагона в вагон, кто-то играл в телефон, некоторые – в шашки. Самое забавное было в том, что шашек не хватало. Однако это не вызывало особых проблем. Недостающие шашки заменяли пробками из-под бутылок разного цвета. Я же почти весь день играл с Никитой в карты. Сегодня мне везло больше, чем вчера. Был элемент соревновательности! Иногда нам надоедало, и мы уходили из нашего вагона, чтобы посмотреть, что происходит в других. Мы сделали несколько таких перерывов. Сначала мы сходили в последний вагон. Он был после нашего. В этом вагоне не было ничего интересного: лежали мешки с сеном. Во всяком случае, сеном пахло, и больше ничего. В следующий раз мы прошли большую часть передних вагонов. Они были одинаковые – с кучей людей, а еще мы там наткнулись на одного из проводников. Он зыркнул на нас как-то недружелюбно, и мы сразу решили вернуться. В третью вылазку с нами напросился Дима. Втроем мы, наконец, нашли вагон-ресторан. Там никого не было… Мы присели на мягкие кресла и стали ждать, когда к нам кто-нибудь подойдет. Спустя десять минут мы поняли, что это не так работает… Нужно было подойти к прилавку и сделать заказ. Три дурака. Логичное иногда кажется нелогичным.

Мы заказали по пирожному и чайник с цветочным чаем. Люблю чай с жасмином. У меня часто болит голова. Мама говорит, что это потому что я много занимаюсь и не сплю допоздна. Может быть, может быть… Но один запах чая с жасмином убивает эту боль, пусть и ненадолго. Хотя мальчишки были не особо от чая в восторге.

Заказ подали почти сразу. Зазвонил колокольчик, и я забрал железный поднос. По пути поезд тряхнуло, и я чуть не разлил чай. Никита, естественно, смеялся. Я от него другого и не ожидал. Но я точно знал, что, если бы я упал, он бы помог мне встать. Дима тоже сначала хотел начать смеяться, но потом передумал. Посмотрел на мое недовольное лицо и передумал. Мы поели и вернулись в наш вагон.

Вернулись и разошлись по своим местам. Я и не сразу заметил, что все вокруг как-то изменилось. Мне показалось, что все словно ушли в себя. Каждый был занят своим делом: дети играли, взрослые их отчитывали, хвалили, смеялись. Отчего это меня смутило? Не знаю. Я почувствовал себя лишним. Нет. Так, словно я стою на площади, а толпы безразличных людей проходят мимо, так, словно я есть, а они все невидимки. Никогда не испытывал такого жуткого чувства одиночества. Стало казаться, что заняться мне больше нечем.

Пребывая в таком состоянии весь день, я наблюдал за находящимися в вагоне. С родителями почти не разговаривал.

Дети… Все играли, как и прежде, но делали это как будто для вида и без особой радости или удовольствия. Это было похоже на театральную постановку. Поведение родителей тоже было другим. Они были обеспокоены. Кто-то проявлял свое беспокойство открыто, постоянно подходил к своему ребенку и расспрашивал его – не нужно ли чего; другие наоборот – словно погрузились в себя. «Стало еще хуже или мне показалось?» – подумал тогда я. Я посмотрел на Никиту. Он был такой, как и все. Такой, как его мать. Должно быть, все устали.

Я еще раз взглянул на своих родителей. Они вели себя как обычно. Отец отгадывал кроссворды, мама читала свою книжку. Изредка отец отрывался от журнала, вспоминал старый смешной случай из жизни и снова возвращался к журналу. Мама смеялась. Все вещи были собраны.

Я не собирался ложиться рано.

Я смотрел в окно. Мы проехали все жилые пункты и выехали в степь. Бесконечную, в отсутствии дневного света черную степь. Стояли деревья. Были и молодые, и старые, ровные и кривые, и такие, знаете, у них половина веток сухие. Были и обожженные степным пожаром. Много кустов. Какая была трава, могу только предположить. Как я и говорил, все было черное. И все эти деревья с кустами, как будто тени, пытающиеся выбраться из темного мертвого моря. Взошла луна и сняла со всего мрачную пелену. Неожиданно для самого себя я рано заснул.

А во проснуться мне пришлось рано. И не потому, что мои биологические часы так решили, а потому, что весь вагон наполнился непонятным шумом и гамом. Я и не сразу понял, что случилось.

Ко мне подскочил Никита, схватил за плечи и начал трясти.

– Проснись, проснись, проснись. Родители свалили.

– Что?! А куда?

– Куда?! Да кто ж их знает!

– А что никто не видел, где они сошли?

– Неа, спали все, как убитые. Прикинь!

– Ддд… дай мне мой телефон. – ели продрав глаза, я махнул рукой в сторону телефона, лежавшего на сумке под сидением напротив.

– Ааа, звонить собрался. Поставь на громкую связь. Я послушать хочу.

– Ладно.

Я набрал номер матери. В трубке раздался голос, привычный для моего уха.

– Сына, привет!

– Мам, мам, а когда вы сошли? Почему не разбудили?

– Сошли… Да ночью сошли. Чего нам было тебя будить?

– Да попрощаться что ли! Наставления там какие дать!

– Наставления ему. Ты ведь не маленький уже. Лучше расскажи, как ты там?

– Я только проснулся. И честно говоря, не понимаю, почему никто из взрослых не остался. Совсем никого!

– Так и должно быть. С вами… с вами проводники… Да, кажется, с вами должны будут ехать проводники.

– Кажется?! То есть ты не уверена? Дай отца.

Мы услышали громкие и быстрые шаги, приближающиеся к телефону.

– Да?

– Пап? Мы же не одни в поезде? Мама же шутит так?

– Не одни. Проводники должны быть. Без проводников ни один пассажирский поезд не поедет. Ты как?

– Да нормально все у меня. И долго ехать еще?

– Я не знаю. У вас должна быть карта.

– Карта? Какая карта? – я вопросительно глянул на Никиту. Он только пожал плечами.

– На стене должна висеть карта. Не висит?

– Не-а. – Никита осмотрел вагон. Ничего похожего на карту там не висело.

– Значит, они ее еще не повесили.

– Проводники?! – Я повысил голос, потому что отца стало плохо слышно.

– … Поезд входит в туннель. Пожалуйста, прервите ваш разговор, молодой человек.

Мы с Никитой подняли головы. Нам пришлось их поднять. Сверху нас смотрел один проводников. Роста он был высоченного! Мы сидели на том сидении, которое было повернуто спинкой к стенке вагона, и поэтому не заметили, как вошли проводники. В нашем вагоне их было двое, и пришли оба. Тот, у которого лицо посерьезнее, сразу пошел прибивать какую-то табличку к стене. Второй вопрошающе глядел. Видимо, намекал, чтобы я положил трубку. Я даже не стал с родителями договаривать, так и сделал. Положил телефон туда, откуда взял. Он отошел от нас и прошел дальше в вагон, на середине остановился.

– Сейчас поезд войдет в туннель. Туннель узкий и будет немного шумно, поэтому, если вы сейчас разговариваете по телефону, пожалуйста, отложите их в сторону. Вас все равно не услышат или и вовсе связь пропадет. Лучше пока послушайте нас.

Второй проводник после того, как закончил прибивать табличку, подошел к тому проводнику, что разглагольствовал. Прибивал он эту табличку с таким лицом, конечно, как будто мину закладывает. Ну и лицо!

– Мы с моим товарищем до конца пути станем вам надежными спутниками. Вы можете к нам обращаться по любому вопросу.

– Если осмелитесь. – пробормотал второй, не меняя выражения лица с тех пор как прибил табличку.

– На той табличке выбиты станции и время стоянки. Красненький огонек будет загораться напротив той строчки с названием той станции, к который направляется поезд. Поняли? Не той, от которой отъехали, а та, к которой едем.

– Ваш маленький огонек надежды. – ехидно шмыгнул второй.

Лицо его изменилось на лисье. Подлое лицо. Мне не понравился тот проводник сразу, как я его увидел. Еще тогда, когда мы с Никитой гуляли по поезду.

Он осматривал всех детей в вагоне, словно оценивая нас. И вот его взгляд столкнулся с моим. Я ждал этого. Он смотрел на меня секунд десять, потом сдвинул свою челюсть вбок, потирая нижний ряд зубов о верхний. Думаю, если бы другие дети не галдели, я бы смог услышать скрип его зубов. Лицо его вновь сменилось на то, какое у него было, когда он прибивал табличку. Он повернулся ко второму проводнику, указывая пальцем на наручные часы.

– Прошу нас извинить… Мы входим в туннель. Закройте окна!..

Глава 3. Белый-белый свет

Все дети повскакивали со своих мест и кинулись закрывать окна, но те настолько уже рассохлись, поржавели ручки, что сил у ребят не хватало. Мы вошли в туннель. Ветер ворвался в окна. От сильного шума заложило уши даже у меня, хотя рядом со мной все окна были закрыты. Те же дети, которые закрывали окна, упали на сидячие места и закрыли голову руками. Сначала было темно, но через 15 секунд загорелся свет в вагоне. Проводников уже не было.

– Ха! Испарились! – вскрикнул Никита.

– Да нет. Зашли в соседний вагон. – Я этого не видел, но предположил.

– А, точно. Пойдем эту табличку глянем.

Я кивнул. К стене была прибита табличка с расписанием. Список из тридцати пяти станций, пятнадцать из которых мы уже проехали. «Очень вовремя!» На каждой станции мы должны были стоять по десять – двадцать минут. И только на одной тридцать. Тридцатая станция «Тень холма». Почти в самом конце. Странно. Обычно остановку делают на полпути, чтобы заправиться.

– Дай-ка мне мой телефон! – деловито попросил я Никиту.

– Да ты что?! Тот же сказал, что пока мы в туннеле…

– Ты хорошо понимаешь, что я тебе сейчас говорю?

– Да.

– Значит и отец поймет. Не так уж тут и шумно.

Я снова набрал номер матери. Можно было и отцу, но мать быстрее возьмет.

– Да? Сын, ну что? Зачем трубку бросил?

– Да мы в туннель заехали, плохо было слышно.

– Что говоришь? Мне тоже плохо тебя слышно… Слишком шумно!

– Мам?! Да не шумно. Нормально!

– Что?! Сын?

– Тьфу! Связь пропала, наверное. – Я сбросил.

На все представление, которое я устроил, смотрели еще две пары глаз. Дима и девочка, чья мама работает в магазине напротив нашего дома, они смотрели на меня в полной растерянности. Вот глядел я на Димку и думал: «Какой же жалкий у него взгляд. Как такого вообще можно было одного оставить?» Однако именно он, как я потом узнал, успокаивал мелких. Они ныли, когда узнали, что родителей нет рядом. Это была одна из причин того шума, который меня разбудил. Другая причина – неистовые крики радости старших. Ха, ну конечно же. Ведь теперь нам предоставили полную свободу. Мне все это не принесло ни радости, ни досады. Как-то безразлично было. Единственная мысль, которая крутилась у меня в голове полдня – это: «Сколько мы еще будем ехать? Пятнадцать станций проехали, три дня заняло по времени, значит… еще, примерно, дня четыре… Хм, а хоть что-то наподобие душевой кабинки здесь, может, все-таки имеется? Эти три дня я мылся в туалете… Если ехать, то с комфортом!»

Почему эта бредовая мысль поселилась у меня в голове? Да потому что за эти полдня мы ни разу не сделали остановку. Я не знал, что и думать. Придется заново все просчитывать! Бред! Какой бред! Почему мы не останавливаемся? Никого это не заботило. Почти все дети вокруг бесились или… спали. Никому и дела не было до столь серьезного вопроса. На той пресловутой табличке не было выбито время, которое проходит поезд между станциями. Я решил сходить к проводникам. Тогда я молился сам не знаю кому, но лишь бы на того жуткого со скрипучей челюстью не натолкнуться. Уж лучше тот, который тирады разводил перед тем, как мы в туннель въехали.

Я постучался. Дверь никто не открывал, но я отчетливо слышал, что там кто-то с кем-то перешептывается. Я немного наклонился к середине двери и прислонил ухо, чтобы лучше было слышно, но шепот вдруг совсем перестал раздаваться. Дверь слишком резко открылась. Я еле успел разогнуться, но все равно было заметно.

– Хах, здрасте! – я зачем-то на автомате приветственно поднял правую руку.

– Здорово! – в коридор выглянул проводник (как раз тот, который мне и был нужен).

В душе я выдохнул. Пока собирался с мыслями, окинул взглядом купе проводников. Там никого не было. С кем это он там разговаривал?

– Ты чего хотел? – спросил, улыбаясь, этот странноватый тип.

– Мы за весь день ни разу не остановились…

– Верно. – Он то ли для приличия, то ли от дури своей повернулся в сторону точно такой же таблички, как та, что висит в нашем вагоне и поводил по ней пальцем. – Что-то не так? – пережевывая с важным видом нечто вязкое, спросил он.

– Разве это нормально? Первые пятнадцать станций мы проехали за три дня, а этой как ее там…

– «Белое сияние».

– До «Белого сияния» уже пол дня едем, никак не доедем.

– Я вас не понимаю, молодой человек. Мы едем только полтора часа. – сказал он, понизив голос и наклонившись ко мне.

Он стучал длинным нестриженным ногтем по стеклу циферблата наручных часов. Часы показывали пол первого дня. Я опешил. И вправду! С чего я решил, что прошло полдня. За окном было пасмурно. Наверное, от этого, время тянулось так долго.

– А-ха-ха-ха. Обожаю это удивленное лицо! Всегда так! Всегда!

Я не понял, над чем он смеется. Я в принципе не понимал, что происходит. Он уже было стал закрывать дверь, как вдруг, резко выпрыгнул из своей конурки в коридор, схватил меня за плечи и слегка (не по моим меркам), радостно потряхивая, стал меня расспрашивать по поводу того, что я подслушал. А я уж начал думать, что прокатит.

– Э, да… ничего. Я не успел. Я просто хотел понять – есть внутри кто или нет.

– Точно?

Я просто часто кивал. Боялся моргать и дышать. Нет, не этого типа боялся. Он, как ни странно, он меня совсем не пугал. Пугала сама ситуация. Я еще никогда не ехал один в поезде с проводниками, которым стоило бы психиатру показаться. Я еще никогда не был пойман с поличным за таким подлым делом, как подслушивание.

– Никому не говори. Особенно второму проводнику. Ему об этом знать не надо.

«О чем? О том, что ты сам с собой разговариваешь?! Да уж, наверное!» – пронеслось у меня в голове. Он отпустил меня, и я пошел на место. Сел. Проверил время на телефоне. Было 12:55. Любопытно. Вот об этом я думал до конца дня. Смотрел в окно, но все было безразлично кроме времени. Населенные пункты уже совсем не появлялись. Степь изредка сменялась полями. Вот и весь горизонт. Внутри вагона было ужасно шумно, все играли кто во что горазд. Даже в прятки умудрялись. И Никита играл, меня звал, но я не участвовал. Я решил еще раз попробовать позвонить родителям. Позвонил матери, но взял отец.

– Алло.

– Пап, это я. Пап? Повесили карту твою. Точнее это не карта, а расписание. Там станции и время стоянок. И все. Не понятно сколько мы ехать вообще будем. Мы уже больше двух часов едем до следующей. Мне кажется, что весь день едем. Я даже устал, если честно. Вот-вот засну.

– Хм, понятно.

– Что понятно?

– Это от того, что ты устал! Отдохнешь и время быстрее пойдет! Если ты говоришь, что едете два часа, то скоро уже станция. Выйди, подыши воздухом и ложись спать.

– Днем? Когда это вы мне днем разрешали спать?

– Ну ты же, наверное, и вправду устал?

Поезд замедлил ход.

– Очень. Ты прав, поезд останавливается. Пойду подышу. Я позвоню ещё…

Телефон выпал из моих рук на пол. У меня даже не было сил его поднять. Поезд тряхануло при торможении. Я повалился на сидение. Где-то слышалось: «Белое сияние. Станция Белое сияние! Стоянка двадцать минут». Я лежал еще какое-то время и смотрел на лампочки, прикрепленные к потолку. Одна мигала. «Так! Нет! Я сейчас засну!» Я похлопал себя по щекам, встал, подобрал телефон и побрел в сторону выхода. Со мной увязался Дима и та девочка. Они теперь все время вместе ходили, как брат и сестра.

Я не стал отходить далеко от перрона. Сел на короткую, по колено, бетонную ограду, стоявшую вокруг старой ели. Опустив голову, смотрел на кроссовки. «Где-то шнурок измазал… Наверное, когда в грязь упал.» Потом поднял голову. На меня опять вопрошающе смотрела эта парочка. Сначала я хотел было спросить: «Ну чего вылупились?! Идите сами там погуляйте где-нибудь!» -, но грубость никогда не была мне к лицу, да и жалкие они были какие-то. Вместо этого я просто сказал:

– Устал… Нет настроения куда-то идти.

Девочка, не говоря ни слова, дотронулась до моего плеча так, как если бы пыталась собрать в горсть что-то сыпучее. Я посмотрел на нее. Она указывала пальцем на горизонт. Горизонт светился белым светом. Создавалось впечатление, что мы находимся по ту сторону горы, которая заслоняет яркий ночной город. Или… или словно машина, которая поднимается в гору и светит фарами вверх. Хотя нет… Это ни на что не было похоже. Белый светящийся туман. Как будто немного дня разлили на покрывале ночного неба. Никогда такого не видел. Другие дети тоже заметили. Все перешептывались, выдвигали свои предположения, что это за свечение. Я посмотрел на Димкино лицо. Он чуть ли не плакал. Девочка улыбалась. «Какие странные… Один сейчас вот-вот заплачет, другая улыбается».

– Что-то умерло. – сзади раздался голос Никиты. – на большой призрак похоже.

– Это туман. – сказала девочка.

– И мы туда едем? – тихо спросил Димка.

Я кивнул, хотя точно не знал. Во всяком случае железная дорога тянулась в том направлении. «Призрак. Это не призрак. Такое мягкое приятное свечение» - подумал я, но так как у меня не было своего предположения, я промолчал.

– Стоп! А сколько времени? – спросил я.

– 13:15. – Сказал Никита, садясь рядом со мной. Он что-то жевал.

– Как темно! Я бы сказал, что сейчас часов девять вечера.

– Может мы уже несколько часовых поясов проехали? – предположил Димка. – Хотя… - молча отвернулся.

Меня осенило. Так вот почему тот проводник смеялся. Мы едем четвертый день. Скорее всего, мы и вправду перемахнули через пару часовых поясов или даже три. Но все равно было слишком темно. Три часовых пояса – это три часа. А дело шло к ночи. И почему так резко? Почему я не заметил этого раньше. Я все время смотрел в окно, но нет... «Это из-за пасмурной погоды». – пронеслась мысль. – «Все из-за нее. Я слишком люблю пасмурную погоду». Конечно, это были бредовые мысли, и я так устал, что мне было лень развивать свои думы далее.

– Устал. Пойдемте в вагон.

Никто не стал мне возражать. Я встал, остальные побрели за мой.

Глава 4. За коном законы. На кону конец

Не было в вагонах никаких душевых кабинок. Чтобы помыться у нас было два выбора: мыться разбавленным кипятком прямо в туалете или успеть помыться на станции за двадцать минут. Естественно второй вариант отпадал. Во-первых, только в нашем вагоне было человек шестнадцать… и не то что человек 5 успело бы помыться, даже двоим этого времени мало. А детей во всех вагонах страшно представить даже сколько! Во-вторых, не на всех станциях были душевые кабинки. Был, конечно, и третий вариант – не самый, так сказать, удобный. Вымыть голову над маленькой раковиной… Это надо было изловчиться. Вечером, впрочем, пришлось. Было уже 22:30. Меня разбудил Дима.

– Эй! Ты спишь? – спросил он шепотом.

– Уже нет. Чего случилось? – совершенно спокойным голосом ответил я.

– Пойдем мыться?

– А ты что, один не можешь сходить? – удивился я.

– Могу. Но может тебе тоже надо…

– Ааа, точно. Сейчас. Погоди. Я кроссовки надену. А Никита?

– Я не смог его разбудить. Он лег недавно. – ответил Дима, показывая большим пальцем за спину.

– А девочка?

– Настя? – уточнил Дима.

– Угу. – «Значит, ее Настя зовут. Надо бы запомнить.» – отложил файл с данными в черепную коробку.

– Я ее не звал. Я думал, она с девочками пойдет, не с нами же. Там сейчас такая толпа. Только глянь! И стоят они уже час, не меньше. Так что сразу по двое заходят. Вот я и подумал…

– Вон оно что, – я посмотрел в сторону места Насти. Там никого не было. – Наверное, она, и вправду, уже ушла с другими девчонками.

Но в этот момент дверь вагона открылась и вошла Настя. Пройдя через весь вагон, села напротив нас. Ничего не говорила. Странная молчаливая девочка.

Она была младше нас. На вид – лет восемь, максимум девять. Ее молчание меня удивляло: «Она же наверняка о чем-то думает. Но о чем? О чем может думать маленькая девочка с таким спокойным лицом?»

– Насть? А сколько тебе лет? – любопытство меня побороло, и я все-таки спросил.

Она посмотрела на меня так, словно все время ждала, что я у нее это спрошу.

– Десять.

– Десять? – мы в один голос воскликнули с Димкой. – Да ладно, не может быть.

– Мое сердце не такое как ваше. У меня кое-чего не хватает. Слабое сердце плохо качает кровь, и рост замедляется. Так мама сказала. Это поэтому я такая маленькая.

– Но ты же… - начал было Димка.

– Я не умру. После операции мое сердце пока что может работать нормально. Так сказали врачи.

– И не страшно тебе? – спросил уже я.

– Папа сказал мне, что нет смысла думать о том, что случится в будущем, не важно далекое оно или близкое, главное – это то, что сейчас происходит. После этих слов я уже почти ничего не боюсь.

– Ты ходила мыться? – я спросил.

– Нет. Я еще днем сходила. Мне мама по телефону сказала так сделать.

– А ты сама какие-нибудь выводы делаешь? – высказался я, преисполненный высокомерия.

Настя расстроилась и тут же отвернулась от нас, не сказав ни слова возмущения. Дима тоже смотрел на меня удивленно.

– Кажется, зря я тебя разбудил. Ты злой какой-то сегодня. – сказал он мне.

Я взял полотенце и целлофановый пакет с шампунем, зубной пастой и остальными гигиеническими принадлежностями, и мы побрели. Вагон сильно качало, поезд разогнался. Свет был тусклый, уже подходило время для сна. Я раза три споткнулся о чьи-то чемоданы в проходе. У взрослых порядок везде, а это что? Так можно ноги переломать!

Наше внимание привлек мальчик лет семи. Он плакал, сжимая телефон в руках. Димка подошел ближе, стал с ним разговаривать.

– Эй ты чего ревешь?

– Я домой хочу. Мне тут не нравится. А мама сказала, что я должен ехать.

– А почему не нравится? Смотри. Вокруг только дети, из взрослых никого. Никто не ругает, никто не контролирует. Делай, что хочешь! – я попытался подбодрить.

– Ага! Никто не контролирует. А проводники? – ответил мальчик.

– Обычные дядьки. Какое им до тебя дело?! – успокаивал Димка.

«Эти-то? Вряд ли их можно назвать обычными.» – подумал я. В этот момент в проходе внезапно возник жуткий Второй проводник. У меня чуть сердце в пятки не ушло. Он прошел мимо нас. В руках у него были какие-то таблички. Может быть те, которые прибиты в каждом вагоне, таблички со станциями.

– Вот он. – мальчик сказал шепотом. – это наш проводник. Мальчик смотрел на нас. Он уже не плакал, но это только потому, что он испугался проводника.

– Ладно. Мы пошли. А ты его не бойся! Он пока не съел никого. – я долго думал, что сказать этому мальчику. У меня и самого от него мурашки по коже были. Лучше, однако, я ничего не придумал.

Когда проводника уже не было, а мы сделали несколько шагов, мальчик сказал громко: «Пусть лучше меня родители сами в этот волшебный город увезут!» Мы обернулись, но он больше ничего не говорил, и мы двинулись дальше. Когда мы достигли конца очереди… В общем, мы постояли пару минут, развернулись и пошли назад. Решили вернуться позже.

Почему-то мне очень хотелось спать. Сколько мне нужно времени, чтобы выспаться? Когда все, кто стоял в очереди, разошлись, мы с Димой решили пойти мыться в туалет.

– Так! Ты можешь помочь мне голову намылить?

Дима долго смотрел на меня прежде чем взял из моего пакета шампунь. Этот краник очень неудобный. Нажимаешь на эту кнопку, а вода секунд пять идет и снова отключается. Я нажимал на кнопку, а Дима лил мне на голову шампунь.

В итоге мне на голову вылилась половина бутылки, потому что крышка шампуня слетела. Зато начисто вымыли! Димка все время смеялся пока мы вдвоем смывали шампунь.

– Ха-ха-ха. У тебя рука не устала на эту кнопку жать? Мыло все не смывается и не смывается! – шутил Дима.

– Я тебя сейчас в унитаз затолкаю, если ты не умолкнешь. – совершенно ровным голосом произнес я.

– Тогда сам будешь смывать.

В дверь раздался стук и послышался голос Первого проводника: «Выходите. Скоро туалеты закрываем.» Шаги удалились. После чистки зубов мы остановились в вагоне у двери туалета.

– Слышишь? – обратился ко мне Дима.

– Ага. Ха-ха-ха. Это Никита храпит.

– Как он всех не перебудил?

– Набесились за день. Вот и не просыпаются.

Открылась дверь из купе проводников и оттуда вышел Второй. Он встал посреди вагона. Первый стоял у дальнего выхода, то есть рядом с моим местом. Мы быстро, ускоренным шагом направились к своим местам. Первый проводник ни на сантиметр не сдвинулся, и нам пришлось притиснуться к сидениям, чтобы пролезть мимо него к местам.

Я четко ощущал, как Первый проводник смотрит на меня. Видимо, это его любимая поза – стоять в проходе со скрещенными руками и смотреть на окружающих сверху вниз. Я поднял голову. Он улыбнулся мне и спустя несколько секунд негромко спросил:

– Это вы были в туалете?

– Да.

– Тогда вам будет полезно послушать, что мой товарищ сейчас будет говорить.

– Хорошо. – я не понимал, чего это он со мной все время заговаривает.

– Ты уже понял?

– Что понял?

– Почему время так долго тянется?

Я уже и думать об этом забыл, а он напомнил.

– Моему другу пришла в голову мысль, что это из-за смены часовых поясов.

– Вот как! Ну надо же! Какие интересные мысли детям в голову приходят!

– Смеетесь над нами, да?

– Немного. Конечно я знаю больше чем вы, но наблюдать за тем, как вы пытаетесь все осознавать, очень увлекательно. Знаешь?! – в этот момент он нагнулся ко мне, облокотившись на спинку моего сидения. – Иногда хочется вмешаться и сказать: «Эй! Вот вы пустоголовые! Не надо много об этом думать!» Но тогда, в дальнейшем, всех нас ждет полнейшая скука.

– Да чего тут такого? Подумаешь, тайна великая…

– О, мой хороший, еще какая. Сами скоро поймете. Скоро время растянется так, что станет казаться, будто бы оно умерло.

Время умерло? Бред! Мы с Димой сейчас даже не заметили, как полтора часа прошли. Что с него взять? Сумасшедший, он и есть сумасшедший.

Он перестал улыбаться. И перевел взгляд на второго проводника. Его лицо изменилось. Все эмоции на его лице прекратили свою работу. Он полностью замер. Могло даже показаться, что он не дышит. Интересно, он чувствовал, что я все еще на него смотрел в тот момент? Впрочем, я тоже перевел взгляд на Второго.

Второй проводник просто стоял и смотрел. Было неприятно. В вагоне почти все дети спали. Только я и Дима сидели. Так что моя реакция была вполне естественной, так как столкновения наших с ним взглядов было не избежать. Он посмотрел на Димку. «Ну все! Сейчас дырку у меня в голове прострелит зыркалыми своими.» – произнес я про себя. Однако вместо этого он подозвал эту стоящую рядом со мной окаменелость и попросил прибить еще одну табличку. Пока тот выбирал место, куда будет прибивать ее, Второй проводник смотрел в пол и раздраженно переступал с пятки на носок. Руки были за спиной. Он качался вперед и назад, все быстрее и быстрее. Потом резко остановился и поднял на меня злющие блестящие глаза. «Да что я ему сделал-то?»

– Выбрал место. – с абсолютно равнодушным видом сказал Первый проводник, тот, что еще несколько минут назад мне улыбался. Мне стало трудно дышать. Я отвел взгляд на пол.

Когда Второй проводник, который раньше стоял в проходе, повернулся ко мне спиной, я снова стал на него смотреть. Как будто сам себя на слабо проверял. Он выпрямился в струнку и пугающим голосом громко заорал: «Встали все! Я сказал: все встали!»

Дима аж подпрыгнул. Да и я тоже. Остальные стали просыпаться. Полусонные, ничего не понимающие дети вставали, потирая глаза: «Зачем нас разбудили? Неужели нельзя было подождать до утра?» А если кто-то не вставал, Второй проводник подходил и поднимал. Резко, за руку или за грудки. Он всех перепугал, но я чувствовал, что в тот момент больше всех я его боялся.

Я услышал резкий всхрап. Да что я, весь вагон услышал. Дима обернулся и стал мне кивать в сторону Никиты. Я уже было потянулся к его сидению, как вдруг этот садист подобрал чей-то ботинок с пола и швырнул в Никиту со всей силы. Через зубы снова произнес: «Я же сказал… Встали все!»

Никита, совершенно ошарашенный, чуть к потолку не подлетел. Он стал искать глазами человека, который бы ему объяснил, что произошло; все вертелся вокруг собственной оси, пока, в конце концов, не посмотрел на меня, но я и слова вымолвить не мог, так как сзади к нему подошел Второй проводник. Он положил свою огромную руку прямо ему на голову и с легкостью развернул его к себе.

– Спать любишь?

Никита трясся. Бедный! Как мне было его жаль. «Что мне делать? Позвать проводника? Да, он отойдет от него. Надо позвать. Позову!» – мысли мелькали в голове одна за другой.

– Извините! – еле выдавил я. – Другой проводник сказал, что вы хотите нам сообщить что-то очень важное. Мой друг не хотел мешать вам. Простите, пожалуйста.

Он зыркнул на меня не по-доброму, но оставил бедного Никиту.

– Слушайте, вы! Вот этот вот… – показал пальцем на Первого проводника. – Сейчас прибивает другую табличку. Табличку с правилами поведения в вагоне… Потом ознакомитесь. Это в ваших же интересах. Нарушать их я вам не советую. За нарушение правил, обязательно последует наказание. Какое? Это вы также узнаете позже… Помимо правил на стене, есть еще одно непрописанное правило. За то, что случится с вами на этом поезде, ответственность несете только вы и никто другой. Советую ознакомиться с правилами поведения до утра, ибо именно с этого времени они вступят в силу. Спокойного сна, дети!

Возможно мне показалось, но он ждал этого с того самого момента, как мы вошли в поезд. А еще Первый и Второй проводники словно местами поменялись. Нет, не то, что бы Второй стал Первым, а Первый Вторым. Они будто поменялись сменами. Один затух, второй пришел в активность. Раньше этого злыдня почти не было слышно, теперь… Что будет теперь? Если он каждый день будет ботинками бросаться, то лучше бы я в этот поезд и не садился вообще!

Проводники вышли. Все молча стояли на своих местах. Только Дима подошел к Никите и стал расспрашивать: больно ли ему, испугался ли он. Я испугался! А Никита ушел в туалет, ничего так и не ответив. Остальные дети стали подтягиваться к табличке с правилами. Правила были таковы:

1. Содержать свое место в чистоте.

2. Не заставлять проход.

3. Не курить.

4. Не употреблять спиртные напитки.

5. Не шуметь.

6. Не причинять вреда другому.

7. Не оскорблять других.

8. Не брать чужое.

9. Не играть в азартные и травмоопасные игры.

10. Не проносить еду из буфета с собой.

11. Не открывать окна.

12. Не оставлять дверь вагона открытой настеж.

13. Не запирать дверь вагона.

14. Не перемещаться по вагонам без сопровождения персонала.

15. Не заходить в туалеты по несколько человек.

16. Не разрешено пользоваться какими-либо электрическими приборами.

17. Не нажимать стопкран.

18. Не задерживать поезд во время стоянки.

19. Не разговаривать с незнакомцами.

20. Не приносить с собой предметы со станций.

21. В поезде запрещено содержать животных.

22. Не отвлекать работников поезда от исполнения обязанностей, не мешать при их исполнении.

23. Выходить на станции можно только с позволения проводника.

24. Сотовые телефоны до прибытия на конечную станцию должны быть выключены.

25. Девочки и мальчики должны жить в раздельных вагонах.

26. Завтрак, обет и ужин по расписанию соответственно: 8:00-9:00, 13:00-14:00, 18:00-19:00.

27. После отбоя все должны находится на своих местах. Отбой в 22:00.

28. Если вы желаете пересесть на другой поезд или просто сойти на станции, вы должны предупредить проводника.

29. Если вы поранились или у вас есть другие жалобы на самочувствие, вы никому не можете пожаловаться.

30. Не спрашивать, почему запрещено что-то из вышеперечисленного.

– Чур, девчонки переезжают! – заговорил деловитым голосом мальчишка с первой кабинки, самой дальней от меня. Его звали Ильей. Парень он веселый, но это его высокое самомнение меня отталкивало. Общение наше сводилось к банальному «Привет-Пока».

Он наверняка думал, что девочки начнут ему возражать, но они молча развернулись и пошли собирать вещи. Я понимал, почему они именно так и сделали. Чем дальше от этих проводников, тем спокойнее. И если что, то мы первые по голове получим, а уж потом только они. Девочки быстрее соображают, чем мальчики.

В принципе, некоторые правила – стандартные. Хотя я не совсем понимаю, зачем в списке «Запрещено курить!», «Не употреблять спиртные напитки!», если мы дети, и курить еще даже не пробовали. Нет! Ну может, кто-то и пробовал, но мы же все-таки не взрослые…

«Закопошились… Дали пенделя под зад, и закопошились…» – думал я, пока стоял у этой таблички. Почему я так думал? Я ведь тоже там стоял, я ведь тоже читал и даже пытался нарочито бурно возмущаться, но, честно говоря, не видел ничего угрожающего в этом списке, а правило про то, что нельзя заставлять проход, меня и вовсе обрадовало. Мне быстро надоела эта суета вокруг таблички. Я сел на свое место и стал дожидаться Никиты. Он все ещё не вернулся из туалета.

Кое над чем я все-таки размышлял: «Если вы поранились или у вас есть другие жалобы на самочувствие, вы никому не можете пожаловаться.» Это вообще законно? Разве персонал не несет за нас ответственность? Зачем тогда все вышеперечисленные… «Запрещено играть в травмоопасные игры!», «Употреблять в пищу только еду из вагона-ресторана!» Оу! Хотя где-то тут есть логика… А вот это, – «Отключить сотовые телефоны до прибытия на конечную станцию.» – это точно незаконно. Я свой не выключал. Но он вырубился сам. У всех вырубился. А почему? Потому что проводники перекрыли питание у розеток. «Запрещено пользоваться какими-либо электронными приборами.» Тут, видимо, какие-то правила со временем будут терять свою актуальность, а какие-то будут становиться “нормой жизни”, а какие- то потеряли актуальность задолго до того, как была повешена табличка. Так и задумывалось?

Никита уже прошел к себе, и я подсел к нему.

– Люто он тебя…

– Угу.

– Сейчас нормально?

Он медленно покачал головой. Он пару раз глубоко шмыгнул носом с довольно долгим интервалом. «Наверное, он плакал… От страха или от боли?» Все это время он смотрел на пол. Я тоже решил посмотреть туда. Там полз паук. Серый с длинными ногами паук.

– Что за правила они там повесили? – спросил Никита.

– Глупые правила для идиотов. То нельзя, это нельзя, а если что-то и можно, то только с разрешения проводника. Еще там написано, что мы должны делать каждый день. Знаешь, мы должны убираться. Ты бы убрался. А то, вон, пауки у тебя ползают… Девчонки перешли в другой вагон. Пять парней из соседнего вагона перешли к нам.

В тот момент он поднял голову и стал высматривать новопришедших. Потом опечаленный снова опустил.

– Вадь, я домой хочу. Устал. Тут даже не поспишь нормально! – вымолвил Никита.

– Да ты чего? Ты вот только недавно как турбовеник по поезду носился!

– Теперь нам вряд ли разрешат так себя вести.

– Да брось! Еще ничего не ясно. Правила не все и не всегда соблюдают, иногда их можно даже обойти. Так ведь твой отец-адвокат говорит?

– Ха-ха-ха, так. – Никита казалось на секунду засиял, но потом снова поник. – Так-то оно так, вот только знать надо как их обойти. А мы с тобой просто дети.

Я не знал, что ему ответить. Поэтому просто повторил сказанное: «Брось! Ничего не известно. Будем работать с последствиями совершенного.»

Мы прибыли на станцию. Стоянка 20 минут. Никто из нашего вагона не вышел. Стояла гробовая тишина. В окна ярким светом вторгалась луна. Раздался протяжный скрип и поезд сдвинулся с места. Поршни начали двигаться.

Когда я лег спать, Никита все еще убирался. Они с Димкой о чем-то говорили, но я уже начинал засыпать, поэтому ничегошеньки не разобрал.

Глава 5. Раз, два, три...

У одной девчонки из нашего вагона (теперь уже не из нашего) был будильник. Такой… как раньше были… тяжелый и громкий. Только этот был маленький. Он работал не от электричества и не от батареек. Его нужно было заводить, и только тогда можно надеяться, что это наследие древности зазвенит. Зачем она его взяла – непонятно, но как ни крути, сейчас он был весьма кстати. Девочка, ее звали Алиной, сказала, что разбудит нас в 5:45. Она так и сделала.

Без пятнадцати шесть, а за окном светит луна. И ни малейшего намека на рассвет. Я засыпал, она светила, я проснулся, и вот она опять с нами. По ощущениям-то понятно – мы все не выспались. Но мы проспали не пару часов. Про то, что мы проспали сутки, и речи вести не стоило. Ночь попросту еще не закончилась. Снова списать такие накладки со сменой суток на часовые пояса было бы глупо даже для детей. Кто-то говорил, что это полярная ночь. Но приход полярной ночи не означает, что должно быть темно как в полночь! Мы долго спорили, почему так. Спор разрешил Илья своим бредовым, но вовремя сказанным предположением: «Мы едем в волшебный город? Ну вот и дорога необычная. Сегодня весь день – ночь, а завтра, может быть, весь день будет светло. Или так и будет ночь каждый день. Не, ну а что?! Я все равно ночь больше люблю. У меня, можно даже сказать, ночью вся основная жизнедеятельность идет!» Все рассмеялись. И я тоже. Дело все в том, что Илья единственный, кто может соревноваться с Никитой по громкости храпа.

За пять минут были подняты три ближайших вагона. Систему эту мы назвали «Мальчик-девочка». Оно само так получилось. В нашем вагоне только мальчики, в следующем только девочки, потом опять мальчики, дальше – не знаю.

Я пошел в туалет умываться. Там уже стоял Никита с полотенцем.

– Пойдем вместе?

– Не-а. – резко замотав головой, он отказался. – Я правила прочитал. По несколько человек нельзя в туалет заходить.

– Еще шести нет. Пять минут целых. Мы и нарушить ничего не успеем.

– Ну тогда я вперед пойду, если ты не спешишь, – недовольно ответил Никита.

Он ударил меня скрученным полотенцем, чтобы я не рвался первым. Когда закрывал дверь, он тихо сказал мне: «Я вообще-то первый пришел…» Я разозлился и громко захлопнул за ним дверь!

Когда я вышел, Никита, естественно, уже был в вагоне. Я быстро двинулся к нашим местам. Никита, опустив голову, стоял в проходе. Второй проводник стоял над ним. Первый подпирал стену.

– Тебе что, вчера мало было? – тихо, но внятно спросил Второй проводник.

– Я все убрал. Я не знаю, почему он не на месте, – испуганным голосом ответил Никита.

– Не знаешь, значит. Ну это ровным счетом и не имеет значения. Рюкзак твой? Твой. Валялся рядом с твоим местом? Рядом с твоим. Наказание понесет кто? Ты, – и каждое слово Второго проводника раздавалось отчетливо в полной тишине.

– Но я…!

– Да, ты.

Он схватил его за плечо и развернул лицом к остальным наблюдающим.

– Этот мальчик нарушил одно из правил. Это правило было таким простым, а вы даже элементарно за своим местом следить не можете. Сейчас он понесет наказание.

Как бы этот гад не был страшен, друга я оставить в беде не мог. Ну я и вступился. Правда, без толку.

– Я видел! Он убрался! И он видел! – я указал на Димку.

Дима встал, показав тем самым, что он может поручиться за мои слова и за действия Никиты.

Второй проводник повернулся ко мне. Если бы он хотел толкнуть меня рукой, то ему это удалось бы с легкостью. Настолько близко я к ним подошел.

– Опять ты. Друзья что ли? Ха! Защитничек, а может ты видел тогда, кто передвинул рюкзак?

Я окинул взглядом вагон, надеясь, что виновник выйдет вперед или выдаст себя, но все были одинаково напуганы. Что тут поймешь?

– Нет, не видел. – грустно и тихо сказал я.

– Или может твой второй дружок видел?

Димка один раз медленно мотнул головой.

– Или кто-то еще видел? – специально повысив голос спросил второй проводник.

Остальные даже если что и видели, то побоялись бы ему сказать. Уж тем более, признаться.

– Ну вот и порешали! – прокрутившись на каблуке на сто восемьдесят градусов, громко сказал второй проводник.

Он оттолкнул меня вроде бы не сильно, но от неожиданности я упал на свое место.

– Принеси наш стул. – Второй попросил Первого проводника.

Тот оторвался от стены и медленно побрел в их каморку. Через минуту принес, что требовалось, и поставил рядом с Никитой. Второй проводник подхватил Никиту под мышки и усадил на высокий стул. Потом Первый проводник опять ушел, но вскоре вернулся. На этот раз со странным аппаратом в руках. К нему были подсоединены наушники.

– Надень на него. – скомандовал Второй проводник.

Он не сдвинулся с места. Второй злобно посмотрел на него, но на Первого это не произвело никакого эффекта.

– Хах, хорошо, я сам.

Второй проводник с напыщенным видом вырвал наушники из рук Первого, пнул ногой аппарат. Тот проехал полметра и остановился точно рядом со стулом. Затем проводник дал наушники Никите.

– Надевай и слушай. Если попытаешься снять, я пристегну твои руки к стулу, – он потрепал кожаные ремешки, прибитые к подлокотникам стула.

Никита надел их и вскоре удивленно посмотрел на Второго проводника.

– Что слышишь?

– Тикает… – кротко ответил Никита.

– Вот я сейчас голос делаю громче, и ты все равно слышишь, как часы тикают? – Второй проводник нарочито громко задал вопрос.

– Да.

– Отлично. Теперь закрой глаза. И засекай две минуты. Прям… можешь вслух считать, чтобы никто и не подумал, что ты нас обманываешь.

Второй проводник обошел стул с правой стороны, встал за спинкой и своей огромной ладонью прикрыл Никите глаза. Потом обошел стул с левой стороны и снова встал перед ним. Все молча наблюдали.

– Да ты считай, считай! – скомандовал Второй проводник.

– Раз, два, три, четыре, пять… – в такт секундам начал считать Никита.

Второй проводник выгнул спину, глубоко вздохнул и резко влепил пощечину Никите. Весь вагон охнул. У некоторых глаза сделались круглыми от удивления. А у кого-то со временем и мокрыми, но уже от слез. Когда долго не моргаешь, на глазах проступают слезы. Естественно, Никита перестал считать и открыл глаза.

– Закрыл глаза! – закричал Второй проводник.

Никита закрыл, но руками. Видимо, он боялся, что его ударят снова.

– Не н-надо, пожалуйста… – упрашивал Никита.

– Мне и помимо тебя есть с кем разобраться. Давай ты не будешь никого задерживать. Руки на подлокотники! Поехали: «Раз, два, три…!»

Я не мог на это смотреть. Мне было и страшно, и обидно. Я ненавидел и Второго проводника, и Первого, и всех, кто, дрожа от страха, просто смотрел. Я и себя ненавидел. Я как упал на свое место, когда меня толкнул этот, так и не вставал, уткнулся в колени. Пока Никита, плача, отсчитывал две минуты, я считал про себя, сколько раз его ударили. Двенадцать раз.

Когда все закончилось, проводники, не сказав ни слова, ушли в следующий вагон. Никита, не обращая ни на кого внимания, почти прыгнул на свое место, забился в угол к окну. Даже на меня не посмотрел, хотя я сидел напротив него. Все остальные продолжали молча стоять. Шок.

Я смотрел на него. Он был красный как помидор. Когда снимали наушники, взъерошили ему все волосы. Он не стал их поправлять. Злой был. Он с силой вытирал слезы, которые лились сами собой. «Несправедливо…» – единственное, что я сумел разобрать.

Никиту никто не трогал, и я тоже. Я прошмыгнул к Димке. Ему не было видно, как ведет себя Никита, и все время кивал головой в его сторону, как бы спрашивая: «Ну чего он? Как?»

– Шею бы намылить тому, кто рюкзак в проход выкинул, – так я начал разговор.

– Это один из новопришедших мальчишек сделал. Кажется, его Федором зовут.

– Тот, что за мной в туалет зашел? А почему ты не сказал, что видел?! – я спросил шепотом. Я начинал злиться.

– Он просто задел ручку сумки, которая торчала из-под сидения. Вот скажи честно! Ты бы стал возвращаться, запихивать этот рюкзак обратно под сидение?

– Да! Я бы вернулся и засунул на место!

– И я, но…

– Я от тебя такого не ожидал! Ты Никиту должен был загораживать, а не незнакомого тебе пацана!

– Нам еще не известно, сколько всем вместе ехать. Я не вижу в его поступке что-то такое, за что на него можно было бы настучать. Да и не думал, что наказывать так сильно будут. Если бы знал…!

– Что?! Если бы знал, то что?! Сам бы вызвался на пощечины?! Ты кем себя мнишь? Решаешь, кто правильно поступил, а кто нет! Сейчас этот мерзавец из нужника выйдет, я ему покажу, по каким правилам он теперь жить тут будет!

– Да за-за-замолкните вы оба! – держась за голову, крикнул Никита. – И без вас тошно! Я все слышу.

Мы переглянулись и поняли, что наша “беседа” была не к месту. Пришел тот парень, и я кинулся к нему.

– Ты – Федор?

– Да.

– Ты рюкзак лапами своими из-под сидения вытащил?

– Я. Но я не специально. – ответил Федор, посмотрев в ту сторону, где недавно валялся рюкзак.

– А на место вещи трудно было положить?! Ты правила читал?! Ты видел, что там написано про убранные места и про то, что проход нельзя заставлять?! Читал?

– Да я просто хотел в очередь пораньше встать, чтобы полчаса там не стоять. Я думал, сейчас хозяин заметит и сам уберет! Все же в вагоне были. Ребят, вы чего?!

Димка стал меня от него оттаскивать, но я каждый раз вырывался.

– Ты мне дурочку-то не строй! Хозяин этого рюкзака прямо перед тобой в этой самой очереди стоял. Или хочешь сказать, ты за вечер не запомнил, кто из нас где сидит?!

– Не запомнил! Я вас всех в первый раз вчера увидел! И имен не знаю ни твоего, ни твоего, между прочим. – Федор сначала кивнул на меня, а потом на Диму. – Не, ну ты извини, что я твой чемодан пнул! – глядя на меня, продолжал тот.

– Мой? – я удивленно переспросил.

– Не твой? Ты же передо мной стоял. – еще более удивленно переспросил у меня Федор.

«Откуда только такие болваны берутся?» – подумал я. Но такая его реакция означала, что он верил в то, что говорил; а еще Димка был прав, да. И это не единичный случай. Я махнул рукой и пошел за своим дневником и ручкой. Надо было перенести все правила. Станции тоже перепишу, буду вычеркивать по одной. Шутки закончились. Теперь все будут минуты считать.

Дима подошел к Никите, но что бы он ему не говорил, тот не хотел с ним разговаривать. И он подошел ко мне.

– Ты тоже теперь не будешь со мной разговаривать? – я услышал в его голосе раскаяние.

Я молчал. Но не потому, что обиделся, а потому, что хотел посмотреть на его реакцию.

– Хорошо… – тяжело выдохнув, ответил он на мое молчание.

Он подошел к своему месту, достал из-под сидения громадную сумку и с грохотом бросил ее посреди прохода. Скрестив руки, сел спиной к спине Никиты и довольный уставился в окно.

– Убери… – проворчал Никита. – не надо мне таких жертв.

– Не уберу.

– Убери сумку с прохода.

– Не уберу, я сказал!

– Если ты думаешь, что после того, как этот… проводник тебя взгреет, я тебя прощу, то сильно ошибаешься.

– Да и пожалуйста! Обижайтесь сколько хотите, ваше право! Главное, что я перед самим собой совесть очищу!

– Ну ты и…!

В этот момент мой шикарный пинок этого баула под сидение разорвал этот бесполезный спор. Они оба встали и… стали орать на меня: «Зачем ты ее убрал?.. Кто тебя просил?.. Пусть он получит, как я получил… Отодвинь на место! Каждый должен отвечать за свои поступки!» Пока они осуждали мой благородный поступок, я понял, что моя нога болит. Этот факт и факт того, что на меня одновременно кричали два человека, меня немного раздражали. А еще к нам подошел Федор, чтобы извиниться.

– Я хотел извини…

– Отошел отсюда! – раздалось в три голоса.

– Я как лучше хотел. До свидания. – спокойно отреагировал Федор.

– Ха-ха-ха… хи-хи-хи… ой, не могу! Ладно. Всех прощаю! И тебя, незнакомый мне мальчик. – Указал Никита на Федора поднятой кверху ладонью. – И тебя. – положив руку на Димкино плечо, повторил он. – И тебя, Вадим. – приложив руку к груди, в последний раз произнес он. Федор ушел.

– Как тебя взбили-то… Прям как подушку! – я снова начал разговор.

– Одиннадцать раз ударил.

– Двенадцать, – в один голос со мной сказал Димка.

Никита удивленно водил глазами, а потом надел свою фирменную улыбку с торчащими поверх нижней губы зубами и подергивая бровями, произнес: «Барышни, а все-таки вы за меня переживали!»

– Болван! – сказал я.

– Идиот! – сказал Дима.

Глава 6. Я – субъект.

Поезд мчался на огромной скорости, его то и дело потряхивало – то ли пути просели, то ли водитель такой. Остановки не было почти весь день, поэтому я стал сомневаться, что мы доберемся быстро. Думается мне, мы долго будем иметь дело с нашими проводниками. Не уверен, что смогу когда-нибудь забыть, как они выглядят, но, наверное, пора бы их описать.

Оба проводника очень высокие. Чтобы переходить из вагона в вагон, им приходится наклоняться, а проход сам по себе довольно высок. У Первого проводника ярко-голубые глаза и светло-русые волосы средней длины. Носит очки с большими круглыми линзами. У Второго – черно-карие глаза и черные как смоль волосы, длина также средняя.

Если говорить о чертах лица, то у Первого проводника они довольно мягкие. Нет в его лице ничего особо выделяющегося. Хотя если только улыбка. Когда он улыбается, его можно даже посчитать за человека приятной наружности. Если бы только не форма проводника. Это форма ему совершенно не шла, словно была размера на три больше. Высокий-то он высокий, вот только уж больно худой. А из-под постоянно опущенного козырька фуражки не было видно глаз. Только очки сверкали.

Второй проводник был… Чтобы вы поняли, каждый раз, как я вспоминаю этого человека, у меня мурашки по коже бегут. Он… жуткий. Он не такой доходяга как Первый проводник, он куда крупнее. Если встанет в проходе, то загородит его полностью! Мне вообще кажется, что с каждой нашей встречей он становится все крупнее и крупнее. Так как телосложение у него хорошее, то и форма сидит на нем куда лучше.

Внешность Второго проводника противоположна мягкой внешности Первого: все черты лица среднего размера и не имеют острых и четких линий. Если вы встретите Первого проводника в жизни, то скорее всего сразу же забудете, как он выглядит, если в вашей памяти в принципе этот образ откладывался. Каждая же черта Второго проводника четко отпечатывается в памяти. У него большая голова, огромная. Какое тело, такая и голова! Большой рот с ровными белыми зубами. Широкие скулы сильно выступали. Нос был острый, не совсем прямой, сгибался по мягкой дуге. Когда второй проводник злился, он глубоко дышал носом, отчего его ноздри сильно раздувались. Конечно, больше всего меня впечатлили его глаза. Глаза были большие и самое главное – злые. Я не знаю, как еще их можно описать. Когда этот человек смотрит на тебя, хочется испариться.

«Станция “Моесубъективное”! Поезд прибывает.» – раздалось в вагоне. Я открыл свой блокнот, который был у меня в руках, и с великим удовольствием вычеркнул эту гадину из списка. Гадина – это станция. Я уж думал, мы до нее не доедем!

– Вы пойдете? – спросил Дима.

– Надо сходить. Мы с девчонками только на станции теперь поговорить сможем.

– А! Точно! Девчонки! Они-то как? – отреагировал Никита.

Мы переглянулись и пошли к выходу. Но потом я кое-что вспомнил.

– Эээ… Стойте. Нам нужно предупредить проводников. В правилах есть такое. Я только что их переписывал.

– Они еще не пришли. – сказал Дима.

– Пришел! Я к вам! Пришел! – сзади раздался радостный голос.

Весь вагон снова умолк, мы развернулись. Первый улыбался во весь рот. Вид у него был загадочный. Можно даже сказать мечтательный что ли. Не понятно. Он поворачивал голову то вправо, то влево, сверкая круглыми линзами очков.

– Ну-с. Что, никто не желает выйти?

Парни толкнули меня вперед. Тоже мне нашли переговорщика. Говорить, впрочем, не пришлось.

– Меня можно не бояться! Ну же, подымите руки, кто хочет наружу.

Мы втроем подняли руки, вслед за нами все остальные мальчишки. Все хотели выйти отсюда. Первый проводник улыбнулся и прошел к двери, чтобы опустить железные ступени. Все спускались с опаской, так, как зайчата вылезают из норки, остерегаясь опасности. Давно мы не дышали свежим воздухом.

– Если хотите, можете спуститься вниз по ступеням. Там специально обученные педагоги показывают мастер-классы. – посоветовал проводник. – У вас двадцать пять минут, поспешите! Потом у вас завтрак.

– Мастер-классы? Какие? – спросил спускающийся с железных ступенек Илья.

– Спуститесь и узнаете. – ответил проводник.

Я смотрел вправо. Оттуда должны были выходить девочки. Никто не плакал. Димка подбежал к Насте, и они секунд тридцать о чем-то разговаривали. Она то кивала, то качала головой. Потом они вместе подошли к нам. Обошлось. Нарушений правил в девчачьем вагоне не было обнаружено, и проводники прошли мимо. Хорошо. Хотя мне было любопытно, как бы он наказал девчонку.

И вправду. Если миновать саму станцию, то за ней в три ряда стояли длинные деревянные парты и скамейки. Перед рядами в центре стоял дуб, а к нему была прибита доска, на которой было написано: «Мастер-класс по выживанию в дикой среде. Проводится представителями особого учебного заведения “Ромашка”» Перед каждым рядом парт стояло по человеку.

– Проходите!

– Заходите!

– Пожалуйте!

– Я ваш первый…!

– Я ваш второй…!

– Я ваш третий…!

– Педагог! – хором, почти прокричали трое.

Мы расселись. Тот, что стоял посередине, резко начал вещать.

– Наша задача на сегодня ответить вместе с вами на вопрос: «Что было раньше: яйцо или курица?»

Мне стало так смешно, что я еле сдерживался. Эти трое выглядели все по-разному, но вели себя абсолютно одинаково. Я смотрел на лица ребят. У каждого там что-то было написано. У Димки, например: «Я думал будет что-то типа: “Как развести огонь?” или “Как поставить палатку?”», у Никиты – «Я хочу есть!». У Алины было самодовольное лицо, и я предположил, что она уже знает ответ, ну или, по крайней мере, думает, что знает. А лицо Насти было страшно серьезным. Видно – человек погрузился в суть вопроса, и уже вне зоны нашей досягаемости. Однако кроме меня никто не смеялся, и я тут же успокоился.

– Вот что вы думаете, девочка? – спросил тот, что стоял у первого ряда. – Как вас зовут?

– Алина. Я думаю, что яйцо было раньше, потому что ученые доказали, что все организмы зарождаются в яйцеклетке.

– Стоп-стоп-стоп…, – влез тот, что стоял у третьего ряда. – Кто еще так думает?

Руки подняла большая половина ребят. И я поднял.

– Какой ужас! Кто вам вбил это в голову?! – высокомерно воскликнул один из педагогов.

– Вы спросили, мы ответили, – тоже высокомерно, облокотившись на спинку скамейки, ответил Илья.

– А вы можете чем-то доказать свою точку зрения? – спросил тот, что стоял посередине.

– Да что нам доказывать! За нас ученые уже все доказали!

– Тогда не говорите, что так думаете.

– Ерунда! Это еще почему?

– Потому что я спросил вас, а не ученых.

– Да я просто с ними согласен! – продолжал возмущаться Илья.

– У человека на все должен быть свой взгляд, свое субъективное мнение!

– Хорошо. Мое субъективное мнение! Я считаю, что яйцо было задолго до курицы, потому что курица потом из этого яйца эволюционировала! Вот!

– Надо дополнить! Ты же на ученых ссылался. Так и укажи это.

Глаза Ильи раскрылись так широко, а губы сжались так сильно. Казалось, будто изнутри кто-то его надувал, а он всеми силами пытался сдержать внутри себя воздух. Но он просто злился.

– Хорошо! Мое субъективное мнение таково: я считаю, что сначала было яйцо! – он встал на скамейку ногами и четко произнес эту фразу, затем оглядел всех сидящих, чтобы убедиться, что все его слушают и продолжил. – Потому что ученые доказали, что зарождается жизнь в яйцеклетке, а яйцо – это яйцеклетка! Вот! – Илья специально делал акцент на каждом слове, чтобы сделать из своего ответа представление.

– Какой умный мальчик. Но ответ все равно неправильный. Да и ведешь ты себя не так, как должно себя вести перед взрослыми! Будете себя так вести, на вас будут смотреть, как на дурака, – продолжал тот, что стоял у третьего ряда.

– Те, кто не подымал руку, значит, думают, что первой была курица? – спросил тот, что стоял у первого ряда.

И те тут же хором ответили, а вместе с ними и те, кто быстренько передумал, как только услышали, что ответ «яйцо» неправильный: «Конечно! Как по-другому, если не курица?!» У меня челюсть отпала. Что за бараны?! Я молчал. Неужели эти трое думают, что курица раньше появилась?

– Мальчик, ты не поднимал руку! Ты думаешь иначе? – спросил с первого ряда. – Не бойся, отвечай. То, что сказал твой товарищ, всего-навсего его субъективное мнение.

– Д-да, – ответил мальчик, с которым я почти не общался. Его звали Сашей. Очень незаметный, словно звук работающего холодильника, к которому твои уши давно привыкли.

– Курица, значит! А почему?

– Бог создал всех и даже человека, а потом уже...

– Ну мы же договорились… У каждого должно быть свое субъективное мнение.

В этот момент Илья снова резко вскочил с места.

– Вы что совсем?! – указывая на висок, стал возмущаться Илья. – Что вы к нему пристали! Какое тут может быть субъективное мнение? Человек вам священные книги пересказывает!

– А ведь действительно.

– Так точно!

– Но ответ все равно неправильный! – сказал тот, что стоял у среднего ряда.

– Как это неправильный?! – выкрикнул Илья. – Вы же только что сами сказали, что ответ «яйцо» неправильный, а теперь «курица» вам тоже не годится?!

– То, что «яйцо» – ответ неправильный сказал Первый педагог, а я, Третий, согласен с этим выводом, а вот с «курицей» я никак примириться не смогу! – возмущенно ответил тот, что стоял у третьего ряда.

– Так чего же вы молчали?! – спросила Алина.

– Хах, странные вы. Вот начну я возмущаться, а он мне в ответ: «А это мое субъективное мнение!»

У Алины не было слов. Она просто глупо заулыбалась, потому что не знала, что сказать. Я в принципе тоже бы ничего не ответил.

Первый и Третий педагоги стали друг с другом спорить, этот базар подхватили и дети. В этот момент я представил, как появляюсь в этом мире. Не в нынешнем, а в том, где еще не рождался человек или не возникал каким-либо другим способом.

Странная картина, однако: я вижу свет и осознаю себя, сразу осознаю себя, я вижу, я слышу, я чувствую и понимаю все, что происходит вокруг, я даже понимаю язык мыслей, которые мелькают в моей голове, одного не осознаю – в каком я возрасте. Душа. Моя проекция. Любого меня? Если я пришел в мир ребенком, кто меня растил? Ведь люди не могут в младенчестве за собой ухаживать. Если я пришел взрослым, то как я выжил без опыта? Как можно существовать, не испытав счастья и горя, не научившись всему тому важному, что необходимо для выживания? Младенец не может мыслить на языке, если вообще может, однако я представляю человека мыслящего. Душа, воспитанная кем-то. Кем? Самим ли? Как рождается душа? Способна ли она сама учиться? Воспитанный или воспитавшийся ум сошел на землю, ум, приобретший лицо, и руки, и остальное… Оно человек. Я человек. Я представляю себя… я не один. Теперь я слышу голос! Голос в моей голове. Это мой голос! Раньше я был растворен в пространстве, и голос мой был частью этого пространства. Как во сне, да, как во сне. Но сейчас я слышу себя. Мысли несутся, нет, гонятся. За чем? Зачем? Это мешает! Я начинаю думать о будущем! Уже не живу здесь и сейчас. Я знаю, что оно есть, будущее, но оно меня пугает. Нет! Не оно. Что? Что пугает?! Я смертен. Теперь у меня есть время. Это. Это меня пугает. Я его боюсь. Теперь все его боятся.

Теперь я вскочил. Все замолчали. На меня вопрошающе смотрели, но я так ничего и не сказал. Сел.

– … Курица и яйцо существуют одновременно. Мнение, конечно, субъективное, – сказал… Дима. У него было такое серьезное лицо, словно он к этому ответу всю жизнь шел.

Все смотрели на него как на дурака. Мне и самому сначала показалось, что звучит глупо. Все смеялись. Все высказывались в его адрес как могли, он все сносил. И терпел бы до самой отправки поезда, а там бы уже все забыли о сказанном, но за него вступился дядька, стоявший посредине.

– У вас нет права осуждать такой ответ. Он субъективный.

– Ха! Мое субъективное мнение: когда-то курица не несла яйца, а рожала. Потом подумала-подумала мозгами своими и решила: «Буду яйца откладывать!» Таким образом, приходим к выводу, что яйцо было позже курицы! Как вам, а?! – раздалось сзади.

Илья обладал лидерским характером, он всегда мог собрать рядом с собой ребят, даже тех, кто его не любил, а ведь и было за что. У Ильи был друг, который сильно всем действовал на нервы. Так вот, друг этот, Андрей, пытался во всем быть на него похожим. Вроде и ничего плохого, да и понять можно, но два Ильи – это много. Его одно-то вполне достаточно.

Это был ответ Андрея. Возможно, он хотел этим задеть Димку. А может, наоборот хотел его поддержать. Что если он, да и все дети подумали, что он специально такой бредовый ответ сказал, чтобы проучить этих педагогов. Не знаю, я так и не понял ни Диминых намерений, ни намерений Андрея. Я, кажется, совсем перестал понимать людей.

– 7:30. Через пять минут поезд двинется. Погнали назад! – Громко сказал Никита, чтобы все услышали. Мы собрались. В 7:32 я уже почти был на перроне. Там нас ждал не Первый, а Второй проводник. У меня настроение в конец испортилось. Я еле плелся, хотел пропустить вперед хоть кого, лишь бы не первым с его рожей встретиться. Меня обогнали Илья и его Андрей.

– Нагулялись? – спросил у них Второй проводник.

– А-а… да, – ответил Илья.

– Ну и хорошо, – выдохнув, сказал Второй.

– Но на мой взгляд, можно было бы и подольше стоянку сделать! – расхрабрившись, – заявил Андрей.

– Чего-о?! – произнес явно ошарашенный и уже недовольный Второй проводник.

– Это мое субъективное мнение! – задрав руки в позе «Я сдаюсь!», еще раз заявил Андрей.

– Да плевать я хотел на твое субъективное мнение! Па-шел внутрь, живо!

Второй сильно и громко хлопнул по затылку обоих мальчишек. Они прошли в вагон.

Все встало на свои места. Если подумать, то те, кто всерьез воспринимают эту фразу «мое субъективное…» – это те, кто сам боится быть осужденным. А если тебе и дела нет до мнения твоего собеседника, то эта фраза и не нужна вовсе. Я засмеялся. Чему нас пытались научить? Кажется, Второй что-то смыслит в этой жизни.

Глава 7. Чем дальше, тем хуже я тебя слышу

Поесть без разрешения мы тоже не могли, но это было логично. Если огромная толпа ринется в один вагон, в поезде будет толкучка. Проводники нам объяснили, что будут выводить нас по очереди, по одному вагону «для начала». Интересно, что они имели в виду?

Нам безумно “повезло”. Мы находимся в хвостовом вагоне, а следовательно, и ждать нам нужно дольше всех. Хотя есть один «плюс», если это можно так назвать – нам вовсе не обязательно идти есть, можно пропустить. Да хоть весь день не ешь, но еду больше негде нельзя взять, кроме как в вагоне-ресторане.

Нас повели питаться ровно в 8:42. В 8:50 нас запустили внутрь. Когда мы были в вагоне-ресторане в последний раз, столы стояли по бокам; сейчас же они были по центру и тесно друг к другу сдвинуты, так они образовывали один ряд. Мы с трудом умещались. Кому-то даже места не хватило. Второй проводник, а нас сопровождал именно он (счастье-то какое!), и не думал принести еще хоть одно кресло. Он только ухмылялся и что-то бубнил себе под нос. Мерзкий тип…

Мы расселись. Некоторые садились по двое в одно кресло, как например, мы с Никитой. В целом, завтрак такой же как в детском лагере – в нормальном детском лагере, в которых не воняет мокрыми тухлыми столовскими тряпками. Съедобно.

Есть нужно было быстро, так как в 8:57 нас уже заставили построиться, чтобы идти назад. Если не успел, это никого не волнует. Угрожают, что накажут. Это стало почвой для еще одного конфликта с проводниками. Но уже позже, вечером, после ужина.

Дело в том, что не во всех вагонах в первый день были «провинившиеся», те, кого наказывали. Зато были те, кто до сих пор думал, что правила на стену для галочки прибили, несмотря на то, что девчонки ИМ – третьему вагону с конца, не считая хвостового с сеном, – ПЕРЕДАЛИ, что у нас поколотили Никиту. Ну, третий вагон сами виноваты, они были предупреждены. Наш вагон вел себя довольно скромно. Мы уж больно, в прямом смысле слова, впечатлились.

Как наказывали того мальчика, чьего имени я даже не знал, мы узнали только утром на станции. На тот момент этот мальчик уже сошел с поезда. Но по дошедшим до меня слухам могу описать суть конфликта.

Второй нас водил на ужин. На обед водил Первый проводник. Мальчишки третьего вагона расселись как смогли, но двое на дальнем торце стола никак не могли решить, кто из них сядет на стул. Вдвоем они садиться не хотели. Как позже мне объяснили: они не ладили ни между собой, ни с кем-либо другим из их вагона. Одиночки. Проводник проигнорировал их ссору, хотя в правилах прописано, что мы не можем друг друга оскорблять. А там уже не то, что до оскорблений, до кулаков почти дошло. Но к счастью, один из них оказался умнее, просто отошел в сторону и отказался есть. Его это спасло – уж лучше побыть голодным до утра, чем быть поколоченным.

Второй мальчишка даже не успел притронуться к еде, как проводник скомандовал собираться. Если бы только тот мальчик знал, если бы он только знал. Помогло бы это ему? В общем, он стал возмущаться и спорить со вторым проводником. Говорил, что у него есть еще три минуты, говорил, его не волнует, что мы тратим эти три минуты на обратную дорогу в вагон, и другие бесполезные для Второго проводника “аргументы”. Первую пощечину он получил прямо в вагоне-ресторане. Реакцию окружающих уже примерно могу себе представить.

Что ждало того мальчишку? Ведь он не просто нарушил правило, он вздумал спорить с главным местным садистом. После того как на ужин сводили наш последний вагон, оба проводника появились в проходе – у одного руках был стул, у второго – тот самый аппарат с наушниками. Вагон замолчал, и говорить мы начали только тогда, когда они ушли. Мы, естественно, догадались, что кого-то будут наказывать и предположили, что наказание будет в той же форме. Это оказалось не так. Дальнейшее уже со слов Алины все утром узнали.

Мальчишку того, как и Никиту, посадили на стул и заставили надеть наушники. Его били, да, но это были не просто 12 ударов за две минуты, ему дали задание в качестве наказания – он должен был выучить абсолютно нескладный текст песни. Листок с текстом ему положили на колени и сказали внимательно прочитать. На все про все ему дали 3 минуты. Конечно, на первый взгляд, это было нереально, однако парень пропел… Каждый раз, когда он сбивался, его били, а после разрешали еще раз прочитать текст. Сколько раз его ударили никто не считал, но все, кто был в вагоне сошлись на том, что ударов было не меньше тридцати.

Сказали, что плакал, сказали, что речь его с каждой попыткой было тяжелее разобрать, а в конце и вовсе не реально, так как ему разбили губу, и она быстро стала опухшей. Через пять минут после окончания наказания лицо посинело от кровоподтеков, один глаз тоже опух. Ночью он обратился к Первому проводнику с просьбой позвонить его родителям. Он хотел сойти с поезда.

Я думаю, это отчасти правильное решение. За него в этом поезде некому было заступиться. Интересно, родители того мальчика сильно ругались с проводниками?

Помимо этого в тот же день еще кое-что произошло. Был скандал в девчачьем вагоне. А вот это мы уже узнали от Насти, Алина не рассказала, так как она является непосредственным участником конфликта. Я бы это все не писал. Сам задаюсь вопросом, кому я это рассказываю.

Суть конфликта мне не совсем ясна, если честно. Но как я понял, что виновница не Алина, а это самое главное. Она была моей одноклассницей. Тоже отличница, как и я, только она умная, а я просто хороший мальчик. И хоть мы совсем не общались, я очень сильно уважал эту девочку. Даже не из-за мозгов. Она разбиралась в вещах, которые обычно девчонок не интересуют: компьютерных играх, спорте, даже могла разобрать и собрать какие-нибудь несложные механизмы. Да я бы и не поверил, если бы мне сказали, что она виновата. Она всегда спокойная и рассудительная.

Короче. Конфликт созревал постепенно. Какая-то Полина стала обсуждать Алину со своими подругами. Сначала это была просто промывка костей, но потом, как это часто бывает у девчонок, это переросло в подстрекательство к бойкоту. Понятия не имею, что и как там у девчонок в голове происходит, но причина бойкота, которую сообщила Настя, меня удивила: «Мальчишки с Алиной общались, а с ними нет.» Я смеялся, честно, да и не только я: и Никита, и даже Дима.

Эта Полина с теми девочками, которых она сумела настроить против Алины, пришли к ней и стали ей говорить, что она никто и звать ее никак и бла-бла и что-то в этом роде… Глупость какая… Что я пишу? Пацаны прочитают – застебут. Ах!... Эти девочки пыталась ее убедить, что Алина и мальчишек настроит против этой Полины. Каких, интересно? Я, например, даже ее не знаю.

Все это произошло сразу после того, как Алина перешла в другой вагон, то есть бойкот шел вплоть до сегодняшнего дня. Вроде и недолго, особенно для человека, которому все равно, но бойкот был агрессивный. Злые подружки Полины растащили все Алинины инструменты, которые она взяла с собой, потом сбили будильник, по которому Алина должна была нас будить, если мы сами не встанем. Он на самом деле так и не прозвенел утром. К счастью, Алина не спала. И не спала она специально, чтобы выяснить, кто таскает вещи.

После завтрака она пошла разбираться к тем, кого застукала. То, что Алина не спала, они поняли, так как она все равно встала, поэтому особо не пытались доказывать свою невиновность. Алина потребовала, чтобы те вернули ее инструменты, но они отказались. Они ее провоцировали, это ясно как белый день, хотели, чтобы она нарушила правила, но они никак не ожидали, что внешне спокойная Алина побьет эту Полину! Остальные сразу отдали инструменты. Нарушение правил на лицо. Нарушили почти все девочки в вагоне. Женский бунт страшен! Но! Но… наказание коснулось только подруг Полины. Могло бы и никого не коснуться, но огромный кровоподтек на Полининой щеке, не остался незамеченным.

Днем, перед обедом, Первый проводник оповестил нас, что скоро мы идем есть. Тут-то он и заметил Полинин фонарь. Недолгие расспросы привели Первого проводника к следующему выводу: «Полина и Алина, безусловно, нарушили правила, но их вина куда меньше, чем вина тех, кто поддался на провокацию и тех, кто дал побить свою подругу». Сказав это, он ушел. Его с опаской ждали обратно, думали, будет их наказывать. Однако он вернулся только тогда, когда нужно было идти обедать.

… Вот это им повезло. Там драка была, и им ничего?! А нас ни за что, ни про что колотят! И нет, нет! Я не поверю, что Первый проводник такой добренький. Он молча смотрел, как над Никитой издевался Второй, и даже пальцем не пошевелил. Скорее всего, ему просто лень было их наказывать, да и вообще он странный. От него всего можно ожидать! Так или иначе, конфликт между девчулями остался нерешенным. Каждая из них желала, чтобы противница понесла наказание, но его не последовало. Так это не закончится, но, вероятно, это был лучший исход. Ведь он открыто намекнул, что наказаны бы были многие, будь у него время или неподходящее настроение. Во всяком случае, я это так вижу.

На саму станцию мы прибыли почти перед отбоем. Тогда-то мне и рассказали про девчачий бойкот. Выслушав, я один пошел прогуляться по перрону. Никита разговаривал с Настей и Алиной. Они в последнее время стали вместе ходить. Димка что-то рьяно доказывал Феде, тому самому из-за которого отметелили Никиту. Илья с Андреем зачем-то считали вагоны. Лично по моим расчетам, их было бесконечно много, но, если им не лень, пусть считают.

Но в ту же минуту меня словно молния ударила. Я обернулся. Вагонов было действительно много, но как тогда мы успеваем поесть? И еще в копилку странностей. У нас все еще ночь. Слова Ильи о том, что темно круглые сутки, потому что мы едем по волшебной дороге, и его попытка посчитать вагоны тут же перестали казаться мне бредовыми. Но я все равно не стал к ним подходить.

На входе в зал ожидания стояла скамейка. Я сел на нее. Луна светило ярко, но звезд не было видно, или я просто не вглядывался. Я смотрел вдаль – там не было ничего, что могло бы задержать мое внимание: никаких зданий, домов, не было даже деревьев, только невысокая сухая трава. Такую даже скотина бы есть не стала. Но вдруг в этой траве что-то блеснуло. Я резко встал и стал вглядываться. Как ни пытался – ничего не нашел. Походил по этой траве, пошвырял ее ногами – ничего. Вернулся на скамейку, стал вслушиваться в отдаленные голоса других детей, которые уже, кажется, собирались возвращаться. И мне бы тоже надо, но тело, словно камнями набитое, не желало двигаться. «Как я хочу спать» – эта мысль, как ни странно, и заставила меня встать. На скамейке спать не очень удобно. Я побрел назад. Сил не было совершенно. За день все силы словно высосало.

Когда я заползал по ступенькам вверх в вагон, передо мной был Илья. Я случайно заметил, как он скинул на край перрона смятую бумажку. Сначала я подумал, что это мусор, но, когда я залез наверх и развернулся, чтобы внимательно посмотреть, что за бумажку он скинул, ее там уже не было. «Упала на рельсы или кто-то подобрал?» – подобрали, потому что кинул он ее с силой достаточной, чтобы та долетела до края, не поворачиваясь. Так мусор не кидают. Меня это заинтересовало.

Сегодня перед сном мы также решили один важный вопрос – кто в какое время будет мыться в туалете. Чтобы не ссориться, решили установить очередность в алфавитном порядке по фамилии. Моя фамилия начинается на «О», поэтому я оказался где-то в середине. Повезло чуть больше, чем тем, кто будет после меня. Я думаю, что уже когда до меня-то очередь дойдет, там все в воде будет, а про тех, кто в конце, и говорить нечего. В любом случае, очередь будет быстро идти. Некоторые из нашего вагона даже зубы через день чистят…

Я уже укладывался спать, как ко мне подсел Дима и начал странный разговор.

– Сможем ли мы доехать спокойно? – вопрос он задал мне, но смотрел не на меня.

– Не знаю. Я планирую, во всяком случае, – ответил я.

Он повернулся и посмотрел на меня так словно ожидал услышать что-то другое.

– В поезде тридцать вагонов, в нашем – двенадцать человек, у девчонок – одиннадцать, в третьем вагоне – тринадцать. Запиши себе в блокнот, пожалуйста. А-то у меня память плохая.

Потом он встал и ушел, больше ничего не говоря. Как я не сверлил его глазами, он так больше на меня и не посмотрел… У него отличная память…

Впервые за время моего пребывания в поезде мне приснился сон. Будто бы я так и остался сидеть на скамейке, а поезд все не уезжал. Сюжет по началу был тот же, что и в реальности: что-то блеснуло, я встал и стал расхаживать в траве. Я во сне чувствовал уверенность в том, что ничего там не найду, потому что в реальности я там ничего не нашел, но во сне в траве лежал кусок кафельной плитки с зеркальной поверхностью. Наверное, это осколок от настенного зеркала. У нас в подъезде было такое зеркало – из кафельных плиток с зеркальной поверхностью. Я подобрал его и внимательно осмотрел – скол был нестертый, значит, валяется этот кусочек тут недавно. Я посмотрел в него сверху вниз, там отразилась верхняя часть моего тела. «Взять его с собой или бросить тут?» Правила нам не позволяют брать что-либо со станций, поэтому я решил положить его на скамейку. А вдруг этот кусочек еще кто-то на станции пытается найти.

Я повернулся к скамейке и оторопел. На ней сидел я. Обессиленный. Тот я, который ничего не найдя, просто ушел обратно в поезд. Я растерянный проводил себя уставшего взглядом. Окликнуть сам себя я не мог – я был не в состоянии, я не знал, как обратиться, да и судя по всему он меня не видел, так как какое-то время стоял я прямо перед ним. Поезд тронулся вместе с сидящим внутри другим мной, а я продолжал стоять на месте. Поезд ушел, а я медленно перешагивал с шпалы на шпалу.

Очень много неведомых мне ранее эмоций и ощущений мне подарил этот сон. Во сне в голове у меня словно была тишина, словно я ни о чем не думал. Хотя не совсем правильно. Я же думал. Просто мысли эти были легки и ненавязчивы. Вот я проснулся и попытался сравнить то, как я ощущал мыслительный процесс во сне и как я ощущаю его сейчас. Так вот я понял, что каждую секунду своей жизни я уставший – настолько тяжелы мысли и как их много. И остановить это нельзя. Нельзя ни о чем не думать. Мы привыкли к этому и не замечаем, а мысли со временем становятся все тяжелее и тяжелее и тянут нас куда-то вниз.

Другое странное ощущение мне подарила встреча с самим собой. Не само удивление от увиденного. Удивление оно и есть удивление. Гадкое ощущение от того, что вы никак не можете взаимодействовать: ты себя видишь, а он тебя нет, ты хочешь себя позвать, но понимаешь, что это бесполезно, и в случае чего ты никак не сможешь себе помочь. А ведь дороже себя у нас никого нет.

А что если я там и вправду был вчера? Что если видел себя? Что если до сих пор иду по шпалам вслед за поездом? На улице же так темно.

Глава 8. Выбор

Перед завтраком мы снова прибыли к станции. Она называлась «Главакино». Каждый, кто спускался из вагона, подходил к уже сформировавшейся толпе. Всем было интересно послушать, что же там такое обсуждают. А обсуждали там как раз то, как наказывали того мальчишку, что огрызался со Вторым проводником, и почему тот мальчишка сошел с поезда.

Первый проводник окликнул нас и сказал, что на этой станции также проводится мастер-класс, и если нам любопытно, мы можем сходить. Половина из нас не пошли, остались на платформе обсуждать происходящее. Может, оно и правильно.

Некоторые ребята решили все-таки сходить. Мы спустились вниз и расселись по местам. Все было так же, как и в прошлый раз. Дерево с табличкой, три ряда, доска и три педагога. Я со стопроцентной уверенностью могу утверждать, что это были те же самые педагоги. «Зачем я сюда пришел?» – подумал я тогда. Никита посмотрел на меня и, приставив два пальца к горлу, скорчил недовольное лицо. Дима просто сидел, уткнувшись лбом в парту.

– Ты еще не проснулся? – спросил Никита.

– А ничего, что тебя видно? – удивленно спросил я.

– Да им все равно, – равнодушно ответил нам Дима.

За все время ему так ни разу и не сделали замечание.

Мастер-класс этот по форме проведения не особо отличался от предыдущего. На доске под вопросом «Что было раньше: яйцо или курица?» был написан новый: «Что случится, если внезапно не прийти на работу или учебу?» В сравнении с первым вопросом этот казался элементарным. Каждый без опаски озвучивал свой ответ. Кто-то говорил, что он получит выговор от того, кто стоит выше него. Кто-то говорил, что так он может подставить своих коллег, товарищей по работе. Кто-то ответил, что из-за такой выходки может встать вся работа или начнутся проблемы с учебой. Ну и естественно нашелся тот наглец, который сказал, что ничего не будет! Итог вполне очевиден – все зависит от обстоятельств. Мне так показалось, но меня переубедили весьма логичным вопросом, который задал тот педагог, что стоял по центру: «А по какой причине вы вдруг, никого не предупредив, не пришли на работу или учебу? Является ли для вас такое вообще возможным – пропасть, никому ничего не сказав?»

Я ответил про себя «Нет», но уверен, что были и те, кто ответил бы «Да». Постепенно все начали подозревать, что есть подвох. Если ответишь, что для тебя такое возможно, то тут несколько вариантов – один хуже другого: ты или безответственный, ни о ком кроме себя не думающий человек, или в твоей жизни произошло то, о чем ты даже не успел оповестить других, и вряд ли это что-то хорошее, или ты настолько от всего устал, что сил СУЩЕСТВОВАТЬ больше не осталось; а если ответишь, что для тебя такой вариант абсолютно невозможен, то это значит, что… что это значит? Что ты ответственный? Или что ты боишься получить выговор? Значит ли это, что ты совсем не имеешь власти над своими обстоятельствами? Если ты даже шаг боишься ступить, не отчитавшись перед вышестоящим, значит ли это, что ты и вовсе никакой свободы не имеешь? А имел ли ты ее хоть когда-нибудь? А есть ли она вообще? Можно ли назвать свободой выбор, который ты делаешь, будучи уже выжитым до нитки?

Убегая от агрессивной природной среды человек разменял свободу, данную ему при рождении, на способность мыслить. Не просто совершать выбор, а принимать осмысленное решение. Живя уже в агрессивной общественной среде, человек почему-то все также нуждается в свободе. Но откуда ей взяться? Пока ты растешь, ты зависим от родителей и учителей, ты вырастаешь, и у тебя появляются начальники, помимо этого в обществе есть другие рычаги давления, и самый страшный из них – общественное мнение.

Где человек может спрятаться от всего этого, где он может обрести свободу? Только в своей голове. Человек свободен в своих мыслях. Значит ли это, что совсем без свободы человек жить не может? Очевидно. Безгранична ли эта свобода? Говорят же, что мысль не остановить. Тем не менее, порою в нашей голове мы сами создаем себе ограничения, пытаемся остановить сами себя. Причины могут быть разные, чаще всего – это страх ошибиться при принятии очередного решения, потратить силы на воплощение напрасно и быть в итоге осужденным другими людьми.

А помимо этого, мысли наши еще и очень тяжелые… От мыслей устаешь. Совершать осмысленный выбор, мыслить – это точно и есть свобода? Человек мыслит, потому что стремится к свободе? Это двигатель? Свобода? Общественное мнение – тормоз? Вне общества жизнь уже невозможна? Чем свобода, подобная той, что у дикого зверя, отличается от свободы мыслящего человека? Стремление к безопасности, на мой взгляд, заперло нас в самих себе. Сидя в безопасных четырех стенах, мы никуда не выходим из своей головы. Иногда мы, конечно, делимся с миром плодами своей внутренней свободы – так, наверное, развивается культура.

Я уже и не слушал, что они там обсуждали, у меня мысли сами собой поступали, поступали. Появлялись и новые вопросы. Но меня прервал педагог, который стоял у первого ряда: «Вот ты, мальчик. Скажи. Ты готов к взрослой жизни?»

Вопрос меня выбил обратно в реальность. Естественно, что посадка была отнюдь не мягкая. Я не понял сразу, что меня спросили. Точнее, я-то услышал, но мозг с запозданием воспринял сигнал с Земли. Я даже успел попросить повторить вопрос. Но когда я, наконец, понял, что от меня хотят, ответ для меня все равно представлялся недостижимым. Я никогда не задумывался над ним. Я не воспринимал взрослую жизнь как что-то, к чему нужно готовиться. Она сама собой наступает. Наверное…Так я и ответил.

– В процессе взросления и подготовлюсь.

– Вот как. А когда она наступит, эта взрослая жизнь? Назови свой примерный возраст или какой-либо другой ориентир.

– Хах, ну вероятнее всего, после окончания школы. – я ответил, недолго думая.

– А сейчас ты считаешь себя ребенком, значит? – продолжал педагог.

– Да.

– Искренне так считаешь?

– Да.

– А в чем разница между ребенком и взрослым?

Я сначала хотел сразу ответить, даже подготовился говорить, но понял, что аргументы мои будут неубедительны. Но что-то надо было говорить. Вот привязался!

– Взрослые работают, а дети учатся. Дети не могут о себе позаботиться. Дети реже болеют. И многое другое.

– Ты считаешь, что не смог бы о себе позаботиться?

– Конечно, нет.

– Почему ты так думаешь? Я говорю не о том возрасте, когда вы даже ходить не можете. Это понятно. Но вот ты нынешний, почему ты думаешь, что не можешь позаботиться о себе?

– Я не знаю.

– Что не знаешь?

– Многое не знаю.

– Это и есть ответ на вопрос. Только это отличает вас от взрослых. Вы еще многого не знаете. Именно поэтому вам нужно готовиться к взрослой жизни. Вы должны слушать то, что вам говорят взрослые. И если взрослые вам говорят, что вас будут пытаться обмануть, то так и будет. Если взрослые говорят, что если вы не будете напористыми, то никогда ничего не добьетесь, значит так и есть. Слушайте, что вам говорят, и тогда вы будете готовы.

Лучше бы он меня не трогал. Как услышал эту ахинею, сразу совестно стало. Будто я это сказал. К моему удивлению, основная масса сидевших с нами кивали. Осуждающих взглядов я не видел.

Мы закончили и разошлись. Я спросил у Никиты, как мы от пропуска рабочего дня пришли к взрослению. На что тот мне ответил, что одна девочка спросила: «А важно ли, кто пропустил – ребенок учебу или взрослый работу?». На что ей ответили по-еврейски – вопросом на вопрос: «А как ты сама думаешь?» И понеслось. Постепенно склонялись к детской беспомощности перед реальностью. Какие опасности эта реальность несет и т.д. и т.п.

– Понятно, – ответил я. – А где Димка? Ты его разбудил?

– Да он не спал, притворялся. Вперед нас ушел. Ты какой-то рассеянный в последнее время.

– Да мне не по себе от того, как того мальчишку наказали. Да и сон какой-то паршивый был. Много думаю. Взрослею, наверное.

– Ага. А что за сон?

– Да фигня! Сам на себя смотрел со стороны.

– Вроде такое многим снится во время взросления, ха-ха-ха. Не заморачивайся ты так!

Мы с Никитой шли к вагону и заметили, как Андрей разговаривал с какой-то девочкой. Один. Без Ильи. Что-то невероятное! Мы собственно только поэтому и обратили внимание. Так он заискивал перед ней, улыбался все время. Мы просто переглянулись с Никитой – там и слов не надо было.

– А где тогда Илья? Сегодня его не было на мастер-классе, – вдруг мне захотелось спросить.

– Поэтому-то все тихо и прошло. А я-то думаю, чего так скучно в этот раз.

– Он выходил из вагона вообще? – уточнил я.

– Да откуда мне знать?! Чего он тебе сдался?!

– Ничего. Просто он себя странно ведет в последнее время.

– Странно ведешь себя тут только ты!

Я не особо понял, что он подразумевал под сказанным, но переспрашивать не стал. Возможно, в последнее время я стал чрезмерно любопытным и подозрительным.

– Лучше бы за проводников волновался. Они сегодня еще проверку не проводили. Мы успели пулей на улицу вылететь. Сейчас опять к какой-нибудь ерунде привяжутся, – высказался Никита.

Мы подошли к вагону. Там стояли еще несколько мальчишек. Никто не хотел заходить первым. Димка сидел на корточках в стороне с мокрыми руками.

– Ты где воду нашел? – подойдя к нему, спросил я.

– В вагоне.

– Ты был в вагоне?! – Удивленно спросил Никита.

– Ну да. Не, ну чего? Моя фамилия в конце списка. Сейчас они ломанутся все, а я жди? Все равно они тут ошиваются. Я быстро зубы почистил и вышел.

– Ну ты!.. Даешь. Ты поэтому раньше ушел? – отреагировал Никита.

– Ага, – выдавил полный спокойствия голос.

– Может, ты первый зайдешь? Раз уже смотался туда, – предложил я.

– Не-а. Я хочу посмотреть, кто первый зайдет.

– Да по-любому это будет Илья! У него мозгов совсем нет. Нет мозгов – нет страха, – Воскликнул Никита.

– Нет. Он уже там. Он со мной в вагон зашел.

Тут мне стало понятно, почему Андрей остался один. И почему Дима не побоялся зайти в вагон. Он, оказывается, не один был. «Они заранее договорились вместе зайти? Откуда он знал, что Илье тоже туда надо? Или я зря так про Димку думаю, что он сроду бы один не рискнул в поезд зайти, а на самом деле он сорви голова? Или это ему Илья вчера бумажку скинул? Или… Ой, да брось ты голову терзать! Само так совпало.»

– Делать тебе нечего, – ровным голосом сказал я Диме и пошел внутрь. Да, я первый зашел в вагон. За мной с опаской забрел Никита. Я буквально чувствовал его дыхание над макушкой. Дело в том, что он выше меня почти на голову. Вслед зашли все остальные. Дима зашел последний.

Мы расселись по своим местам и ждали, когда зайдут проводники. Конечно, предварительно мы оглядели свои места и на всякий случай весь вагон. Нарушений нами не было замечено. И проводники не заметили, прошли дальше. Следующий вагон они миновали уже не так быстро. Через пять минут в наш вагон прошмыгнул туда и обратно Первый проводник, прихватив с собой стул. По пути он выкрикнул стоявшему в тамбуре Второму проводнику: «За аппаратом сам иди!» Вскоре пронесся словно ветер и Второй проводник. Мы стали собираться в кучу у двери в тамбур, но куча молчала, пока Сашка, своим еле слышимым голосом не произнес: «У девчонок кого-то наказывать будут.»

Мы сначала хотели броситься к ним в вагон, но огромный парень по имени Федька преградил нам путь.

– Вы сейчас все туда заявитесь, и потом что? Догадываетесь? Правила помните?

– А что делать-то? Сейчас же бить будут! – спросил Данил. На лице у него была полная решимость, он и в самом деле собирался туда ворваться.

– А ты думаешь, ты там кому-то помочь сможешь?! Подождем пару минут, я попробую через дверь тамбура подглядеть, что там у них произошло. Все равно они после наказания скорее всего остальные вагоны пойдут смотреть.

Так мы и решили. Спустя время Федька рискнул приоткрыть дверь, затем зашел в вагон к девочкам, закрыв за собой дверь прямо перед нашими носами. Вернулся минуты через две. Почти вслед за ним (Мы их не ждали!) вернулись проводники. Так быстро! Мы даже рассесться не успели. Впредь нужно быть осторожнее.

Глава 9. Повод есть всегда

– Там такой кошмар сейчас был, – сразу начал Федька.

– А что они сделали? – спросил Никита.

– Полина принесла со станции цветок.

– Из-за цветка? – взволнованно спросил Андрей.

– Представляете?

– А что с ней делали? – продолжал Андрей.

– Двенадцать ударов. Как с Никитой.

– Они, наверное, за мелкие провинности двенадцать ударов дают, а за что посерьезнее уже больше, – выпалил Илья. – Мы что, так и будем всю дорогу ехать, боясь, что нас ни за что побьют?

– А у тебя есть предложения?! – задал вопрос Федька.

– У меня? У меня… пока… нет, – растерянно ответил Илья.

– Впредь нужно быть еще внимательнее. Будем сидеть ниже травы, тише воды, – подвел итог Федя.

Никто не стал возражать. Все равно другого выхода не было. Но вдруг Андрей рванул вперед и побежал во второй вагон. Мы и отреагировать никак не успели. Когда поняли, что произошло, за ним уже захлопнулась дверь. Кричать было нельзя. Проводники бы услышали.

– Я его верну! – сказал Илья.

– Стой, дурак! Не вздумай. Обоих накажут, – Димка схватил Илью за руку и, потянув его за нее, усадил на свое место. – Он сам так решил. Пусть идет. Надо, значит.

Честное слово, вся наша мышиная возня была не громче обычного диалога, но не успел Илья снова встать, как в проходе позади нас появился Второй проводник.

– Где твой друг? – раздвинув всех стоящих перед ним мальчишек и вплотную подойдя к Илье, спросил Второй проводник.

– В туалете, – соврал он.

Мы понимали, что он ему не верит, да и сам Илья понимал, но ответить по-другому не мог. Ситуация была абсолютно безвыходная. Почему именно мы ближе всего к ним? Были бы в головных вагонах, никто бы и не следил за нами.

Второй проводник не стал больше ничего говорить. Он просто молча подошел к двери второго вагона и настежь открыл дверь. В конце вагона стоял пойманный с поличным Андрей. Рядом с ним была та девочка, с которой он говорил еще совсем недавно на платформе. Она плакала.

– Я ничего не вижу. Что там происходит? – шепотом спросил у меня маленький мальчик по имени Аргишт.

Аргишт носил на носу огромные очки, за которыми было трудно разобрать черты его лица. Но скажу так: вид у него был крайне непутевый, взъерошенный, но при этом на него всегда было приятно смотреть. Приятное в хаосе. Он производил впечатление человека, от которого ну точно не стоит ждать зла. И я никогда не видел его грустным. Когда за ним наблюдаешь, настроение поднимается само собой.

– Там Андрей стоит, рядом с ним девочка.

– Полина?

– Наверное. Я не знаю, как выглядит Полина.

– Она, наверное, – сам себе ответил Аргишт.

Второй проводник закрыл дверь во второй вагон и стал смотреть на Илью.

– Ну-с, и что мне с вами делать?

Илья громко плюхнулся на сидение и громко крикнул:

– Ну и наказывай! Все равно я считаю, что мы ничего плохого не сделали!

Проводник сегодня был не особо разговорчив. Он ушел. На завтрак нас отвел Первый проводник. Я шел с Никитой и Димой почти в самом конце. Когда я закрывал дверь вагона, Первый уже открывал дверь следующего, и так до самого вагона-ресторана. Первый то и дело оборачивался на нас. «С чего бы такая настороженность?» – подумал я.

Когда мы пришли, он открыл для нас дверь, и мы по одному стали проходить. Мы с пацанами постепенно приближались к двери и стоящему рядом с ней Первому проводнику. Мне казалось, что он что-то бубнил себе под нос. Наконец, подойдя вплотную к нему, я услышал еле-еле произносимые слова: «Берегитесь.»

– Слышали?! – пройдя чуть дальше в проходе вагона-ресторана, спросил я.

– Ага, – ответил Димка.

– Вы о чем? – удивился Никита.

– Проводник сказал: «Берегитесь.» Он тихо сказал. Неудивительно, что ты ничего не услышал, – объяснил Димка.

– Да никто кроме нас не услышал, – я снизил голос, так как мне показалось, что об этом не стоит говорить во всеуслышание. Никита смотрел то на меня, то на Димку. Интересно, он хоть пытался вникнуть в ситуацию и ждал, когда мы ему все разжуем? – Да никто и не пытался что-то заметить.

– А чего нам беречься надо? – в конце концов решился спросить Никита.

– Не знаю... – ответил я раздраженно. – Мне вот только любопытно, это действительно было предупреждение или угроза.

– Илью и Андрея скорее всего будут наказывать после завтрака. Он же об этом предупредил, да? – опять спросил Никита.

Я очень привязан к Никите. Он мой друг, но неужели он и в правду ничего не замечает? Никто ничего не замечает? Кроме наказаний, естественно. Такое сложно проигнорировать. Я хотел его ударить. Вдруг это бы встряхнуло его заплесневелые мозги.

– Да ты в окно посмотри! – не выдержав крикнул я. Ненадолго я привлек внимание всего вагона исключая проводника. Именно когда я это крикнул, он отвернулся к окну да так и остался. Спустя время и Никита посмотрел туда.

– Что ты там видишь? – опередив меня, спросил Димка.

– Степь.

– Степь. А время суток?

– Ночь.

– А что сейчас? – спокойным, тихим голосом спрашивал Димка.

– Я знаю, что сейчас утро! Вы меня совсем за идиота держите?!

– Да никто тебя ни за кого не держит. Просто тут много чего странного. И если нам говорят: «Берегитесь», то мы должны не просто держать ухо востро, но и хвост пистолетом, а нос по ветру, – уточнил я.

– Хвоста у нас нет, но если бы он был, то да, определенно. В целом это тебе и надо понять. Я уже не уверен, что нас везут туда, куда положено, но одно я понял абсолютно точно…

Я посмотрел на Димку удивленно, потому что я только и смог насторожиться, дальше этого мой мозг никуда не пошел. «Что ты понял?» – произнес я про себя.

– Проводники хотят, чтобы нас стало меньше, – совсем тихо произнес Димка.

Мы повернулись к столу. Там, где еще вчера двоим-троим не хватало места, а другие сидели по двое на одном стуле, сегодня уже было свободно. «Кто сошел за ночь?» – только подумал я.

– Кто сошел за ночь? – вперед меня спросил Никита.

– Ну, из нашего вагона никто, хотя сейчас я уже не вижу одного мальчишки. Скорее всего, он сейчас уже собирает вещи. У девчонок – тоже сейчас уже двоих не вижу, а в третьем вагоне я только одного мальчишку знаю. Он-то мне и сказал, что ночью там сошло трое, – закончив свой отчет, Димка совсем грустно улыбнулся. Внезапно заиграла однотонная музыка, похожая на ту, что играет в торговых залах. Мы отвлеклись на нее, так как раньше в вагоне ресторане не играла музыка. Затем мы услышали приближающиеся шаги, Никита обернулся, и глаза его сделались круглыми.

– Во время еды нужно есть, а не разговаривать. Приятного аппетита, – сзади к нам подошел Первый проводник и, слегка приобняв нас с Димкой за плечи, стал подталкивать к столу.

И вправду, за обсуждением всего, о чем мы не имели ни малейшего понятия, мы забыли, что нам нужно успеть поесть. Поклевав наспех того-сего, мы стали собираться назад. Никита напевал все еще державшуюся в памяти мелодию, что играла, пока мы ели. В остальном же шли, как на эшафот. Я четко представлял себе картинку в голове: как стоит посредине вагона стул, как Второй проводник несет свой аппарат и как на очередной человек туда садится.

Оставив позади третий и второй вагоны, мы вошли в наш в составе одиннадцати человек. Как Димка сказал, один мальчик из нашего вагона сошел. Я знал его имя, но так ни разу за все время поездки с ним и не пересекся. Он был единственный, кого я вообще не знал, может, поэтому я не почувствовал тоски или сочувствия. Я куда больше сочувствовал тому парню, что сошел вчера из третьего вагона.

Стул стоял посредине, проводник был рядом. Я не стал смотреть на его лицо, просто прошел мимо к своему месту. Я и так знал, что он скалил свои ровные и белые, как клавиши пианино, зубы. Смотреть противно. Сегодня стул поставили ко мне спиной. Лиц несчастных я не видел.

Первым посадили Андрея. Надели наушники, заставили считать, и дали “законные” двенадцать ударов. Должен сказать, что держался он неплохо. Илья тоже старался не показывать эмоций, хотя на стуле сидел его друг. Я пытался отводить от стула глаза и смотреть в окно, но от этого было еще тошнотворнее. Мне казалось, что, пытаясь абстрагироваться от звуков всхлипов и шлепков, я только сильнее погружался в темноту, царящую за окном. И в этой темноте меня одолевала тревога куда более сильная, чем когда я смотрю на кошмар, причина которого мне более-менее понятна. Но самое страшное, что несла в себе эта темнота, было чувство одиночества. Неужто те, кто сошел, боятся того, что происходит здесь, больше, чем эту ночь?

На стул посадили Илью. Я не думал, что ему дадут наказание более серьезное, чем Андрею, но проводник решил над ним поиздеваться. Он, не спрашивая Илью, хочет тот или нет, пристегнул его руки к подлокотникам.

– Зачем это?! – испугавшись и дергая руки спросил Илья.

– Успокойся. Или я их гвоздями прибью, – вытирая пот со лба, произнес Второй проводник. – Если считаешь, что ты, вы, в частности ты, ни в чем не виноваты, то предлагаю тебе сыграть в одну игру. Я задаю тебе вопросы, ты на них отвечаешь как можно быстрее. Отсчитывать секунды тебе не нужно. За тебя их отсчитает твой друг. Ты же поможешь своему другу? – проводник повернулся к Андрею. Тот не ожидал, что к нему обратятся, поэтому никак не отреагировал. – Ну да, конечно поможет! Друзья же ведь! Отсчитывать начнешь три минуты после того, как я скажу.

По вагону шепотом разнеслось «три минуты» – это больше чем обычно. Первый проводник стоял рядом со мной и смотрел в окно. «Вот мерзавец!» – подумал я. Второй продолжал говорить.

– Если отвечаешь на вопрос правильно, я тебя не бью и задаю следующий, если неправильно, то я бью тебя три раза. Вопросов 12. Не успеешь ответить, удары прилетят автоматом.

Наш Илья безнадежно посмотрел на него. Проводник поймал этот взгляд.

– Да ты не волнуйся! Воспринимай это как одно из жизненных испытаний. Я уверен, что каждому, кто ходил в школу, по силам ответить на эти вопросы! – бодрым голосом стал приободрять беднягу. Проводник еще раз осмотрел всех в вагоне и затем попросил Андрея снова надеть наушники и начать отсчет.

– Раз, два, три… – начал считать Андрей.

– Тебя зовут Илья?

– Да.

– Твоего лучшего друга зовут Андрей?

– Да.

– Имена троих твоих самых близких знакомых в этом вагоне?

– Я со всеми одинаково общаюсь.

– Врешь! – громко сказал проводник. За этим последовало три удара.

– Андрей, Федор, Даниил?

– Нет, – неуверенно помотав головой, ответил Илья.

– Андрей, Александр, Дмитрий?

– Нет, – все так же махая головой, продолжал отвечать Илья.

– Андрей, Аргишт, Никита?

– Нет.

– Андрей, Вадим, Кирилл?! – проводник уже начинал свирепеть.

– Нет.

– Андрей, Дмитрий, Денис? Нет?

– Нет, – еле слышно ответил Илья.

– Или сам имена назовешь или я тебя за каждую тройку ударю.

– Бейте, – Илья поднял глаза. – Сразу бы и били! Что же вы так?!

Проводник замахнулся со всей силы и ударил Илью, мы все испугались и поэтому отвернулись, за ним последовали еще и еще – всего пятнадцать ударов.

– Восемьдесят четыре, восемьдесят пять, восемьдесят шесть… – почти крича, отсчитывал Андрей.

– Ладно. Следующий вопрос. Сколько вагонов в нашем поезде? – с нарочито равнодушным лицом спросил Второй проводник.

– Не знаю.

«Что? Почему? Ты же знаешь!» – мысли начали перегонять одна другую, – «Он Димку покрывает! Это ему он бумажку кинул». Я смотрел на Димку, а он смотрел на стул. Я знал, он чувствует, что я на него смотрю, но специально не поворачивался. «Я ведь тоже знаю! Я встану! Я подскажу! Меня скорее всего будут ждать двенадцать ударов, но он больше не может. Дима, да почему же ты молчишь?!» Я привстал, и он, наконец, ко мне повернулся, пока один проводник увлеченно рассматривал не меняющуюся метр за метром ночную степь, а Второй был увлечен пытками, он, будучи незамеченным, спокойно махнул мне рукой, чтобы я оставался на месте. А затем еще и помотал головой. Я сел растерянно.

Я не мог видеть лица Ильи, но я видел лица остальных. Они еле сдерживались от слез, а Андрей и не пытался. Надрывно выкрикивая свои девяносто два, девяносто три, он чуть ли уже не захлебывался. Я слышал, что Илья всхлипывал носом, значит, у него тогда уже потекли сопли.

– Врешь! – раздалось со стороны проводника, а вслед за этим и три шлепка.

– Двадцать, двадцать пять, тридцать… Я не знаю! – уже рыдая, сквозь сопли и слюни ответил Илья.

– Сто двадцать четыре, сто двадцать пять, сто двадцать шесть… – продолжал отсчитывать Андрей.

– Ты ведь сам вместе со своим другом их посчитал. Зачем ты считал вагоны?

– Просто так. Поезд показался длинным, и я решил посчитать, сколько в нем вагонов.

– Врешь! – проводник начал смеяться. За этим последовало еще три шлепка. – А сколько же всего детей в трех последних вагонах? Сколько всего детей в тридцати вагонах? Взрослых обманываете. Только имеете в виду, взрослые всегда за детишками приглядывают, а то мало ли что случится. Проводник влепил последние три пощечины и не дожидаясь пока Андрей досчитает три минуты сорвал с него наушники.

– Все! Хватит с вас! Все равно толку никакого не будет. Свободны пока, – скручивая провод от наушников произнес Второй проводник. Первый проводник с трудом отклеился от прохода и побрел забирать стул. Когда оба вышли, Илья упал на свое место и не вставал минут десять. Он не реагировал ни на что. Даже на Андрея не реагировал. Тот подошел к нему, сел на пол рядом с его сидением и плакал все время, пока Илья, наконец, не встал. Пока рыдал, одновременно пытался извиняться, так как все это время он думал, что наказали его за то, что тот его покрывал, когда он прошмыгнул в другой вагон. Я же теперь понимал, что это был только повод, чтобы припугнуть неугодного мальчишку.

Глава 10. Занимательная игра

До обеда и какое-то время после него в вагоне было тихо, пока мы не стали отходить от увиденного. За все время я вставал с места разве что в туалет. Я ждал, что Дима ко мне подойдет, но он так и не сделал этого. Илья всем на удивление довольно быстро оклемался, а вслед за ним и Андрей.Конечно, лица по цвету у них разительно отличились, но оно и не мудрено.

Предупреждение Первого проводника никак не выходило у меня из головы. Я решил поговорить с ним, хотя не могу сказать, что мне этого хотелось. Я просто не знал, у кого еще можно спросить о том, что тут происходит. Я словно сам через себя переступал. Это похоже на то чувство, когда ты обидел кого-то и нужно идти извиняться, а делать этого не хочется. Да и поведение его меня сильно раздражало. Я не понимал его природы. Не похоже, что ему доставляло удовольствие над нами издеваться, но он всегда равнодушно наблюдал со стороны. А потом… а потом делал вид, что ничего не происходит. Я дождался, когда он войдет в наш вагон, чтобы задать вопросы, мучающие меня.

Сразу поймать его у меня не вышло. Он пролетел, словно пуля, мимо моего места. Я только и услышал, как хлопнула дверь их купе. Остановить его удалось на обратном пути – я сидел рядом с проходом, мне ничего не стоило преградить ему дорогу рукой. Однако вместо этого я схватил его за край рукава. Он сразу остановился.

– Что случилось? – расплывшись в непонятной для меня улыбке, спросил Первый проводник. Непонятная потому, что она не была ни доброй, ни злой. Да что я к таким мелочам цепляюсь?! Главное, что он был не зол.

– Я хотел у вас кое-что спросить.

– Пожалуйста. Спрашивай… Можно я присяду тогда? – не меняя выражения лица, говорил Первый.

– Да, конечно. Так почему же все-таки ночь? Сейчас начало вечера, но на улице темно круглые сутки. – мне стало не комфортно, когда он сел напротив меня. Весь вагон не мог оставить без внимания подобные причуды времени суток. Все мальчишки смотрели ему в спину, не отрывая глаз.

– На день… на день у нас не хватает времени. – растерянно ответил проводник.

– Что это значит? – я и в самом деле тогда не понимал, о чем он.

– Да ты и сам должен понимать. Я не буду объяснять то, что ты сам знаешь.

– Ладно. Мы точно едем в Волшебный город? – продолжал я. Я хотел сначала ему возразить, но тогда наш диалог не был бы продуктивным.

– Ну… Зависит от человека. Некоторые из вас уже никуда не доедут. Это ты тоже должен понимать. – проводник отвечал уже не охотно.

– Когда мы туда примерно доедем?

– Понятия не имею… ха-ха-ха-ха-ха. – проводник встал с места и пошел в купе, не оборачиваясь и не поинтересовавшись у меня, все ли это вопросы. Нет. Смеялся он не надо мной и не над вопросом. Наверное, над ситуацией. Так значит и они не знают, когда мы доедем?

На меня все смотрели как на идиота. По лицам у них можно было прочитать: «А ты что, думал, он тебе ответит на твои вопросы?» Я отвернулся от них к окну. Смотреть на то, что за окном, я не мог. Я уже объяснял, какие чувства провоцирует та темнота, поэтому я смотрел на свое отражение в стекле. По-моему, я похудел.

Просидев так минут десять (Проще говоря, я ждал, пока про меня все забудут, и я снова смогу нормально себя чувствовать никем незамеченный.), я пошел посмотреть на Илью. Честно, я не настолько за него переживал, чтобы идти справляться о его состоянии. Я издалека видел, что он прекрасно перенес этот удар судьбы и уже как ни в чем не бывало, пока Андрей спит, играет в шашки с Димой. А вот Дима, который бегает от меня в течение всего дня, меня очень даже интересовал.

– Слушай, Илюх, а ты неплохо держался сегодня. – начал я.

– Сколько вагонов в нашем поезде? – не отрываясь от игровой доски, спросил меня Илья. Я, конечно, знал ответ, но ответить сходу не решился. Он с таким серьезным видом у меня это спросил, что намерения его не казались мне такими уж безвредными (прозрачными). К нам подошел Никита и сел рядом со мной.

– Я не понял. Он с нами или нет? – переставив шашку, тихо спросил Илья у Димы. Не успев, тот ответить, я, наконец, ответил.

– Тридцать вагонов!

– Да тише ты. Эти гады за нами следят. Теперь точно знаю. – Пока Илья говорил мне это, Димка съел у него три шашки. Илья почесал затылок и не глядя на доску, передвинул следующую шашку. – Все равно сейчас проиграю. Играть в интеллектуальные игры – не мое.

– Вы о чем вообще? – недоумевая спросил Никита.

– А этот в курсе? – Илья снова спросил у Димки.

– Нет. Я Вадиму-то ничего не рассказывал. Он сам до всего додумался. – ответил Димка.

– Правильно. Я Андрею тоже нечего не говорил. Но теперь уж ничего не поделаешь, раз уж он сам сюда подошел.

Понимал, что сейчас нам с Никитой будут рассказывать что-то важное и старался сделать вид под стать Илье. С таким деловитым лицом проигрывать в шашки нужно уметь.

– Короче. Объясняю один раз. Вы слушаете и не перебиваете. Выслушав, говорите, с нами вы или нет. Поняли? – наконец, подняв на меня глаза, произнес Илья.

– Поняли. – я ответил за двоих, чтобы Никита не успел задать какой-нибудь вопрос, и Илья побыстрее перешел к сути разговора.

– Я сначала решил, что мы должны держать ситуацию не только в нашем вагоне, но и во всем поезде в нашем поле зрения. Что мы должны были выяснить по началу, ты уже знаешь. Этому потом расскажешь. – Илья махнул в сторону Никиты. – Для чего мы это делаем? Вы, наверное, как и я, уже заметили, на некоторые странности, которые происходит в этом поезде? Да? Да! Поэтому мы и начали с самого банального и доступного. Лично мне на месте спокойно не сидится, когда я знаю, что против меня кто-то там за спиной готовит какую-то подлянку. А вам? И вам. Проводники что-то явно недоброе замыслили. Но я им так просто не дамся! Я доеду! Фигушки я сойду! А вы? И вы.

Я не успевал отвечать на его вопросы и просто кивал головой на каждый его вопрос, Никита просто сидел не моргая. «Так значит, он хочет держать ситуацию под контролем.» - я попытался сделать вывод из всего того, что он сказал.

– Что ты от нас хочешь? – спросил Никита.

– Я хочу знать, можно ли на вас в случае чего положиться. Возможно, я продолжу собирать информацию о поезде и даже захочу, а я уже хочу подгадить проводникам. Мне нужен кто-то, кто не струсит, если я попрошу о помощи. А еще мне нужны те, кто будет следить за дисциплиной в вагоне. Я хочу, чтобы все доехали. Для меня тут чужих нет. Я не могу себе позволить сделать вид, что я кого-то в этом вагоне, да и в следующих, не знаю и не защитить. Федька уже с нами. Да и вы, парни? Вы же не из трусливых. Я же видел, как ты, Вадим, заступаешься за Никиту. Вряд ли бы за него заступался, если бы он ничего не стоил. – Илья продолжал говорить, переводя глаза то на меня, то на Никиту. Я не устоял под таким шквалом лести и кивнул головой.

– Я так и знал, Вадим. Знал, что ты согласишься. – он стал хлопать меня по плечу, что меня слегка смутило, так как я никогда не был любителем телесных контактов. – А ты, Никита? – спросил Илья.

– Ну если Вадим с вами, то и я. Куда ж он без меня.

Димка все это время не говорил и даже не смотрел на нас. Он крутил в руках железную пробку, то сгибая, то разгибая ее. Потом громко стукнув по игровой доске, положил ее. Он перевел разговор в другую тему.

– Третий вагон с нами.

– Что?! Они так быстро согласились?! И прямо все? – удивился Илья.

– Они уже на грани со вчерашнего вечера. Длинный сказал, что им уже нечего терять. Сейчас их десять.

– А девчонки с нами? – спросил я.

– А тебя что, кто-то конкретный интересует? – с нахальной ухмылочкой спросил Илья.

– Чего?! Да ты что говоришь такое?! Делать мне нечего.

– Ха-ха-ха. Да я ничего. Просто зачем тебе девчонки?

– Ну их же много. Они бы тоже могли помочь. – отреагировал я.

– Помогает. Алина. – ответил Димка.

– А Настя? – спросил Никита.

– Шухер! Андрей идет! Разошлись все. – напугав меня, вскрикнул Илья. Я уж было подумал зашел один из проводников.

Мы втроем перебазировались в мнимую кабинку Димы, Илья остался с Андреем.

– А Насте я не сказал, потому что она маленькая. Нечего ее сюда приплетать. – вглядываясь в проем отделяющий основной вагон от купе проводников, начал отвечать Димка. Затем опустив на нас глаза продолжил. – По этой же причине Илья не сказал обо всем Андрею. Я и вам говорить не хотел, но более подходящих кандидатур у нас на примете нет.

– Ааа, понятно. А Алинка что делает? – спросил Никита.

– Да особо ничего. Рассказывает, что у них в вагоне происходит. Или иначе говоря, пока сидит в запасе, как и вы.

– А ты сам-то как с Ильей сошелся? Вы с ним раньше не особо общались. – поинтересовался я.

– Да само так получилось. Просто нас интересовали одни и те же вопросы, вот и пересеклись.

– Трудно поверить, что в его глупой голове были какие-то вопросы. – высказался я. Все знали, что Илья был выскочкой, свои комментарии он вставлял где надо и где не надо. Так что никто и подумать бы не мог, что он способен разработать стратегию.

– С языка снял. – сказал Никита.

– Ну, оказалось, что он не такой уж и дурак. И, кстати, все что говорил до этого – чистая правда. Он действительно хочет, чтобы все доехали. Так что хотя бы вы двое постарайтесь все это перетерпеть, а?

– Да перетерпим. Куда мы денемся. – Никита в разговоре с Димой реагировал быстрее, чем в разговоре с Ильей, а я вот все с той же скоростью, поэтому я все так же кивал.

Другие мальчишки на нас не смотрели. Все копошились в своих делах. Какое-то время мы просто переглядывались, потом я продолжил.

– Мы не должны постоянно ошиваться рядом с Ильей. Проводник хотел выяснить с кем еще кроме Андрея он общается. Держаться нужно старыми компаниями. И Федьке надо сказать, чтобы он от Сашки не отходил.

– Это да. Тем более Сашка самый слабый из нас, как мне кажется.

– Я скажу. Я тоже, как и Илья, со всеми в вагоне общаюсь. Это не вызовет подозрения. – предложил Никита.

– Ага. Держимся пока втроем, если кому-то нужно что-то передать, посылаем Никиту. Он из нас троих меньше всего подозрение вызывает.

– Это порешали. На этом пока все. Может, в карты смахнемся? – так закончилось наше обсуждение.

Глава 11. Давление мнений

Время обеда пришло и прошло мирно. Для наших трех вагонов. Это был наш четвертый день, и мы ждали его окончания, чтобы выйти из поезда и подышать свежим воздухом на станции. Но сначала нужно поесть, сначала ужин.

Мы заранее собрались и ждали, что нас отведут. В положенное время Первый проводник прошагал в вагон и поманил нас за собой. Мы прошли к девочкам, оттуда в третий с конца вагон – собрали всех детей и стали пробираться к вагону-ресторану. У меня в голове было так пусто. Думать ни о чем не хотелось. Если бы с нами был Второй проводник, я бы себя, конечно, вряд ли бы так чувствовал.

Мы зашли, расселись, каждый, кто был посвящен в наш маленький секретик, мысленно всех пересчитал и только тогда приступил к еде. Я специально посмотрел на Первого проводника, чтобы узнать смотрит ли он на нас. Он смотрел, но именно с моим взглядом он так и не столкнулся. Он тоже нас считал? Нас стало еще меньше. Две девочки сошли. Долго думали… Значит, можно было их легко переубедить. Нужно было так сделать. Мы не обсуждали с мальчишками это. Никто не начал разговор, и я тоже со своей стороны не посчитал нужным становиться его зачинщиком. Все и так было понятно.

Мы уже привыкли, что проезжали по две станции за сутки – утром и вечером, хотя время прибытия могло и разниться. Однако сегодня вечером мы станции не достигли. Прибыли мы только в два часа ночи.

Конечно, все были разочарованы. Мы весь день ждали этого, но ничего не поделаешь. Взамен прогулки мы решили устроить себе вечер игр. До отбоя еще было время. Решили выбрать игры потише, те, в которых не нужно бегать, прыгать, прятаться – в общем нетравмоопасные. Сошлись на крокодиле.

Сначала игра была действительно тихой. Проводники ходили мимо нас и никого не трогали. Мы веселились. Нам не делали замечаний. Ни разу. Мы потеряли бдительность и разошлись не на шутку. Никита отгадал последнее слово, поэтому он стоял в центре нашего круга. Он схватил первую попавшуюся ему под руки тряпку, обвязался ей и стал махать как подолом платья при этом что-то пританцовывая. Само собой, все засмеялись. Вышел Второй проводник.

– Чего расшумелись?! Или вы забыли про соответствующее правило?

– Извините. Мы уже заканчиваем. – Мы почти хором это произнесли. Мы и не надеялись на пощаду. Никита, как мне показалось, даже успел помолиться. Но он нас простил. Мы даже сначала своим ушам не поверили.

– Да черт с вами. Но не думайте, что я это забуду! Мне просто некогда с вами сейчас разбираться… В третьем вагоне что-то еще шумнее чем у вас…

(Стук колес) Мы прислушались, но не было слышно ни звука. Мы понадеялись, что ему показалось. Жаль, это оказалось не так. Так уж получилось, что в третьем вагоне в основной своей массе были те, кто младше. Глупо было надеяться, что там сохранится дисциплина на такой долгий промежуток времени. А трое старших, которые там остались, включая того, который вчера на завтраке остался голодным, никак не вмешивались в жизнь младших соседей.

Младшие, как мы узнали позже, “шуточные” бои сумками и рюкзаками устроили. Сначала это были двое мальчишек, потом их стало больше, потом те, что постарше и поумнее, забились в два разных угла и наблюдали оттуда. Шестеро мальчишек дубасили друг друга до тех пор, пока один не оступился и ударился об угол сидения. Вроде даже кровь пошла. И якобы на этом моменте вошел Второй проводник. Что было дальше я в подробностях описывать не буду. Не сложно догадаться. Расскажу вкратце. Наказали всех шестерых по очереди. Каждому по двенадцать ударов, но восьмилетке, например, этого будет более чем достаточно. Ну, если уж наши ноют, то о тех и говорить нечего. Понимаете, какая штука, нас-то он не наказал… Только ли это потому, что они провинились сильнее, а наш проступок на тот момент в сравнении с их проступком не тянул на двенадцать ударов? Дурацкие вопросы я сам себе периодически задаю.

Мальчишки те громко кричали. Нет, мы не должны были этого услышать, но пока проводники были в третьем вагоне, девчонки решили перекинуться с нами парой слов или не парой. За день не мало чего произошло. В общем, дверь нашего вагона открылась и в проходе стояла та девочка, которую сегодня утром наказывали.

– Где Андрей?! – она обратилась в вагон, но не к каждому из нас, а к ушам конкретно Андрея. Он вышел из толпы, и она улыбнулась. Поздоровалась с Андреем, а затем с Аргиштом. Так я понял, что это все-таки Полина. Смазливая.

– Ты цела? – спросил Андрей.

– А ты-то сам цел?

На этом разговор их прервался. Раздались детские крик и плач. Мы все прильнули к дверному проходу, не перешагивая порога, дабы не нарушить это правило, по которому мы не можем заходить в другой вагон. Плач раздавался минут пятнадцать. На этом мы решили рассесться по своим местам. Дверь между нашим и девчачьим вагоном закрылась, и мы пошли убираться и готовиться ко сну.

До двух часов ночи никто не двигался, я думал все спят. Вдруг Кирилл встал и начал собирать свои вещи. Я сразу понял, зачем он это делает. Хотел встать, но Кирилла окликнул его друг Денис.

– Ты куда?

– Я все. Я лучше дома время провел, чем в этом гадком поезде.

– А меня ты тут оставишь?!

– А ты что маленький?! Ну, хочешь, сходи со мной.

Я не особо общался с этими двумя. Точнее они мне совсем не были интересны. Но что-то во мне начало раздуваться, мне стало тяжело дышать, а во рту появился неприятный железный привкус. Я разозлился. «Их нельзя отпускать. Если уйдут они, то для остальных это будет вопросом времени.» – так я думал тогда. Пока я над всем этим думал, меня как обычно опередил другой герой.

– А-а-а-а-а, да что ж вы все такие слабые! – Шепотом, но достаточно эмоционально сказал Илья. А вы сомневались, что это будет кто-то другой?

– Спи себе! Тебе какая разница? Мы и без тебя разберемся! – ответил Денис.

– Мне? Мне большая разница! Если вы сейчас уйдете, вы мне весь план сорвете!

Тут я понял, что нужно вмешаться. Решение рассказать им о нашем сговоре может быть и правильное, я тогда этого не исключал, но недостаточно обдуманное.

– А ну замолкните! Нас услышат! – уже обычным голосом сказал я. Ну как обычным, я сымитировал, что я только что проснулся из-за них.

– Вадим, ты не спишь? Они уходить собрались! Вадим, не спать!

Я встал, решил попробовать уладить дело без посвящения Кирилла и Дениса в наши дела.

– Ну и в чем проблема? Куда мы собрались на ночь глядя? – делая вид, что мне интересен их ответ.

– Ой, а ты не догадываешься?! – начал выеживаться Кирилл. – Сам с кислой миной с самого начала поездки ходишь. Что, не весело тебе? Вот и мне не весело! Даже тошно уже! Я никогда в своей жизни ничего так не боялся, как вот тех двух.

– Понимаю, но другие же как-то терпят. Вы чем хуже?

– На других мне плевать! Вот заберу Дениса и свалю отсюда!

– А ты думаешь там лучше?.. – я хотел продолжить их убеждать, но Илья меня прервал.

– Вадим, все. Хватит. Пусть уходят.

– Но как же твой план?

– Нам трусы все равно ничем полезны не будут. Пусть катятся в обратном направлении.

Кирилл только поулыбался высокомерно и отвернулся к своей сумке. Ночью в два часа они и сколько-то мальчишек из третьего вагона сошли на станции. Были и другие дети из других вагонов, но их я уже не знал.

Я и Илья долго наблюдали как они сходят с поезда, идут к кассам или просто уходят со станции. Когда мы тронулись, Илья ко мне обратился.

– Завтра всем в вагоне расскажу. Так больше нельзя. Нужно что-то делать.

– Да большая половина уже в курсе. Давно пора. – я решил разрядить обстановку и произнес это очень серьезно.

– Хах, это она сейчас большая, а еще двадцать минут назад была меньшей.

– Да знаю я. Уже пошутить нельзя.

– Меня пугает эти пустота и мрак… – тихо признался Илья.

– И тебя тоже, значит?

– И знаешь, пугает не сам факт того, что день не наступает, а то, что у меня уже глаза света бояться. Настолько я привык. А когда в окно смотришь так жутко становится. Даже мысли не хочу допускать, что тут можно сойти, но и дальше ехать тоже страшно. – Он хотел продолжить, но потом замолчал. Хотя я и так догадывался, что он мог сказать.

– А у тебя не бывает такого, что тебя в сон клонит? Даже если выспался…

– Да, конечно. Тут еще лампочка над твоим местом иногда мигает. Я на нее когда смотрю, сразу засыпаю.

– Хах, я тоже. А нам и в правду уже надо ложиться.

– Угу.

Утром все было довольно благополучно. Я рассказал Никите и Диме, почему сошли Кирилл и Денис, рассказал о планах Ильи. Оставалось только дождаться остановки. Это самое удобное место для обсуждений.

Завтракали мы сегодня в компании Второго проводника. Только, когда мы в очередной раз пересчитали оставшихся детей, стало ясно сколько именно детей сошло ночью: двое из нашего вагона и четверо мелких пацанов из третьего. Итого в нашем вагоне осталось девять человек, во втором – тринадцать и в третьем – шесть. Я уже начинаю сомневаться, что мы сможем помочь третьему вагону. После того, как проводники повесили правила, мы не совсем честно поделились между вагонами – по сути мы просто заставили мелких перейти в третий вагон, а недовольные таким соседством старшие мальчишки из третьего вагона перешли в наш. Мы сами оставили их без защиты. Кто же знал, что так получится?..

На станцию мы прибыли почти перед ужином.

Остановка была двадцать минут. Второй сказал, на этой станции будет последний мастер-класс, что было нам на руку. Илья должен был рассказать всему вагону свои планы по поводу нашего дальнейшего пребывания в поезде. Если площадка, на которой мастер-класс проходил, располагалась на том же месте, что и предыдущие, то нас не будет видно и слышно для проводников. А чем мы занимаемся на самом мастер-классе, педагогам безразлично.

Конкретного чего-то в голове у Ильи не было. Он просто понимал, что нужно что-то делать, а иначе долго мы не протянем. Был ли способ нас всех освободить?

Мы подошли к дальнему краю платформы, там была лестница, как и в прошлые разы, когда проводились мастер-классы. Мы спустились. Ничего не изменилось: парты, дерево, доска, три педагога. Новым вопросом был: «Безопасно – это где?»

«Наверное, они имеют в виду: “Какое место можно считать безопасным?”» «Неужели, мы все-таки затронем курс выживания?» – думал я.

Мы заняли, понравившееся нам места. Все уже давно были усталые, нам было не до бурных обсуждений, поэтому мы тихо дожидались, пока педагоги не начнут свой спецкурс. Они стояли, каждый на своем месте, молча. Смотрели на нас. Долго смотрели. Мы не понимали, почему они так долго не начинали. Прошло минуты две. И вдруг, тот, что посередине, начал говорить.

– Безопасно – это где?

– Дома. – неохотно ответил Илья.

– Дома относительно безопасно с точки зрения сохранности физического тела. Я имею в виду место, где вам никто не сможет причинить моральный вред?

– Ну точно не в нашем поезде!

– А где безопасно?

– … Дома. – вопрошающе повторил Илья. Он сказал это и отвернулся к Аргишту, который сидел позади него.

Повисла тишина. Педагоги не хотели давать свои ответы, они ждали, пока ответим мы. Вариант Ильи их, судя по всему, не устраивал. От тишины всем стало некомфортно, и Илье пришлось перестать перешептываться с другими мальчишками, что сидели рядом с ним. Делать было нечего, и я решил вступить с ними в диалог, хотя совсем не понимал, что буду говорить.

– Мне кажется, что безопасно там, где нет людей. Это в большей мере морального состояния касается. – сказал я то, о чем часто думал, когда смотрел в окно.

– Но человек живет в обществе и без него не выживет. – сказал тот, что стоял у первого ряда.

– Да, верно. Именно поэтому каждый из нас формирует свой круг общения, своего рода зону безопасности. Проще общаться с людьми, чей образ жизни, чьи интересы и принципы совпадают с твоими собственными.

– То есть абсолютная безопасность невозможна? – спросил, стоящий у третьего ряда.

– В обществе точно. Мы же все разные, у каждого свое, понятное лишь ему самосознание (и-то далеко не до конца). Но есть другие люди с их поступками, которые могут быть вам непонятны, суждениями, что могут противоречить вашим, мнением, которое может вас не устраивать, пугать или даже обидеть. И каждое столкновение с другим человеком, запускает мучительный механизм размышления о себе в сравнении и сопоставлении с этим другим, с его миром. И опасность-то даже не в том, что нас обидит эта выявленная разница или нападка со стороны этого человека, нет. Опасность в том, что мы неосознанно перенимаем часть этого другого мира в свой.

– Тогда почему человек остается в обществе? – спросил педагог посередине.

– Разве мы не говорили об этом на предыдущем мастер-классе? Жить в обществе, означает неизбежно терять себя в обмен на опыт. Нам же еще и физически нужно выживать.

– Нужен баланс? – спросил у меня Димка, который все это время увлеченно меня слушал.

– Верно. Да, чужой опыт помогает выживать, но если прислушиваться к каждому человеку, то можно сойти с ума. Чрезмерная зависимость от суждений и мнения других, приведет к искажению представления о собственной личности, о мире в целом. И это наш мир, мы в нем существуем. Ужасное место, убивающее нас постепенно, что физически, что ментально. К концу жизни от нас изначальных ничего не остается. Если что-то приобретаешь, что-то придется отдать.

– Тебя послушать, так лучше умирать молодым. А-то гляди, изменимся, да еще и не в лучшую сторону. А не захочешь сам меняться, мир изменит. – сказал Димка с непроизвольной улыбкой на задумчивом лице.

– Или уничтожит. Против идущего локомотива не встанешь. – добавил я.

– Ну это если быть вне локомотива, а мы-то не собираемся с него сходить. Зачем идти туда, где тебя уничтожат? – сказал Илья, подмигивая.

Пока я вместо педагогов вел свой мастер-класс, Илья рассказывал всем остальным свои мысли обо всем, что происходит. Чистосердечно признался при всех в своем страхе перед будущим, которое нас ждет. Это было необходимо. Я думаю, что это снимет внутреннее давление с остальных. Каждый признается самому себе, что он в такой же ситуации. А общая беда сплотила нас окончательно.

Глава 12. Необратимость

После ужина нужно было перепроверить: на своих ли местах лежат вещи. Я всегда перестраховываюсь, хотя я почти никаких вещей из сумки не вытаскиваю, только блокнот с ручкой.

Поезд ехал быстро, изредка его потряхивало. В вагоне было тихо. Никто, абсолютно никто не хотел ни играть, ни разговаривать, мы даже не смотрели друг на друга. Странно, наверное, мне это говорить, ведь я себя так веду не редко, но почему-то других видеть такими мне не хотелось.

Проводники шныряли туда-сюда, даже со стулом пару раз, остальные ребята внимания на них не обращали. И это меня тоже начало смущать. Да и сердце ныть начало по-недоброму, чувствовало, что-то да будет. Я просто молча сидел и, можно даже сказать, стал наслаждался этим предчувствием. Я тогда представлял, какие события в мире могли бы вызвать у меня подобное чувство? Я думал, каково может быть людям, которых в скором времени ждет война или встреча с природным катаклизмом? Как они ведут себя, когда знают, что может произойти что-то нехорошее, и ничего не могут с этим поделать?

После отбоя я опять не мог заснуть. Думал о доме. В первый раз за все время вспомнил о доме. Вспоминал, как совсем маленький катался на велосипеде у бабушки в частном секторе. Солнце уже заходит, половина улицы еще освещается солнечным светом, а на другой уже вечер. И на вторую половину заезжать страшно, там темно. И вот так ездишь по кругу на той части улицы, где еще есть солнце, а места все меньше и меньше, домой не хочется, а приходится. Страшно потому что. Кажется, что небезопасно.

Вспомнил, как в детстве на даче ящерицу убил. Противно стало. Но вот знаете, я думаю, что это решающее для меня событие было. Я же не случайно это сделал. Дед поймал мне ящерицу, а я ее утопил в банке. Она долго плавала, а потом захлебнулась. «Зачем я это сделал?» Не знаю, детская жестокость во мне тогда проснулась. Очень хорошо первые мысли свои помню, когда осознал, что она сдохла: «Больше не двигается. Все. Больше не двигается. Умерла. Я плохой человек?» Я отнес ящерицу деду. Я не сказал, как так вышло, что ящерица мертвая, я просто попросил лопатку, чтобы закопать ее. Меня никто не ругал, даже взглядом недобрым на меня не посмотрел, но мне так плохо стало, я прямо перед дедом и расплакался. Помню, что даже поцеловал ее перед тем, как закопал. Неужели только так можно понять насколько мы все хрупкие и какова ценность жизни, пусть и такой маленькой? Вот она еще пятнадцать минут назад бегала, а сейчас ты ее лопаткой закапываешь. Мне четыре года было всего. На всю жизнь запомнил. Как так получается, что кому-то убийство ящерицы оставляет глубокие душевные раны, а кто-то, убив человека, может жить спокойно? Не понимаю я.

Да много, о чем я еще вспоминал.

Вдруг дверь из соседнего вагона еле приоткрылась. Я бы и не заметил, но именно в тот момент, я смотрел на верхний край двери. Я привстал. В проход, тихо-тихо закрывая дверь, вошла Алина. Она не заметила меня в темноте неспящего, и я лег в прежнюю позу. Конечно, мне было интересно, зачем она пришла к нам в вагон, но я боялся, боялся, что напугаю ее, и тогда нас услышат. Я притворился спящим. Она шла медленно, пока она дошла до моего места, наверное, секунд тридцать прошло, не меньше. Я подумал тогда: «Ко мне что ли?», но нет. Она прошла в проход вплотную к двери купе проводников. Я снова привстал. Видеть она меня не могла, за стеной я пытался понять, что она делает. Она открыла дверь в купе проводников.

Сердце у меня забилось, как у пойманного зайца. «С ума сошла! Ее же убьют за такие дела!» – подумал я, но пытаться позвать ее назад казалось мне еще более опасным вариантом. Выражение «У стен есть уши» имело для меня не переносное значение. «Что тебе там нужно?! Вернись! Ради Бога вернись в свой вагон!» – так и крутилось в голове. Мне надо было ее остановить, сейчас понимаю, что надо было. Я думаю, что, если бы я ее попросил вернуться, она бы ушла. Вряд ли она сильно хотела в будку к бешеной собаке.

Страшное случилось не сразу. Алина незамеченной вышла из купе с каким-то предметом в руках и вернулась в вагон. «Так они все-таки спят.» – первое, что мне пришло в голову.

Однако уже утром пропажу заметили. Второй проводник вышел из купе и встал в проходе. Утренней проверки на чистоту не было, вместо этого он посмотрел на нас и спросил: «Кто-нибудь из вас видел ночью посторонних в вагоне?» Все завертели головами, он, и не сказать, чтобы особо злой, молча прошел в следующий вагон, Первый пошел за ним. Я кинулся вслед.

– Ты куда? – Спросил Первый проводник, за которым я шел почти вплотную.

– Я до тамбура, я в сам вагон не зайду, можно? – ответил я.

– До тамбура можно. Про тамбур в правилах ни слова. В соседний вагон… – Первый говорил очень медленно, поэтому я его перебил.

– Нельзя, знаю. Спасибо.

– Если подсмотреть захочешь, то дверь настежь не открывай, это правилами точно запрещено. – Ни с того ни с сего добавил Первый.

Сказанное меня удивило – откуда он мог знать, зачем я иду в тамбур. Может, я один хотел побыть.

Проводники вошли в вагон, я остался в тамбуре. Ничего не было слышно из-за стука колес, но заглядывать в вагон я пока не решался. Через минуту ко мне пришел Никита.

– Ты чего тут забыл?

– Алина ночью в вагон заходила.

– Алина? Зачем? – удивился Никита.

– Она что-то забрала у них. Я в темноте не разглядел.

– Что она могла у них потерять?

– Да мне-то откуда знать!

– А почему ты ее не остановил?! – недоумевал Никита.

– Да ночью гробовая тишина в вагоне была, я даже чучух-чучух не слышал, потому что поезд скорость набрал. Я просто представил, что бы было, если бы я с ней заговорил. – не уверенный в собственных словах рассуждал я.

– Да никто бы не услышал! – удивился Никита.

– А если бы услышал? Или если бы она испугалась? Ладно, не остановил. Все. Сглупил!

– Да успокойся! Я тебя ни в чем не обвиняю. – бурно стал успокаивать меня Никита. – Сейчас ее если вычислят, вот это будет совсем не весело.

– Да убьют ее. Блииин! – схватившись за голову, скрипучим голосом я выдавил из себя.

– Но ведь не обязательно же, что ее вычислят. – раздался сзади еще один голос. Это был Димка, закрывающий за собой дверь вагона. – Вы тише говорите, вас слышно.

– За дверью?! Не может быть! – испугался я.

– Не, вот тут. – Димка топнул левой ногой на том месте, где стоял.

– Не пугай так! Ой! – выкрикнул Никита и затем прикрыл рот руками.

– А тебе правда Первый проводник разрешил подсмотреть в вагон? Мне Аргишт сказал, что подслушал… Ну, когда вы мимо него проходили. – с искренним любопытством спросил Димка.

– Да.

– Да? – переспросил Никита.

– Да. – повторил я.

– Это странно. Не находишь? Он словно заигрывает.

Димина версия меня немного удивила: «Что он подразумевает под “заигрывает”?»

– Нахожу. Но мне кажется, что он просто не спал ночью и знает, что вещь украла Алина. А мне сказал, чтобы поиздеваться. «На мол, смотри! Вот тебе зрелище!»

– Ну ты и загнул, хах! Выходит, что тут за нами капитальная слежка установлена! – высказался Никита.

Димка посмотрел на меня озадачено, но ничего не сказал. И в этот момент в тамбур прошмыгнул Второй проводник. В закрывающемся дверном проеме я увидел Первого проводника, он на нас смотрел. «Я так и знал!» – прозвучало в голове. «Он за стулом пошел.» – почти неслышно проговорил я вслух. Мог бы и не говорить в принципе. Все и так догадались.

Второй прошел мимо нас со стулом обратно в девчачий вагон, потом вернулся и подозвал меня. Я испугался.

– Принеси из нашего купе аппарат. Живо!

Я не знал, что делать, и думал: «Почему я?»

– Ты меня слышишь? Принеси, говорю.

Я и вправду в этот момент словно покинул свое сознание. В полубеспамятстве я почему-то ждал, что в тамбур войдет Первый и принесет этот дурацкий аппарат за меня. Но он так и не появился.

– Ужас какой! Ты что, дурачок?! А да и черт с вами, хах. Сам принесу. – сказал проводник.

К концу своего высказывания он уже был абсолютно спокоен, чего не скажешь про меня. «Я должен это увидеть?» – думал я.

– Никита, давай подсмотрим? – начал подбивать Дима.

– Вадим, ты нормально себя чувствуешь? Побледнел весь.

– Нет. Не нормально. Я тут посижу…

Я медленно сполз по стенке и сел на пол рядом со входом в девчачий вагон.

Второй вернулся в девчачий вагон. Поняв, что в соседнем вагоне кого-то будут наказывать, и осознавая, что мы все еще находимся в тамбуре, остальные мальчишки стали постепенно стягиваться к нам.

– А я всем рассказал, что вы тут будете в тот вагон подглядывать, и они как ломанулись, как ломанулись. Я и остановить их, ух, … если честно, … и не пытался. – затараторил Аргишт в своей манере. Иногда у меня голова пухла от того, насколько быстро он говорит.

– Открывай давай! – начал Илья, подталкивая Никиту.

– А чего я?

– Чей друг? Вадима. Тебе и открывать.

– Логично ты рассуждаешь, конечно!

– Ну так! Естественно. – самодовольно высказался Илья.

– Да надоели! Я открою. – вызвался Дима.

Мальчишки совсем чуть-чуть приоткрыли. Семь голов, кроме Сашиной (моя, Ильи, Никиты, Димы, Феди, Андрея и Аргишта), рассредоточились по предоставленному пространству, и мы стали наблюдать.

Сначала ничего не было видно – проводники закрывали своими спинами весь проход. Мы только слышали уже классическую лекцию Второго перед тем, как он начнет наказания. И тогда я посмотрел в ноги. Между постоянно переминающимися ногами Второго проводника, увидел свисающие со стула и не достающие до пола ноги в красных босоножках. Это были Настины ноги. «Не Алина! Почему?» – я перестал понимать ситуацию.

– Это Настя. Вадим, это Настя. – шептал мне в ухо Никита. – Ты же сказал, что это была…

– Замолчи! – мне пришлось перебить его, чтобы другие не поняли, что я знаю, кто был в вагоне.

– Ой, извини. А это секрет?

– Конечно!

– Какой секрет? – Спросил Андрей.

– Тебе забыли рассказать. – Встрял Дима.

– Мы что, так и будем просто смотреть? Может, пойдем отсюда? Я не хочу видеть, что дальше будет. – стал возмущаться Сашка. – Узнали кого, да и хватит! Не хочу больше ничего знать!

– Замолчи ты! И так ничего не понятно. – встрял Илья. – Да вообще все замолчите! Нас увидят.

«Это же не она! За что?! Не понимаю. Это как с Никитой?» – я все думал и думал об этом. И вдруг услышал голос Алины.

– Это я забрала сумочку! Не трогайте ее! Она не виновата! Оставьте, пожалуйста! – громко говорила Алина.

Раздался шлепок. Второй ударил ее, чтобы та замолчала.

– Это же ее сумка, верно? И нашел я ее у нее.

– Но она не крала! – сквозь слезы продолжала Алина.

– Она должна была вернуть сумочку, как только ты ей ее отдала. Вернула бы, и тогда я бы ее не тронул.

– То есть она, по-вашему, должна была выдать меня, да?

– Ну ты же все равно знала, на что шла. Я же тебя в любом случае бы вычислил. Так что она вроде как сообщница, раз скрывала.

– Негодяи! Вы двое – негодяи! Ненавижу! Как я вас ненавижу!

И снова звук шлепка. Алина от удара села на сидение. Наконец, Второй проводник немного сдвинулся вправо и нам стало видно происходящее. На стуле действительно сидела Настя.

Три минуты еще не начали отсчитывать. В вагоне стояла гробовая тишина. Я увидел, как рядом сидящая Алина попыталась погладить Настину ногу, но проводник не дал ей этого сделать. «Прости!» – сказал я про себя.

– Так уж и быть! Не три, две минуты! Ну ты же действительно не крала? – Второй проводник, слегка нагнувшись, тихо спросил у Насти.

– Н-нет.

Раздались девчачьи рыдания. Второй вставал прямо напротив Насти, то опять уходил вбок, поэтому то было видно, то не было, но мы старались не шевелиться. Дверь вагона могла больно ударить по головам, да внимания не хотелось привлечь.

– Начинай считать.

– Пожалуйста, н-не надо! – слезно просила Настя.

– Так не пойдет. Считай. Быстрее отмучаешься. – равнодушно сказал Второй. – Пристегивать не нужно, я надеюсь?

Настя ничего не ответила, только заплакала пуще прежнего. Кажется, она зажала подол юбки в кулаках.

Второй проводник начал до того, как она начала считать, поэтому мы не ожидали. Шлепок! И вскрик… Девчонки разом вскрикнули, и лишь за ними Настя. А мы молчали…

– Да закройте дверь! – шепотом, но четко, сказал Сашка. – Да как можно? Как можно на такое смотреть? Я вас умоляю, давайте уйдем отсюда!

Мы прикрыли дверь, но стояли, как вкопанные. Молча, то на него смотрели, то переглядывались.

– Да ну вас! Вы если в разведку играете, то получается у вас неважно. Толку от вас никакого! Лучше и не знать, что там… Лучше бы я и не знал, как там у других!

Сашка отступал спиной к двери, ведущей в наш вагон, и каждое слово давалось ему труднее и труднее. Он тоже плакал. И я начал. И вдруг он на меня посмотрел.

– А я-то думал, ты совсем бесчувственный! – сказав это, он повернулся к двери и ушел в вагон.

Снова раздался вскрик. Дима приоткрыл дверь, и мы с ним стали смотреть.

– Ты считать начнешь или нет? – приказывал Второй.

– Я… Я не могу!

– Мне сегодня одни дурачки попадаются… Ты к десяти годам считать не научилась?

Настя мотала головой.

– Ты не можешь или не хочешь?!

– Пожалуйста не надо.

– И как быть? – спросил он у Первого.

Первый ничего не отвечал.

– Да что б тебя! – Второй разозлился на Первого проводника. – Они, глянь, как смотрят. Тебе хорошо известно, что бездействие они не прощают, равно как и жестокость.

Второй остановился рядом с Первым.

– Да это еще вам повезло! Слышите?! Повезло, что у вас есть мы! Думаете, какая жизнь несправедливая! Смысла в этом нет! Бросьте эти поиски виноватых! – Второй проводник обратился ко всем, кто был в вагоне.

– Успокойся. И делай… свое дело, как я делаю свое… – Первый очень медленно говорил, выдыхая почти после каждого слова.

Затем Первый потянулся к уху Второго и что-то прошептал. Тот посмотрел на него и вернулся к стулу. «Что он ему сказал?» – вопрос сам собой задался. В этот момент Первый повернулся и посмотрел прямо на меня. Я, естественно, испугался и пал назад, но Дима дверь не закрыл. Он смотрел довольно долго, но я настолько не ожидал, что он повернется, поэтому даже не обратил внимания на выражения его лица. Я боялся посмотреть ему в глаза. Если бы была возможность сделать вид, что я его не вижу, я бы так и сделал.

«Сама не хочешь считать, за тебя посчитают.» – Второй начал считать. Дальше все было невероятно странно. Эти две минуты, которые он отсчитывал, были настолько долгими, что их можно было характеризовать не только по временному критерию как «долгие», а по содержательному как «подробные и детальные», но еще и по критерию эмоциональному как «эмоциональные до немощности». Словно время специально замедлилось, чтобы мы успели все запомнить. Но вот ты, казалось бы, уже все запомнил, а они все не истекают и не истекают. Но при этом я не слышал ничего… Нет, я слышал, но не запомнил, ни криков, ни плача, ни того, как считал Второй…Только картинка. Слезы, подол, босоножки. Это было странно и другого слова подобрать я не могу. Если бы этим двум минутам сопутствовали приятные эмоции, наверное, я бы пришел в полный восторг, а так… меня словно всех чувств лишили, только зрение оставили, чтобы стал свидетелем. Вот только потом плохо было. Такой пустоты я никогда не чувствовал. Как быть с тем, на что влиять ты не в силах?

Глава 13. Бесчувственный

Настю снял со стула Первый проводник. Он сел с ней, не снимая ее с рук, на одно из сидений. Вцепилась так в него! Он что-то ей говорил, но самого главного я уже не был в состоянии разобрать.

Посадили Алину. Она злилась и сопротивлялась. Сама себе случайно даже губу прокусила, пока ее пристегивал проводник, и плюнула в него. Молодец!

Вдруг я пришел в себя. И не от неожиданности, что Алина плюнула в проводника, меня Дима оттолкнул и открыл дверь вагона настежь.

– Прекратите! Вы, прекратите! Вы, как можно? Девочку! Сейчас же ее отпустите!

– У сопливых не спросил, как дела делать! Переступишь порог, тоже получишь!

– Я вас прошу, прекратите это! Это гадко видеть!

– С самого начала же там стоите. Герой вылез! Ему гадко видеть, как девочек бьют!.. Ну так поздно уже… Нет тут девочек… Будет стрижка под мальчишку!

Второй взял со столика одной девочки ножницы для вырезания из бумаги и подошел вплотную к Алине.

– Смотри! – очень быстро он натянул вверх косу и пятью тугими нажимами отрезал ее. Оставшиеся волосы рассыпались и уложились так, словно она так и была пострижена.

– Зайдешь в вагон, и тебя подстригу. У тебя сейчас длиннее чем у нее волосы, ха-ха-ха.

– Ты, что, думаешь мне за себя страшно? Да мне… мне плевать на себя! Я могу себе позволить быть смелым… И ты…

– Только зайди! – крикнула Алина. – Только зайди, и я никогда не прощу. Из-за меня эту сумку забрали, из-за меня ее у Насти нашли. Ее наказали, а меня не накажут?! Видела я эти три минуты. Думаю, что и не больно совсем. Закрой дверь с той стороны. Ишь, вылез! Посмотрите…

Дима закрыл дверь.

– Пошли отсюда. – с сожалением сказал он.

– Ты зачем туда полез?! – начал Никита.

– А с того, что шило в одном месте у этого товарища! Ты, придурок, зачем дверь расхлебенил? – Илья сказал, разозлившись.

– Не сдержался. – стиснув зубы, ответил Дима.

– Ты если в следующий раз такое задумаешь, лучше меня попроси. Мне не привыкать светиться. – сделав небольшую паузу, Илья продолжил. – Нет, ну… Ну, теперь они догадаются… Теперь они знают, кто тот третий.

– Какой третий? – спросил недоумевающий Аргишт.

– Ну помнишь они меня с Ильей колотили, спрашивали у Ильи: «С кем ты еще общаешься?!» – жутко непохоже парадируя Второго проводника, ответил Андрей.

– А, вон оно что… Так ты третий?! – повернувшись к Диме, стал уточнять Аргишт.

– С добрым утром. – вставил свое слово Федька.

– Ой, да ничего они не поняли! Не преувеличивайте! – Никита стал приободрять нас.

– Поняли… Ай! Прокололся! Что же делать? Что делать? – это Дима в отчаянии уже не у нас спрашивал, а сам с собой разговаривал.

Меня подняли с пола за руку. Не вспомню даже, кто именно. Все пошли назад, в вагон, наш вагон. Димка и Илья стояли. Я прошел мимо, но обернулся, потому что открылась дверь второго вагона и зашли проводники.

– Что встал на дороге? А это ты, герой, ха-ха-ха.

Второй смеялся негромко, но от смеха этого голова и без того ватная наполнилась звоном. Второй даже не стал толкать нас. Аккуратно прошел вслед за Первым, держа над головой этот тяжеленный стул.

– Постойте. – вдруг остановил его Дима. Второй встал прямо перед моим носом. Я ему в спину смотрел. Тот нагнулся, чтобы поставить стул и затем сел на него.

– Ну чего тебе?

– Как? Как можно наказывать тех, кто не виноват? Вы же знаете, что почти все, кого вы наказываете, ничего плохого не сделали?

– Ну можно как-то, раз наказываем. – Второй улыбнулся устало. Плохого не сделали? Да. А чего они хорошего сделали? Ничего. Живут просто так. Воздух сотрясают. Даже если помрут, никто и не заметит. Пойми, их страдания на мир не повлияют, зато возможно в будущем им жизнь раем покажется после такого.

– Понятно. – словно ожидая такой ответ, сказал Димка.

– Послушай, Дима, кажется? Если вдруг тебе еще когда-нибудь покажется, что я наказываю тебя или еще кого-то несправедливо и это просто неудачное стечение обстоятельств и мое плохое настроение, то ты можешь попробовать испытать судьбу. Я человек крайне суеверный, верю в знаки судьбы, вещие сны и тому подобное… Это я к чему? Можно поиграть со мной. Выиграю я, виновник будет наказан еще серьезней чем обычно, выиграет провинившийся, наказания не будет. Игру сами можете выбирать, но имейте в виду, что ограничение по времени есть. Время, знаешь ли, драгоценно.

– А если я хочу, чтобы вы оставили меня и моих друзей в покое до конца поездки? – Илья, посмотрев на меня и Диму, спросил у Второго.

– Хах, ну ты…! Тебе, что как этому, – Второй сказал, махнув головой в сторону Димки, –и вправду наплевать, что с тобой будет?

– Зачем вы спрашиваете?

– Ну, я могу отменить наказание за игру в шашки или шахматы, но тут совсем другой масштаб будет. По времени до получаса. Придется нарушить много правил, а следовательно, и наказание будет соответствующим. Скажу прямо, это несопоставимо с той степенью наказания, которую способен вынести ребенок. Вы все сойдете на следующей станции. Проще было бы вас просто высадить… Вещи я, конечно, сразу попрошу собрать, потом просто больно двигаться будет… И вот, никчемный ты будешь лежать на станции, ночью, в полном одиночестве, не в состоянии встать на ноги и пойти домой. Никому ненужный и разбитый. Понимаете, к чему я?

– Вы отвратительны. – бросил Дима вслед Второму.

Второй встал, поднял стул и ушел.

– Ну теперь хоть узнаю, как он в карты играет… – я попытался развеять гнетущую атмосферу.

Илья ушел, ничего не ответив. Дима сел к закрытой двери, которая выходит наружу и все думал про себя, думал, а потом окликнул меня.

– Вадим! Да ведь несправедливо это!

– Да. – кивнул я.

– Ты боишься ее?

– А?

– … Несправедливости.

– Ты знаешь, ты, наверное, под этим словом что-то другое подразумеваешь.

– У меня вроде пока проблем с русским языком нет! – возмутился он.

– Приставка «не» значит отрицание. Чаще всего, если есть слово с «не», то значит есть слово и без нее. Вот только где она справедливость? Придумал ее кто-то, все ее ждут, а ее и не было никогда. Нет справедливости, тогда и несправедливость придуманная. Вот я поэтому и говорю, что ты что-то другое подразумеваешь. Какой смысл говорить, о том, чего нет. Есть лишь обстоятельства, на которые мы не можем повлиять.

– Да что ты такое говоришь? Разве в этом ее суть, чтобы ее ждать?! Это что тебе, день рождения? Все люди правильно придумали, поумнее нас с тобой. Вот кто-то справедливый и придумал, потому что так она творится справедливость – от себя самого. Если ты сам несправедлив к другим, то чего ее и ждать?! А даже… даже если ты справедлив, а к тебе – нет, то и не страшно это…

– Хорошо бы, если так… – задумчиво согласился я.

– … У меня нет цели доехать до конца. Но я хочу, этих двоих… хотел бы я на их лица посмотреть, когда мы все до конца бы доехали, чисто из спортивного интереса, ха-ха. Правда. Я хоть сейчас сойти могу, и не потому что мне страшно, просто могу, и все. А могу остаться здесь, попытать судьбу.

– Это нужно обсуждать со всеми. – сказал я.

– Что обсуждать, мою игру?

– А ты уже и собрался?

– Конечно, а чего мне зря время терять?

– А вдруг остальные с тобой захотят? Второй ведь не уточнил, сколько человек может играть. Он только сказал, что мы игру сами выбираем. Мы можем выбрать даже Заморозки. Пусть побегает!

– Нет. Слишком узкое пространство. Прятки куда лучше.

– Ну или так.

– Или мы отвоюем свое пребывание разом или он нас по очереди выпихнет. Вон, у Сашки уже нервы сдают. Скоро Андрей заноет. Я же вижу. Да и Никита, если честно, тут до сих пор, потому что ты пуленепробиваемый. Нет у него никакой мотивации. Да у кого она тут вообще осталась? Только у тебя одного и есть. Остальные, так, прицепом. Друг за другом держатся на страхе опозориться. Трусом и слабаком никто быть не хочет.

– Я тебя совсем не понимаю. Я что ли не боюсь, по-твоему ничего? Да что вы заладили сегодня?! Я вам не робот какой-нибудь! Мне тоже тут не нравится. – расстроился я.

– Да нет же, я не это сказать хотел. Я имел в виду, ты знаешь… Ты всегда выглядишь так, словно знаешь то, что другие не знают. Это тебя делает более… сильным и… независимым что ли на фоне других.

– Да не знаю я ничего! Мне так же как и вам страшно, что там в конце нет никакого волшебного города. Звучит даже ужасно! Почему мне раньше нравилось это название?!

– Тогда почему же ты едешь? Ответь.

– Я… Ну надо доехать. Вот и все… Времени потраченного жаль… Когда доеду, можно будет вернуться домой.

– Так от тебя этого ждут. Тебя ждут. Вот оно что. Вот почему ты так спокоен. – вполне серьезно сказал Димка, хотя я ожидал сарказм.

– Ты прав, наверное, мне и не страшно. Я недолюбливаю этих проводников, но точно страха нет. Я скорее не их боюсь, а того, что один останусь. Я счет времени потерял, уж не слежу, какой день едем. Вот останусь я один, и кто знает, сколько так проехать придется.

– Я по своей воли точно не сойду, так что не боись! Один не останешься. – сказал Дима.

– Ой, ну все, сейчас расплачусь. Сердце аж заплясало от радости.

– Хватит издеваться. Я искренне. – засмущался Димка.

– Пойдем внутрь.

«Я? Бесчувственный?» – меня вдруг пробрало насквозь. «Почему же из всех, только я бесчувственный? Разве я веду себя не так, как другие? Разве я не испытываю страх, не смеюсь, не злюсь?» Я потом долго об этом думал. Я, и в самом деле, бесчувственный. Но когда я таким стал? Всегда таким был? Правда… это так.

Глава 14. Запасной

До отбоя осталось полчаса. Водные процедуры прошли успешно. Мы сидели втроем: Дима, Никита и я. Болтали о том и о сем. Никита много шутил. Несмешно, но смеялись мы искренне, потому что сам он был убежден, что является отличным шутником. А, может, мы просто давно так не сидели, и душа требовала смеха. И не важно, был ли повод. Даже тогда, когда надоело смеяться, тогда, когда не о чем было говорить, никто не уходил. Никита лежал на сиденье напротив меня и смотрел на потолок. Лампочка не мигала. Она перегорела. Мы с Димкой сидели, подогнув ноги к туловищу. Он усиленно пытался оторвать заусенец ногтями, не прибегая к помощи зубов. Я, обняв ноги, смотрел то в его сторону, то на Никиту, то в окно. Было спокойно на душе. Мы приехали на станцию.

– Ну я пошел. – громко выдохнув произнес Дима для меня и Никиты. – Кто со мной свежим воздухом подышать?! – обратился он уже ко всем в вагоне.

Наши восприняли это как сигнал, встали с мест и побрели к выходу. Проводник уже стоял у двери, опускал ступени. Даже спрашивать не стал, хотим или не хотим выйти, хотя вообще-то должен. Обычно мальчишки уходили в сторону двух ближайших вагонов, чтобы их было видно из окна и тем самым сигнализировали всем выходить. Чаще всего это были Илья и Андрей. В этот раз послали Федьку. Все вышли.

Я видел, как Первый проводник за нами наблюдал. Хотя, в прочем, на что ему еще было смотреть? Диму это ни капли не смутило. Ему уже было все равно, что о нем подумают, воспримут ли проводники наши обсуждения на станциях как угрозу. Он хотел… поскорее отвоевать нашу свободу. Время пришло. Он подозвал Илью и попросил начать обсуждение, которое в дальнейшем возможно выльется в бунт.

– Когда вы ушли в вагон, мы с Димой и Вадимом еще ненадолго остались в тамбуре, так как проводники прошмыгнули быстрее нас и перекрыли нам дорогу. Дима спросил у Второго, почему он наказывает тех, кто ни в чем не виноват. На это он ответил так, как нормальный человек не ответил бы. Он сказал: «Что если кто-то из нас умрет, то никто и не заметит.» – начал Илья.

«А он только это услышал? Да и что Второй подразумевал под этими словами?» – подумал я.

– Ну приехали… – выдавил Федька. – Что прямо так и сказал? То есть они нас поубивать собрались?

– Так и сказал. Только он имел в виду, что жизнь наша в глобальном плане ничего не стоит, а не то, что он нас убить хочет. Теперь я точно уверен, что они просто хотят нас всех выдавить из поезда. Они считают, что мы не достойны на нем ехать. Думают, что мы слабые, безвольные, что у нас нет цели! – чем дальше Дима углублялся в свои рассуждения, тем больше это походило на мотивационные агитации. – Все, ребята. Пришло время бросить вызов.

– Ты с ума сошел, да? Какой вызов? – грустно сказал Сашка.

– Вадим, скажи же, что Второй нам сам сделал вызов. Сказал, что мы можем сыграть с ним в игру, и если мы выиграем, то он нас не тронет до самого конца поездки?

– А… да, он так сказал, но… – меня перебили.

– Есть ограничение. Игра не должна длиться дольше получаса. То есть, если подумать, то нам нужно выбрать игру, в которой мы сможем тянуть время. Главное продержаться полчаса. Мне в голову сразу пришли прятки.

– Прятки? Нам придется нарушить правила касательно перемещения по вагонам? – возмущенно протараторил Аргишт.

– Естественно, очкастый! – влез в разговор Андрей, который пытался делать вид, что понимает происходящее.

– Но где мы будем прятаться? Кроме туалетов негде. Под сиденьями видно, даже если сумками закидаться! – Продолжал Аргишт.

– Нас даже без девчонок будет достаточно много, чтобы отвлечь его надолго. Кто-то один спрячется в супертайном месте. В таком, где ни один адекватный человек не стал бы прятаться. Его он просто не сможет найти. Остальные для отвода глаз. – Дима спокойно рассказывал свой план.

– А что это за место? И кто будет этим человеком? – Спросил Андрей.

– Это буду я. Но где это место я не скажу. Не поймите неправильно, но нам нельзя проиграть. Однако я не уверен, что каждый из здесь стоящих сможет выдержать пытки Второго проводника. Лучше это буду знать только я. Никто не против? – Все так же спокойно продолжал Дима.

– Все еще продолжаешь геройствовать? – задала вопрос Алина.

– Отнюдь. Просто хочу поскорее с этим покончить. Когда берешь все на себя, дело быстрее идет. – пытаясь не показать никаких эмоций, сказал Дима. – А, и еще! Девчонкам от игры нужно воздержаться.

– Это еще почему?! – продолжала Алина.

– Потому что на кон мы ставим наши билеты. Будете в списках проигравших, вас высадят на первой же станции. Вот так-то.

– Да и пусть! Надоел уже. Ни помыться нормально, ни компа, телефоном даже пользоваться не разрешают. – вставила свое слово Полина.

– Это не просто билеты, дура! Ты столько тут промучилась! Это, что, все зря было?! Мы здесь для чего собрались? Чтобы придумать способ остаться в поезде, а не наоборот. – маша руками перед Полининым лицом, сказал Илья.

– Девчонки не пойдут, Илья. Ты же помнишь, что Второй говорил, да? – все также спокойно говорил Дима.

– Да. Девчонкам нельзя. Он… Второй так и сказал…, да. – Илья, видимо, не сразу понял, на что Дима намекал.

Алина презрительно смотрела на нас троих – тех, кто был в тамбуре тогда. Дима же даже не посмотрел на нее. Чувствовал, ее взгляд.

– И еще один нужен в вагоне для слежки за Первым проводником. Нельзя позволить ему помогать Второму. Это будет против правил. – Наконец, Дима подошел к завершению изложения своего плана. – Это будет Вадим.

– Почему Вадиму досталась самая левая роль. То есть он по сути не играет? То есть его не высадят, если всех остальных поймают, да? – Полина стала возмущаться. Я думаю, она хотела, чтобы на моем месте был Андрей.

– Ты все правильно поняла. Почему Вадим? Да потому что человек, который должен будет остаться в вагоне, не должен вызывать подозрений. Он сидит в своем углу целые сутки, пялясь в окно. Вот пусть там и сидит. Я все сказал.

Никто не стал возмущаться. Я тоже, хотя в душе мне показалось, что мне досталась роль запасника.

– Кто играет? – подняв первым руку, произнес Илья.

По итогу руки подняли все кроме Саши и Никиты.

– Саша… понятно. Я от тебя многого и не ждал. – начал Илья. – Ну а ты, Никита, как же так?

– Я… я не хочу оставаться один. Пожалуйста, можно я буду рядом с Вадимом? Не заставляйте меня, прошу. Я устал…

– Как пожелаешь. Потом будешь жалеть, потому что мы выйдем победителями, а ты в окопе отсиделся, ха-ха. – Федька попытался развеять гнетущую атмосферу, но кроме него никто не засмеялся.

– Когда вы играете? – Спросила тихо Настя.

– Предлагаю завтра во время отбоя. Нужно вести себя идеально весь завтрашний день, а сейчас выспаться. Днем я напишу записку с правилами игры для Второго проводника. Вечером на станции все обсудим. И продумайте место, куда спрячетесь. – сказал Дима.

Мы разошлись по вагонам. Каждый лег в свою постель, но вряд ли быстро уснул. Я все думал о нашем сговоре: «Дима меня пожалел или я и вправду не вызываю подозрений. Он же мне сам сказал, что у меня лицо такое, словно я знаю больше других. Так… а… ну допустим.»

Внезапно Дима встал и пошел в мою сторону. «Опять! Да чего вам всем тут надо?!» – пронеслось в голове. Однако он подошел вплотную ко мне, ничего не сказав, положил какую-то бумажку рядом с моей головой и ушел в туалет. Я только моргал.

Дима уже вернулся из туалета. Через минуту я решил, что нужно прочитать записку (мне почему-то казалось, что нужно выждать время). В записке было следующее:

Я буду прятаться на крыше поезда. Там есть лестница сбоку, у последнего вагона. Ключи от двери забрала Алина во время отбоя вместе с той сумкой. Я не хотел бы лезть на крышу с бортика, если в этом не будет необходимости. Это довольно опасно. Поэтому я и оставил тебя. Мне нужно, чтобы ты подал мне сигнал, если Второй проводник пойдет искать меня в снаружи. Ты сидишь у окна. Нужно будет просто три раза мигнуть фонарем, который я спрятал за унитазом. Забери его через час и спрячь до завтра. Никому больше не говори. Я на тебя рассчитываю.

Я сделал так, как мне велел Дима. Затем я лег спать, но заснул очень не сразу. Думаю, что кто-то мог не спать и видел, как Дима ко мне подошёл. Но в конце концов, мало ли почему он подошёл, да?

Когда меня разбудили, я еле продрал глаза. Глазные яблоки были сухими. Они болели. Мы особо и не старались вести себя как-то естественно, чтобы проводники не заподозрили сговора. Все просто были… тихими. Оказалось, что во время отбоя перед сном многие думали о том, что нас ждет на следующий день, убеждали себя, что это просто нужно пережить, просто перетерпеть и тогда, все, наконец-то, наладится. Я тоже так себя успокаивал и вроде бы даже уложил эту мысль глубоко в сознание.

Глава 15. Хорошие

После утренней проверки мы завтракали. Во время завтрака опять играла мелодия. Я даже не вслушивался. Говорили о всякой ерунде. Андрей задавал кучу ненужных и пустых вопросов. Отвечали на них не особо охотно. Больше всего обсуждалась погода. В свету фонарных столбов, стоящих вдоль дороги, были видны падающие хлопья снега. Я бы и рад сказать, что кромешный мрак, царивший за окнами поезда, хоть немного уступил свои позиции, но по-прежнему было темно. Только в свету фонарей стало заметно: земля покрылась белым слоем. В поезде похолодало, поэтому я достал толстовку. И я уже собирался ее надеть, как вдруг сообразил, что она куда больше пригодится Диме.

Потом мы прибыли на станцию. Дима подозвал меня к себе. Остальные переглядывались, но сигнала к сбору никто не подавал.

– Ты забрал его? – спросил Дима.

– Угу. Мне просто нужно будет сидеть у окна?

– Да. Заранее положи фонарь рядом и накрой его чем-нибудь, чтобы проводники не заметили. Или положи на сумку под сидением. Если проводники догадаются, где я, ты должен три раза мигнуть. Там просто на кнопку нужно жать. Он так работает – пока ты жмешь, он будет светить.

– Понял. А ничего, что я спалюсь?

– Еще как чего! Но я продумал и это. Ты делай, как я сказал. Не имеет значения, догадаются они, что ты делаешь или нет. Твоя роль – дать сигнал. Не будет необходимости, просто сиди!

– Меня накажут за то, что я буду сигналить. Ты хочешь, чтобы я просто поверил?

– Да. Если так сделаешь, то тебя будет ждать лучший исход. Я тебя не подведу. Я постараюсь никого не подвести. – Дима сказал это так, словно это были слова, на которые потратил последние силы. – Ты многое поймешь, когда я допишу правила игры и покажу их всем. Это, кстати, хорошо, что Никита не будет участвовать в игре. Это можно обыграть.

– А?

– Не заморачивайся. Скажи ему: пусть сидит недалеко от тебя.

– Да он, скорее всего, и сам так сядет.

– Ага.

– Дим, а как тебе вообще в голову пришло лезть на крышу поезда?

– Вспоминал всякие фильмы, связанные с поездами, чтобы придумать место, где можно спрятаться. В голову лезли только боевики, где герои стреляются на крыше поезда. Вот так и пришло, собственно. Лестницу, ведущую на крышу, я уже давно приметил.

– Да, я тоже помню, что она там есть.

– Точно. К тому же я не помню, чтобы проводники хоть раз ходили в хвостовой вагон. С чего бы им идти туда в этот раз? – Дима сказал это с улыбкой на лице.

– Не замерзнешь? Снег идет.

– Мягкий. Не метель и не вьюга.

– Но мы идем на скорости. Все равно будет бить в лицо. А если поскользнёшься, когда лезть будешь? Ты в ботинках, они не предназначены для зимы.

– Я не Эльбрус покорять собрался. Успокойся. Тем более, может, мне и вовсе никуда лезть не придется.

– Глупо. Глупо поступаешь. Лучше бы спрятался в котельной.

– Там негде прятаться. Точно тебе говорю.

– Уф!... Холодно. Возьмешь мою толстовку. Теплее у меня ничего нет.

Дима молча кивнул.

– А… где Никита? – я попытался продолжить разговор.

– Он и не выходил.

– Ясно. Ему очень неловко. Он думает, что все считают его трусом.

– … Пойдем. Уже пора возвращаться.

Потом был обед. После обеда Дима в моей толстовке дописал правила игры. Я заранее положил фонарь на сумку под сидение, на котором сплю. Никита сидел рядом со мной, но не обратил на мои действия никакого внимания. Наверное, это не выглядит подозрительным. У каждого мальчишки может быть фонарик.

Затем был ужин. С поезда сошли последние дети из дальних вагонов. По Илье было видно, что он нервничал, так как Дима до сих пор не рассказал правила игры, а это означало отсутствие четкого плана. Да мы все уже потихоньку начинали нервничать! Не только Илья.

В 20:15 Дима, побоявшись, что мы можем приехать на станцию до отбоя, все-таки решил провести собрание прямо в вагоне. Он достал маленький не разлинованный листок. Это был листок с правилами, который мы должны были подбросить под дверь проводникам, прежде чем начнется игра.

Правила игры в прятки:

1. В игре участвуют 10 игроков и один водящий. Водящий – это вы, уважаемый Второй проводник. Первый проводник вне игры.

2. Задача игрока – спрятаться так, чтобы водящий его не нашел. Задача водящего – найти всех игроков.

3. Прежде чем водящий приступит к поиску, он должен посчитать до шестидесяти с интервалом примерно в одну секунду. В это время у него должны быть закрыты глаза.

4. Игроки до начала отсчета времени находятся в том же вагоне, что и водящий, или в соседнем вагоне и не двигаются с места. Для того, чтобы удостовериться в этом, можно попросить их громко закричать, подойдя к двери соседнего вагона, чтобы участники слышали друг друга сквозь шум колес.

5. Дети могут прятаться по всей территории поезда.

6. Игра длится не более получаса.

7. Игра может быть закончена раньше, если водящий найдет всех игроков.

8. Если хотя бы один игрок останется не найденным за отведенные полчаса, то водящий проигрывает игру, а всем игрокам засчитывается победа.

9. Детям, не участвующим в игре, запрещено в нее вмешиваться.

10. С детьми, не участвующими в игре, запрещено разговаривать, так как они могут выдать местоположение игроков.

11. Игроки, не успевшие спрятаться, автоматически считаются найденными.

12. Жульничество с какой бы то ни было стороны автоматически засчитывается как проигрыш.

Если игра будет выиграна игроками, то все последующие нарушения правил поведения в поезде будут им прощаться до окончания поездки. Если же игра будет выиграна водящим, все игроки, успевшие в ее ходе нарушить хотя бы одно из правил поведения в поезде, должны будут сойти на ближайшей станции.

– То есть… раз, два, …. Ты, что, всех в игроки записал? – считая на пальцах, воскликнул Аргишт. – И Никиту, и девчонок… Ты же говорил, что они не будут играть.

– Не будут. Они не будут прятаться, но они могут помочь потянуть время… Если они будут мешать водящему, не будучи игроками, это будет засчитано как жульничество, а так… игра продолжится. К тому же, если они не нарушат правил поезда, то им и сходить не нужно будет. По сути, в серьезном риске только те, кто будут не в своих вагонах.

– И как они должны будут ему мешать?

– Да как угодно. Пусть хоть немного отвлекут его. К тому же он не знает, кто игрок, а кто нет. Он не может разговаривать с теми, кто таковыми не является. Это должно его вывести из себя еще сильнее! В двух первых вагонах после нашего четверо игроков не будут прятаться. Это собьет его с толку.

– А кто не игрок? Ты же, кажется, всех посчитал! – возбужденно сказал Федька.

– Нет. Один будет вне игры.

– Кто? Если те четверо в игре, мы прячемся, не прячутся только… Вадим и Никита. – сам ответил Федька, переведя взгляд на мальчишек.

– Верно. И кто из них вне игры, я вам не скажу. – Дима посмотрела на нас с Никитой. – Прятки с двойным дном получились. Так-то.

– Нам хана. Говори, где ты будешь прятаться сейчас же?! Это действительно настолько хорошее место?! – возмущаться Аргишт.

– Я не скажу. Он будет злой. И наказание за нарушение правил, вероятно, будет применять на месте. Понимаешь, что это значит? Он будет пытаться узнать, где мы все находимся.

– Но это же жульничество с его стороны. Разве нет?

– Нет. Мы нарушаем правила поезда. И за это он может нас наказывать. Тяните время, прошу! Нам нужно протянуть полчаса. Сопротивляйтесь, как можете. Мешайте ему, что есть мочи. Он очень быстро найдет всех кроме меня. В поезде негде прятаться, а перемещается он очень быстро.

– Не волнуйся. Мы все сделаем. – сказал Илья.

– И еще. Нужно рассеяться по всему вагону, чтобы он до самого конца дошел! Вагонов 25, нас 10, но в первых трех будет четверо из игроков и один человек вне игры. Значит остальным нужно …

– Четверо? – спросил Андрей.

– Верно. – ответил Дима.

– Но это же почти половина от общего количества игроков.

– Не забывай, что никто из них даже прятаться не будет! – раздраженно ответил Дима, подумав, что Андрей не понял план.

– Вообще-то, я хотел спрятаться в девчачьем вагоне, я уже договорился с Полиной, что она…

– Хорошо. Так даже интереснее. Там три девчонки, которые не будут прятаться и отвлекут внимание на себя. Вполне возможно, что он тебя не сразу заметит.

– Остальным Пятерым придется рассеяться по вагонам. Итак, отрежем первые пять. Останется 20 вагонов, то есть один человек на 5 вагонов. Для удобства я уже примерно делил, сейчас только Андрея переставлю. И считал я с головного вагона. Так… 1-5 – Илья, 6-10 – Саша, 11-15 – Аргишт, 16-20 – Федя, 21-15 – Андрей. Саша, ты нам нужен. Ты же понимаешь?

– Ты записал меня в игру и даже не спросил, хочу ли я во всем этом участвовать! А я не хочу! Потому что это бессмысленно! Он… Он не человек. Он что-то совсем иное, непонятное, злое. Я раньше не говорил вам, было очень страшно вам признаться: иногда я слышу его голос у себя в голове. Я слышу, как он отсчитывает минуты. Будто бы я в чем-то виноват! Но я ничего не сделал! И мне страшно от одной мысли, что могу сделать что-то плохое или сделать что-то против такой громадной силы! Вы правда думаете, что они вам по зубам – эти чудовища? – Саша говорил и говорил, пока глаза не налились слезами и ему не стало совсем стыдно.

– А есть ли тут хоть один, кто не слышит этот счет? – с искренним интересом вдруг спросил Никита.

Мальчишки, стояли потупив взгляд, не отрицая и не подтверждая спрошенное.

– Да нет тут никаких чудовищ… – стал говорить Дима Саше. – Зато есть плохой человек, который хочет, чтобы мы сломались и вернулись домой ни с чем. Это и тебя касается. Ты устал и измотан. Как и мы все! Мы тоже, Саша! Мы просто молчали, а ты признался! Вот ты смотришь на нас, думаешь, что мы сильнее, что мы обойдемся без тебя. Ты смотришь на нас и хочешь, чтобы мы сказали, что все обойдется, чтобы мы сказали, что конец скоро. Да только, когда этот конец настанет, никто не знает. Сколько еще мучиться? Сколько еще терпеть? Сколько ты еще протянешь?.. Сколько ты тут протянешь, когда мы все сойдем?! Разве мы плохие? Разве мы это заслужили? Нет! Каждый из нас хороший, слышите?! Мы… хорошие! А даже если и нет, то друг для друга мы все равно должны быть опорой. Ну так уж сложилось, что мы сейчас тут, вместе! Вот всем вместе нам с этим и разбираться. И не надо на нас так смотреть… В любом, кто тут стоит, смелости только на один удар. Но я тебя прошу, пожалуйста, ударь!

– Ладно… Я спрячусь! Но я не буду ему сопротивляться. – ответил Сашка дрожащим голосом.

– Пусть так.

– Пятерым? А ты – шестой, куда девался? Себя не посчитал, что ли? – спросил Илья.

– Нет, в дележ вагонов себя не включил, но я прячусь.

– Я пойду в котельную мыться и передам записку со всем сказанным Полине. А она всем остальным. Правильно? – предложил Андрей.

– Хорошо. Всем все понятно?

Все кивнули.

– Начало через час после отбоя. – сказал Дима и пошел к моему сидению.

Все разбрелись. Оставалось мало времени. Мы не знали, чем все это закончится, но мягкий снег, падающий вдоль железной дороги, тот снег, что видно только под светом фонарей, казался теплым, словно укутывал не землю, а сердце. Это успокаивало меня. Насыпало уже довольно прилично.

Глава 16. Вне игры

Погода испортилась. Стало совсем холодно, и поднялась метель. После отбоя мы все лежали с открытыми глазами. То и дело кто-то приподнимался, чтобы проверить: никто ли не заснул. Никто не спал. Время шло, мы ждали. Наконец, за две минуты до начала игры, Дима встал. Он снял ботинки, чтобы не было слышно шагов, но не оставил их, а взял с собой. Дойдя до середины, он повернулся вокруг себя и совсем тихо произнес:

– Идите в соседний вагон и ждите начала отсчета. Затем… прячьтесь. Правила игры подброшу я.

Все стали сползать со своих мест. Я быстро проверил, на месте ли фонарь, но решил не вставать и до того момента, как Второй зайдет к нам в вагон, изображать спящего. Дима прошел мимо меня, даже не взглянув. Я услышал громкий стук в дверь проводников. После этого игра началась.

Я вряд ли смогу достоверно рассказать о том, чего не видел. Все, что будет написано о парнях ниже, описано с их слов.

Ход игры

Дима обратно не вернулся, это означало, что он пошел в последний вагон ждать отсчета. По правилам он не мог покинуть его. Между последним вагоном и нашим не было тамбура. Дима был уверен, что услышит, если проводник попросит подтвердить присутствие криком. Я же надеялся, что Второй не попросит ребят кричать, потому что тогда Дима бы себя выдал.

Второй ворвался в вагон, словно ветер вьюжной ночью в маленькую избушку. Дверь их купе резко открылась и стукнула об стену. Можно было даже услышать, как хрустнули места, где к двери крепятся петли. Свет зажегся. Я вскочил.

– Где все… маленькие гады?! – кричал он пространство вагона.

Я молчал. Никита, который также должен был остаться в вагоне, тоже молчал. Первый проводник, который, не спеша, прошел в проход поезда, перечитывал листок с правилами, и он тоже молчал.

Вдруг Второй стремительными шагами ринулся к нему. Дойдя, вырвал у Первого проводника из рук листок с правилами.

– Дай сюда!

Он быстро пробежался по правилам, кинул беглый взгляд на нас с Никитой.

– Кто из вас в игре? – спросил он, отходя все дальше в сторону входа в тамбур между нашим и девчачьим вагоном.

Мы молчали.

– Хах. Понятно… Ха-ха-ха. Понятно. Ну… Крикните! Эй, вы там, в соседнем вагоне! Кричите!

«Черт!» – подумал я. Но когда все в девчачьем вагоне громко закричали, крика с другой стороны даже мне почти не было слышно.

– Не вздумай никому помогать, понял?! – обратился Второй к Первому. Тот лишь поправил очки, которые спали, когда Второй вырвал у него листок.

– Я принимаю вашу игру и ее правила! Начинаю отсчет! Прячьтесь, дураки! Все равно ничего у вас не выйдет! Раз…, два…, три…

Второй был не настолько разъяренным, насколько я его себе представлял. А когда он закончил считать до шестидесяти, он и вовсе был полностью спокоен. Он лишь спокойным голосом снова спросил: «А вы, что, вне игры?» Мы с Никитой молчали, как и раньше. Он отвернулся от нас и быстро двинулся в вагон к девочкам. Первый посмотрел на меня, затем в окно за мной. Затем сел на сидение рядом с моим по другую сторону прохода. Он будет молчать почти всю игру.

Крики послышались практически сразу. Первым, через пять минут в вагон вернулся Андрей. У него была разбита губа, может, и еще что-то, но видно этого не было. Он прошел к нам и стал сразу говорить.

– Быстро. Слишком быстро нашел. Меня Полина сумками закрыла под своим сидением. Сначала, как Димка и говорил, он обратил внимание на девочек. Однако он не был в бешенстве, он, видимо, сразу решил искать тех, кто прячется, а уж потом разбираться, что к чему. Он, конечно, спросил, кто вне игры, они… они, естественно, не ответили. Да он этого и не ждал. А потом вдруг: «Встань!» – говорит Полине…

– Она не встала? – тихо, поглядывая на Первого, спросил Никита. Первый, казалось, и сам был не прочь послушать.

– Она сразу бросилась на него!.. – Андрей замолчал на некоторое время. Я не вылезал сначала. Она била его как могла, но что она там может?.. Второй очень сильно ударил ее. Потом на него с криком: «Не тронь ее!» кинулась Алина. Настя стала громко кричать. И тогда остановились все… Он резко нагнулся и схватил меня за ногу. Вытащил как кота за хвост из-под дивана. Я, конечно, пытался хвататься за все, что попадалось, но толку от этого было тоже не особо много. Он же меня уже нашел… Он мне каблуком руку больно ударил.

Андрей показал сильную припухлость между большим и указательным пальцами.

– Он что наступил на нее?! – спросил я.

– Да, и резко. Я сразу отпустил сидение. Он схватил меня и потащил в этот вагон, я укусил его и вот…

Андрей показал на ссадину у рта.

– А девочки? – уточнил Никита.

– Он их раскидал за секунду! Плюс ко всему, они все что-то выкрикнуть успели, он их в проигравшие записал.

– А почему они там остались? – озадачено спросил Никита.

– Потому что если они нарушат еще больше правил, то у них не будет шанса остаться. А так, их просто ждет наказание. Мы же это обсуждали!

– Ах, точно. – растерялся Никита.

– А где Дима? Он не прошел дальше этого вагона?! – удивленно смотрел по сторонам Андрей.

– Да, он совсем близко. – я ответил, смотря прямо на Первого, который все это время молча нас слушал.

– Хорошо спрятался. – вдруг начал Первый.

Я не отворачивался от него, а он опять то на меня смотрел, то в окно.

– Погода поменялась. Я не хочу в такой буран сходить… У меня теплой одежды нет. Пока помощи от родителей дождусь, замерзну.

– Не сойдешь. – еле слышно пробормотал я.

Прошло минут восемь. Следующим зашел Федька. На этом живого места не было. Мы было ринулись к нему, чтобы помочь, но он замахал рукой, чтобы мы оставались на месте, и сел на самое первое сидение, чтобы отдышаться. Подсел он к нам, тяжело дыша, только минуты через четыре.

– Дышать тяжело… Ребра точно сломал, гад.

– Ничего себе тебе досталось! Я думал меня побили так побили! – вскрикнул Андрей, гордясь тем, что пострадал в серьезной драке за правое дело.

– Забавно тебе? Уж насколько я крупный, а даже я и пары минут не продержался. Я и в ноги, и в торс, и даже укусить его пытался – все без толку! Я на него – он меня отбросит, я на него – он отшвырнет. Под конец швырнул меня об сидение. Дыхание сбилось. Понял, что ребра сломал. Больше не мог. Правда, не мог… – рассказывал Федька.

– Ничего. Еще трое в вагоне. – сказал я тихо-тихо, больше сам себя успокаивая, чувствуя, что страх подступает прямо к горлу.

Вскоре пришел Аргишт. Он был цел физически, но не морально. Чувствовалось с его стороны какое-то неудовлетворение произошедшим.

– Ну? Рассказывай. – пристал Андрей.

– Да, я, как известно, тот еще болтун, а вовсе не боец! Ну я и решил просто ему мозги поморочить.

– Получилось? Ты четыре минуты примерно выиграл.

– Да ты что?! Смеешься что ли? Я ему говорю: «А вот мы не стали добавлять в игру правило о том, что нас нельзя наказывать до окончания игры. А знаете почему?»

– А он что? – спросил я.

– А он отвечает: «Тогда бы вы не смогли тянуть время. Или ты думаешь, что я бы согласился играть в игру, где меня можно бить, а вас нет?»

– И? Что дальше? – допытывался Никита.

– Ничего. Это вправду было бы несправедливо. Вы подумайте… У нас всегда была возможность дать отпор. То, что мы терпели – наша проблема, наша вина. Я сказал ему об этом, надеясь, что у него возникнет желание обсудить это. Я и в самом деле заметил заинтересованность в его глазах. – Аргишт сделал паузу, чтобы подогреть интерес.

– Ну не томи! Что ты тянешь кота за хвост! – корчась от боли сказал Федька.

– Он ответил: «Человеку нечему сопротивляться, пока не накопится злоба.», а потом жутко улыбнулся и отправил меня сюда.

Все замолчали на мгновение. Но потом Андрей, не побоявшийся показаться глупым, спросил:

– А что это значит?

Все переглянулись. Никто к своему удивлению не мог ответить на этот вопрос.

– Это значит, что человек сам ставит себе преграды. И преграды эти воздвигаются из самых неприятных, самых темных человеческих эмоций. – пояснил Первый проводник, который внимательно слушал нас. И несмотря на то, что мы говорили шепотом, прекрасно, видимо, нас слышал.

– И что же это получается, мы сами во всем виноваты, товарищ Первый проводник? – спросил Федька.

– Не совсем так. Но и то, что имел в виду Второй проводник, не совсем верно. Он склонен к утрированию. Правила, которым вы следовали в поезде, не были вам помехой, пока ваши родители были тут. Вы ведь и головы ни о чем не ломали, верно?

– Угу. – кивнули мы хором.

– А жизнь штука такая, что требует постоянного порядка, ну или стремления к нему. Родители пропали, вы столкнулись с новыми жизненными условиями, они также требуют правил. Ваш выбор: следовать им или нет.

– Но мы же не из-за правил это начали, а из-за несправедливости! Правилам мы старались следовать! – выпалил я.

– Вот! Вот она злость! Путь ко всему ценному в вашей жизни будет причинять вам боль. Это вовсе не должно быть приятно! К тому же, ты не думал, что не позволять другим совершать ошибки, это также несправедливо. – Первый, говорил очень взволнованно, но тихо, сдерживая в себе часть эмоций от чего слегка задыхался.

– Ты его защищаешь! – продолжал я.

– Ты его ненавидишь! – спросил Первый.

– Ненавижу! – сказал я и резко облокотился на спинку сидения.

– А что ты сделал, чтобы не ненавидеть? Знаешь ли ты, каково ему каждый раз осознавать, что он прав, когда он, возможно, этого не хочет? Прав в том, что большинство людей легко поддаются ненависти и страху. Прав в том, что людям проще бояться, чем бороться. Прав в том, что вам проще разрушить, чем попытаться спасти. Прав в том, что вы всегда будете искать простые пути, избегая боли, страха, ненависти, вместо того, чтобы попытаться подавить это в себе. Думал ли ты о том, что когда-то и он пытался быть справедливым, пытался любить все вокруг? Думал ли ты об этом? Я не защищаю его, я просто стараюсь его понять. – Первый говорил, говорил, говорил. Мы слушали.

Я не знал, что можно было ответить. С одной стороны, во мне бурлила злоба за все сказанное Первым проводником, ведь он и понятия не имел, что чувствуем мы. Почему я должен пытаться не ненавидеть того, кто причинил столько боли моим друзьям? Однако с другой стороны, я задумался: ведь я даже не размышлял в том направлении, чтобы не ненавидеть. Получается, что я сам, повинуясь течению, позволял в своем сердце разрастаться гневу. Я сдержался и промолчал.

Повисла тишина, висела она до прихода Сашки. Много времени он у проводника не отнял, и рассказать ему было нечего. Мы стали дожидаться Илью. Сердце мое стало биться все чаще и чаще.

Илья пришел через семь минут. На нем не было ни ссадин, ни синяков, но он был очень потный и красный. Он спокойно прошел к нам и уселся. Посмотрел на парней. На лице его было видно что-то вроде: «А я догадывался, что так будет».

– Я натянул веревок по всем первым вагонам. Сам забрался в котельное отделение, между труб там… – начал рассказывать Илья, показывая, как располагаются трубы.

– Задержали его твои веревки? – спросил Аргишт.

– Ну, я слышал, как он ругался, пока пробирался в котельную.

– Ты подозрительно целый! – чуть слышно возмутился Федька.

– Зато ты больно побитый… – также чуть слышно ответил Илья.

– Ну так я пытался его задержать! Вы же сказали время тянуть! А на этого погляди! – сказал Федька, указывая ладонью на Андрея. – Глянь, какой разукрашенный, ха-ха-ха.

– Да, видуха стремная, ребяты… Мне… Просто, признаться даже, стыдно… Это… Он меня просто искал очень долго. Вот.

– Ну нашел-таки! – сказал Никита.

– Нашел. Сказал: «Вылезай оттуда!» Я вылез. Хотел было накинуться, но вдруг откуда ни возьмись облако пара, и я… Да больно мне тоже, в общем.

Я присмотрелся внимательнее. На шее, на руке у Ильи стали появляться волдыри.

– Ты завтра двигаться не сможешь. – сказал я.

– Знаю. – ответил Илья.

– Тебе теперь в любом случае сходить придется. – продолжал я.

– Знаю! – продолжил Илья.

Илья посмотрел на меня сердито, но ничего не сказал. Да я и сам все понял. В том, что ему и Федьке придется сойти, для них двоих не было чего-то особенно страшного, но вот сойти без веского на то повода – вот он – главный показатель труса, безвольного слабака.

Мы снова замолчали. Сердце мое стало биться еще сильнее. Из спрятавшихся оставался один Димка. Сейчас пришло время для моей миссии. Я нервничал. Я не знал, куда себя деть, и просто решил задать Первому проводнику вопрос, на который, как я думал, он знал ответ.

– Если Второму проводнику отведена роль плохого. А кто же хороший?

– В любой войне есть две стороны. Одни хорошие, другие – плохие. Если он плохой, тогда вы – хорошие. Так?

Ответ меня поразил. Мы – хорошие. Это Димины слова. Но звучали из уст Первого проводника они так, словно нас отчитали, обвинили, как совсем маленьких детей. Мою задумчивость потревожил вернувшийся Второй проводник.

– Остались эти двое. Как раз десять. – спокойно сообщил он Первому.

– А вы никого не потеряли? – нахально спросил Аргишт.

– Точно. Где ваш друг Дмитрий? Там его нет. – сказал Второй, махнув головой в сторону головных вагонов.

Все замолчали. Нам с Никитой вообще нельзя было говорить при нем. Он не знал, кто из нас двоих тоже в игре.

– Значит, этот Дима прячется, а среди вас только один в игре, другой – вне игры? Ну и где же он?! Черт его возьми! Я все обошел! Ему просто негде прятаться кроме хвостового вагона! Но ключ-то у меня!

Второй погладил карман своих брюк, но сразу же осознал, что их украли. Глаза его сделались стеклянными, а на губах замерла жуткая судорожная улыбка.

Я понимал, что тянуть больше нельзя, нужно подать сигнал. Срочно нужно подать сигнал, иначе Дима не успеет залезть по лестнице. Я пару секунд метался, выдавать себя как игрока или нет, в итоге решил, что подать сигнал важнее. Пока Второй стоял в ступоре, набираясь должной злости, я быстро нагнулся и достал фонарь. Приставил его прямо к окну и стал жать кнопку, что есть мочи.

Второй тут же пришел в себя и перевел глаза на меня.

– Ха-ха! Ты в игре! Ты замаян. – он сказал это с особым детским восторгом, восторгом ребенка, склонного к садизму.

Второй знал, что сигнал подавался на улицу, а это значило, что Дима на бортике. То, что происходило дальше, было очень странным.

Глава 17. Черный зонт

Внезапно послышалось: «Черный зонт! Станция Черный зонт!» Второй нервно глянул на часы, но не было похоже, чтобы он переживал из-за того, что время игры скоро выйдет. Его лицо за последнюю минуту столько раз меняло свое выражение. Встреть я его в любом другом месте, подумал бы, что он душевнобольной.

– Что, не успеваешь всех найти?! – нагло спросил Илья.

Второму нельзя было с нами разговаривать. Он несомненно помнил об этом, поэтому он на Илью даже не посмотрел. Он смотрел на меня. Смотрел, словно пытался понять, о чем я думаю, пытался понять, где Дима.

– Скажи же ради всего святого, что он не на улице! – вдруг вспылил Второй.

Все закопошились и стали переглядываться, особенно Первый. Он резко встал и стал оглядывать все вокруг. Сначала мы не могли поймать его взгляда, но потом он перестал водить глазами и уставился в одну точку. Кажется, он даже не моргал. А где-то слышалось: «Черный зонт! Станция Черный зонт! Остановка пятнадцать минут.» Поезд стал совсем медленным.

– Ах ты ж! Ишь, чего выдумал! – выкрикнул Второй и быстрым шагом ворвался в хвостовой вагон. Дверь за ним хлопнула так, что чуть петли не слетели.

А Первый тем временем стал вести себя еще более странно. Его трясло. Он тяжело дышал и хватался за грудь.

– Вам плохо?! – спросил Никита.

– Нельзя! Б…б…быть… – бормотал себе под нос Первый.

– Что?! – переспросил Никита. Ему пришлось встать с его места и подойти вплотную к проводнику.

– Нельзя требовать столько силы! Нельзя быть таким сильным! – закричал Первый в пространство вагона. Поезд остановился. Никита испугался и упал на спину, ударившись головой об сидение.

– Что с ним?! – спросил Аргишт. – Его сейчас тут удар схватит! Эй вы, помереть собрались?!

Первый продолжал трястись, он качал головой и бормотал какой-то бред. Так я тогда думал.

– Тебе не будет страшно, потому что боюсь я. Тебе не будет больно, потому что больно мне. – Первый все говорил и говорил, уже стоя на коленях.

– Слушайте, это уже совсем не смешно… – вдруг сказал Федька. – Что он творит? Ему же конкретно плохо! Нужно Второго звать!

– Нельзя! – закричал Илья, схватив Федьку за воротник. Федька закорчился от боли из-за резких движений.

– Да черт с ней с игрой! Все! Смотри на него!

– Ты с ума сошел! – продолжал возмущаться Илья.

– Пожалуйста, хватит. – влез Сашка. – Он уже перестал трястись.

Первый перестал трястись, но продолжал говорить.

– Нельзя быть таким сильным. Нельзя! Нельзя! Нельзя!.. А-ах! Нельзя! Нельзя! Не проси меня! Не проси! Не проси!.. Дай руку! Не гордись! Нельзя! Нельзя! Нельзя! Быть сильным! Таким сильным! Ты сломаешься! А-ах… – выдохнув, Первый свалился с колен на пол и секунд десять был без сознания.

Мы очень сильно испугались. Через дверь тамбура к нам заглянули девочки. Они были в растерянности, возможно, они тогда хотели зайти и помочь, но им не стоило нарушать правила.

– Он в порядке? – крикнула Алина.

– Ну! Он жив. – ответил Андрей.

Первый встал с пола и сел на сидение. Он не отряхивался и не поправлял съехавший на бок китель. Я заметил под сидением его очки. Они, видимо упали, когда он сполз на колени. Пришлось встать и поднять.

– Держите. – протянул я очки.

– Спасибо. – не глядя на меня, поблагодарил Первый.

В хвостовом вагоне послышался шум. Это Второй возвращался с Димой. Дима был мертв.

Мы вообще сначала не понимали. Мы увидели, что Второй нес Димку. Мы думали, он просто его побил. Мы расстроились, что проиграли. Мы не думали, что Диме могло быть намного больнее, чем Илье или Федьке, или Андрею, чем кому-либо. То, что он не дышит, стало ясно, когда Первый вытолкал нас из вагона на станцию.

– Убери их отсюда! – крикнул Второй Первому. – Ты слишком его опекал! Отчего он такой упертый?!

Первый отвечал что-то. Тихо. Совсем не было слышно. Но мне по лицу Второго было ясно, что ответ был дан.

Какое-то время мы надеялись, что проводники что-то сделают, что они способны творить не только гадости, но и чудеса, но чуда не происходило. Я не выдержал и вбежал в тамбур. Остальные остались внизу, у лестницы, ведущей в вагон. Я должен был видеть все. Я хотел был рядом до самого конца. Не для Димы, для себя самого. Должен видеть собственными глазами. Я чуть приоткрыл дверь, ведущую в наш вагон. Первый сразу заметил, как обычно. Не стал ничего говорить. Второй или не заметил, или сделал вид. Он был… расстроен.

Они положили Диму в проходе. Только сейчас, когда свет падал на него прямо с потолка, я увидел, что некоторые открытые участки его тела были обожжены. Дима лежал в моей толстовке. Она тоже местами опалилась.

– Не думаю, что смогу. Давай ты суди. – говорил Первый стоя над Димой и Вторым проводником, который складывал его руки на грудь.

– Хорошо. Моя очередь. – ответил Второй.

Второй достал из кармана кителя черное перо и провел им по Диминой щеке. Первый наклонился к перу и сильно прищурился, приподняв очки. Перо по непонятной причине окрасилось белым. Тогда проводники встали и закивали головами.

– Выгружай его. В этом поезде ему больше делать нечего. – расстроенно сказал Первый.

Второй кивнул и пошел ко мне навстречу. Мне пришлось быстро выбежать на улицу. Через мгновение с нами уже разговаривал Второй.

– Игру вы проиграли. Я нашел всех до истечения срока в полчаса. Некоторые из вас во время игры нарушили много правил. Я вынужден сообщить, что вам придётся сойти на этой станции. Андрей Прокопенко, Федр Симонов, Аргишт Микаелян, Александр Светлый, Илья Тучин, Дмитрий Пушкарев здесь ваш путь в Волшебный город заканчивается. У вас есть три минуты на сбор вещей. Пожалуйста, ожидайте ваших родственников здесь, пока за вами не приедут.

– Я тоже сойду! – сказала Полина, подбежав к Андрею.

– Как пожелаешь. – ответил Второй.

– Дима умер?! – воскликнул Илья, на самом деле не желавший услышать ответа.

­– Да. – сухо ответил Второй проводник.

Проводник, не поворачиваясь, махнул рукой. Мы, не говоря ни слова, вошли в вагон вслед за Вторым.

Казалось, что поезд стоял не меньше суток. Конечно, это было не так. Конечно, это только казалось. Проводники принесли пододеяльник и переложили Димку на него.

Никто ни с кем не разговаривал. Все смотрели в окна. Для большинства из тех, кто находился в поезде, все уже было кончено. И не было в этом ничего стыдного – ждать тех, кто заберет тебя из места, где тебе не приятно находиться.

Я тоже ждал. Сам не знаю, чего. Даже думал: я рад буду тому, что вся борьба, наконец, закончится, и все пойдет по накатанной. Мой личный план на дальнейшее пребывание в поезде был в отсутствии такового в принципе. Я просто хотел быть в поезде. Просто быть.

Когда минутная стрелка показала, что прошло пятнадцать минут, Второй взял Диму на руки, слегка накрыл его краем пододеяльника и понес к выходу из вагона. Снег валил, не прекращая. Проводник донес его до станции и оставил на скамейке в зале ожидания. Остальные ребята, которые должны были сойти, пошли вслед за ним.

Второй какое-то время стоял рядом и смотрел на тело, потом вдруг снял фуражку, сбил с нее снег, надел обратно, развернулся и пошел обратно в поезд. Ребята остались на станции.

Как только Второй вернулся, поезд тронулся. Мне было больно смотреть, как мои друзья стоят там одни в кромешной тьме и на холоде, а я должен был двигаться от них все дальше и дальше. Я отвернулся от окна. Я бы даже сказал, что мне стало страшно туда смотреть. А еще меня не покидало всепоглощающее чувство вины. Я никак не мог понять, почему я должен был остаться, а не кто-то другой. Время разделилось на «до» и «после».

Девочек Первый отправил к ним в вагон, нам с Никитой было велено ложиться спать. Кого и как будут наказывать было решено определиться утром.

Я не знаю, как быстро уснул Никита, но я долго ворочался. Я все думал: «Если я посмотрю в окно, там будут стоять они? Их уже забрали? Дима до сих пор там лежит? Разве его может кто-то забрать отсюда? Почему он? Почему они? Почему?» Так я, видимо, и заснул. Об этом я и продолжил думать во сне.

Меня совсем не удивило то, что приснилось. Это были похороны. Это один из тех пасмурных зимних дней, когда идет то мокрый снег, то дождь. Гроб обитый бархатом и атласом стоял перед подъездом нашего с Димой дома, сам Дима лежал в этом гробу. Вокруг стоял человеческий. Мокрый снег таял сразу, как только соприкасался с какой-нибудь поверхностью, поэтому абсолютно все держали зонты, в основном черные.

Ближе всего в гробу были Димины мать и бабушка, которая держала зонт над своей безутешной дочерью. Димина мама сидела на полукорточках у гроба, облокотившись на одну его стенку. Одной своей рукой она держала его ладонь, другой – гладила кисть руки. Отец Димы стоял над его головой. Он то и дело вытирал себе нос, с которого не прекращая капал таявший снег.

В толпе людей я нашел лица всех, кто был с нами в поезде. Мальчишки, сошедшие с поезда после игры, вообще держали зонты над гробом, чтобы Диму не намочило. Остальные были кто там, кто здесь.

Наконец, люди, которые должны были увозить Диму на отпевание, скомандовали всем отойти от гроба. Отошли все кроме матери и бабушки. Они словно ничего и не слышали. Димин папа вернулся и стал уговаривать жену отпустить руку. Она отпустила. Он отвел ее в сторону на несколько шагов. И тогда бабушка тоже решила напоследок подержать Димину руку. «Теплая. Она теплая. Нагрела-то что ли?..» – произнесла Димина бабушка.

Мать взвыла и сложилась без чувств на руках у мужа. Ее оттащили. На отпевание ее привезли позже остальных. Она была белее снега. А глаза я не мог увидеть. Я все пытался, но она уводила взгляд. Она не могла смотреть ни на кого из тех, кто был с Димой другом. Все плакали. Один я не плакал. Я лишь смотрел на Димину мать, и мне вдруг все показалось пустым и бессмысленным.

Я проснулся тогда, когда мне показалось, что мне все-таки удалось поймать ее взгляд. Я открыл глаза и просто смотрел на мигающую на потолке лампочку. Потом решил сходить в туалет. Часы показывали, что была все еще ночь. Значит, я совсем мало проспал. Никита спал через одно сидение от меня и как-то особенно жалко скулил. Ему тоже, наверное, снилось что-то неприятное.

После похода в туалет я решил, что ложиться не буду, потому что казалось: спать не хочу. Я ошибался. Не заметил, как выключился. Мда…

Глава 18. Бал?

Я и Никита проспали. Проснулись около десяти часов от непонятного скрежета. Второй вытаскивал гвозди, которыми он прибил табличку с правилами, гвоздодером. Я быстро встал, потому что боялся получить по шее за нарушение распорядка, и к тому же я не ожидал, что засну ночью. Да, и такое чувство бывает! Никита тоже быстро сориентировался: надел футболку (спал без нее), кроссовки, быстро убрал все с сидения. Однако Второму не было до нас никакого дела. Он занимался табличкой. Лишь после того, как он отодрал этот прямоугольничек со стены, мы смогли добиться его внимания.

– Эти правила в скором времени совсем потеряют свою актуальность. Решил заранее ее снять. – объяснил свои действия Второй проводник. – Вас во всем поезде осталось четверо.

Второй не отругал нас за то, что мы проспали, и не стал нас отводить на завтрак. А мы побоялись у него спроситься сходить поесть самим. Да и честно сказать: кусок в горло не лез. Никита со мной не разговаривал, хотя сидел совсем рядом. Я к нему не подходил, хотя было, что сказать. Я думал, что догадывался, какие мысли сейчас у него в голове. Я боялся, что я буду прав. Боялся, услышать то, о чем сам думал. Нет. Боялся, что он думает о том же, о чем думаю я, но при этом он с этими мыслями не в состоянии справиться. Я боялся оказаться сильнее. Боялся быть сильным.

Каждый из нас был в себе и старался заново построить свою новую реальность. Я думаю мы оба пытались представить мир без человека, с которым долгое время были связаны. Этот человек не уехал в другой город, не заболел, не у бабушки с дедушкой. Он просто исчез. Про него не вспомнят, про него в скором времени не скажут ни слова. Такой мир. Словно человека и не было. Если смысл жизни только в том, чтобы просто ее прожить и умереть, то лучше бы и вовсе не рождаться.

Наступило то будущее, в котором нет кого-то, к кому ты привязался. Ты вышел из комнаты, оставил там свои воспоминания и закрыл дверь. И когда дверь вновь откроется, там будет пусто. Наступило то завтра, тот другой совершенно новый и необычный день без человека, которого ты знал. И все не то, и все не так. Пазл не складывается без одного элемента, который должен был быть, но навсегда потерялся.

Где-то ближе к обеду в вагон вошел Первый, но не с целью отвести нас голодных поесть, а с целью пригласить на бал! Он сел тихо на сидение напротив моего, облокотился на спинку, чтобы задрать голову носом к потолку. Так он мог увидеть Никитино лицо.

– Сегодня в полночь будет бал. Только для тех, кто остался в поезде, то есть вы приглашены.

– Бал? Хоть там нас сегодня будут кормить? – недовольно спросил Никита.

– Конечно! А почему ты такой недовольный? Ты же сам проспал завтрак. – сказал Первый, сняв очки, которые неудобно задрались на лоб из-за того, что душки уперлись в край сидения.

– А чего вы нас не разбудили?! Раньше бы мы за такое схлопотали – мало не покажется! – продолжал Никита.

– Да чего вас наказывать-то теперь. Ты хоть обратил внимание, что вы за пару часов даже словом не обмолвились. Абсолютная дисциплина!

– А что мы будем делать на этом балу? – в беседу решил вступить и я.

– Ну если вы не знаете, молодой человек, на балах танцуют. Два мальчика, две девочки – удобно. – удивленно ответил Первый.

– А вам не кажется, что бал не совсем к месту? Нам совершенно нечего праздновать. – раздраженно буркнул Никита.

Первый приподнял голову и развернулся к нему.

– Разве? У вас теперь совсем другая жизнь начнется. Разве не об этом вы думаете? Все будет по-новому. К этому нужно быть готовым. Нужно отпустить все то, что держит вас в прошлом. Разве так не проще? Разве вы не просите по ночам: забыть обо всем, что причиняет боль? Мы лишь хотим помочь вам забыть. Второй проводник настаивает на том, чтобы бал состоялся. И он состоится. Ночью вы должны быть готовы.

Первый проводник встал и пошел в следующий вагон. Наверное, то же самое он сказал и девочкам. Интересно, как они отреагировали на это?

За весь день нас так и не покормили, но мы и сами так и не отпрашивались. Ближе к одиннадцати Первый принес нам черные классические костюмы. На руках у него остались два платья – для девочек. Никита и я надели костюмы и стали ждать, когда нас, наконец-то, заберут.

– Как думаешь, нас там покормят? – первые Никитины слова за день адресованные мне.

– Надеюсь! Или сегодня ночью я помру с голоду! Жрать хочется ужас просто…

– Во-во! И мне! Совсем уже там озверели. Лупить не стали, решили голодом уморить. Сейчас еще и танцевать заставят! Загонят нас с тобой жеребчиков.

– Ха-ха-ха, да, точно… жеребчиков, ха-ха-ха. – мне отчего-то стало так смешно.

– Смешно тебе? Ну смейся! – не меняя выражения лица, сказал Никита.

– Ну не плакать же мне. – я сказал это, совершенно не подумав, но потом осознал, что это было не очень уместно.

На какое-то время снова повисла тишина. Мне было некомфортно из-за сказанного. Мне было некомфортно из-за мыслей, которые крутились у меня в голове весь день, и мыслей, которые крутятся там сейчас. Я так боялся задеть ту струну в сознании Никиты, которая треснет. Боялся сказать слова, которые заденут его. Я боялся потерять еще одного человека.

Я думал и думал, и думал, и думал, и ничего не говорил, и ничего не спрашивал. Внезапно Никита сам снова заговорил. Наверное, все это время он только и делал, что пытался собраться с духом, чтобы признаться в чувстве вины.

Как это было? Как умер Димка? Я понятия не имел, и Никита не знал, но от чего-то был уверен в абсолютной своей вине. Если бы он тогда был в игре, он мог бы выиграть еще несколько мгновений. Если бы он знал, что так будет, он бы обязательно участвовал. Если бы Дима сказал и ему, как он сказал тому же Сашке, что в нем нуждаются, разве смог бы он отказать. Слышал ли Никита в этот самый момент счет в своей голове?

Эх, если бы все было так просто. Разве хоть кто-то мог знать, что так будет? А слабость и опрометчивость – это общечеловеческие недостатки. Если бы человек мог по взмаху волшебной палочки исправить свои ошибки, и если бы Никита захотел этой палочкой воспользоваться, мы бы выиграли? Дима был бы с нами? Я почти уверен, что нет. И не потому, что такого просто быть не может, а потому, что нет в произошедшем ничьей вины. Никто ни в чем не виноват… И ошибок никто не совершал. А значит, и исправить было нечего. Однако Никите я ничего не говорил. Мне казалось, ему нужно самому к этому прийти. Но я ошибся. В тот момент, в момент своего молчания, я его потерял.

Без пятнадцати двенадцать мы прибыли к очередной станции. Первый открыл дверь вагона, отыскал нас глазами. Мы сидели на самом близком к девчачьему вагону сидении.

– Оделись? – спросил он.

– Ага. – ответили мы хором.

– Можете идти в буфет. Мы там немного все переставили. Места должно хватить.

Мы кивнули и уже было начали выходить в тамбур, как вдруг Никита сказал, что ему нужно в туалет. Я не стал его ждать.

Пока я поговорил с девочками, пока мы уже втроем дошли до буфета, Никита уже собрал вещи и высаживался на станцию. Я заметил его случайно. Снежинки обильно падали с неба и заметали все окна, стоящего поезда. Свет от уличного фонаря подсвечивал маленькие налипшие кусочки льда. Все это было красиво, и я не смог не подойти ближе, чтобы внимательнее рассмотреть. Там, в окне, я и увидел, как Никита быстро-быстро переносит свои вещи на станцию. Я спохватился, побежал в наш вагон в надежде отговорить его сходить с поезда.

На полпути меня встретил Второй проводник, держащий в руках всем знакомый аппарат. Точнее я столкнулся с ним в одном из вагонов. Он не стал меня ругать за то, что я бегаю, да еще и в такой красивой одежде, любезно ими предоставленной. Он лишь странно посмотрел на меня: не злостно, как он смотрел раньше, а скорее растерянно. Тогда мне было не до аппарата. Я извинился и побежал дальше. В следующем вагоне меня встретил уже Первый проводник.

– Ты куда бежишь? Скоро все начнется!

– Почему вы ему разрешили? – спросил я, не прекращая бежать, удаляясь от Первого проводника.

– Ты про кого?! Если про того, кто уже не в поезде, то тебе его не вернуть! Он сам так решил! Это было осознанно! – кричал Первый удаляющемуся мне.

Я не застал его в вагоне, он уже стоял на станции. Не раздумывая, я выбежал туда. Изо рта валил пар. На улице стало совсем холодно, но не мороз. Я добежал до Никиты, но говорить не было сил. Я столько бежал. Я так быстро бежал, что не успел придумать, что ему сказать. Обычный я продумывал каждую мелочь, но обычный как будто бы уже давно умер.

– Ну и стоило так стараться? Чего такой невеселый?! – задорно спросил Никита.

Я оперся на колени и стоя в позе буквы «Г» махал головой, пытаясь отдышаться. Мысли в голове метались то туда, то сюда. Я не мог сообразить, что сказать. В итоге не смог ничего придумать и просто схватил его за руку и потащил обратно в вагон. Он, конечно же, стал сопротивляться. Я упорно не отпускал его. Завязалась драка. Я пытался тащить его что есть мочи, он валил меня на мокрый асфальт. Когда я выползал из-под него и снова пытался его за что-нибудь схватить и тащить в сторону поезда, он валился на землю и пинал меня. Это все длилось молча около минуты, пока он, наконец, не закричал.

– Да оставь ты меня в покое!

– Никита…

– Не хочу я дальше ехать! Я тихо хотел уйти, как полагает трусу! Чего ты в меня вцепился?

– Ты мой друг. Как же без тебя?

– Отпусти. Не нужно тащить меня за собой.

– Я никуда тебя не тащу! Ты же сам доехал!

– Ха-ха-ха-ха-ха! И что мне это дало?! Я больше не хочу ни в какой волшебный город. Нет никакого волшебного города. Всегда были только мечты и навсегда только они пусть и останутся.

– Ты думаешь, я не устал?! Ты думаешь, мне все нравится?!

– Наверняка не нравится, но ты всегда находишь силы идти дальше. Откуда вы их все только берете?!

Я понял, что дальше разговаривать было бесполезно. Да и сказать мне было нечего. Я и вправду сейчас даже не сомневался, что нужно вернуться в вагон, что я поеду дальше. Я знал, что мне будет грустно. Ведь в нашем вагоне я оставался совсем один. Но… Я не сомневался.

Я отряхнул костюм от воды и мокрого снега, развернулся и ушел. Я оборачивался через каждые три шага, но Никита стоял как вкопанный. Я больше ничего не мог сделать ни для него, ни для себя.

Глава 19. Перья

На бал я пришел через десять минут. Мне пришлось зайти в туалет, чтобы оттереть грязь с костюма. На черной ткани не было видно, что она сырая от воды и снега, поэтому я не беспокоился, что кто-то что-то заметит. Девочкам я сказал, что Никите плохо, и он не придет, чтобы они не расстроились.

В Буфете все столы переставили к левой стене. Места, действительно, было достаточно даже для танцев. Второй поднял с полу аппарат и поставил на один из столов с едой. Да, там была еда! И в тот момент я думал не об аппарате, а о том, что я сейчас поем, и пусть меня перед этим хоть катком передут, а Никита останется голодный. Бедный.

Мы перестали переговариваться. К удивлению, моему, а может, и нашему, Второй не стал никого сажать на стул, он сразу выдернул из аппарата наушники и включил его. Вместо тиканья послышалась музыка. Классическая. Думается мне, вальс, раз мы на балу.

Мы растерялись. Проводников это насмешило. Они посоветовали нам сначала поесть. Вроде как голодные мы типа нерасторопные. Мы накинулись на столы и начали набивать рты. Выглядело это, конечно, не ужасно, но я не помню – жевал ли я вообще, когда ел…

Покончив с едой нужно было что-то начинать делать, потому что проводники очень пристально на нас смотрели, словно выпрашивали что-то. Ко мне за спиной подошла Алина. Я повернулся.

– Надо танцевать. – предположила Алина.

– Ты умеешь? – спросил я вполголоса.

– Чего там уметь?! Одну руку на талию…

– Куда?

– Вот сюда. – Алина взяла мою руку и положила на указанное место. Я опешил.

– Вторую руку дай мне. А я на вот эту руку на плечо тебе должна положить. Все! Пошли! Раз, два, три…! – Алина быстренько все сказала и показала, я так ничего и не понял, но решил: в процессе разберусь, что тут за раз, два, три…

Она таскала меня по вагону туда и сюда, я пытался успевать за ней, но ноги заплетались. Все это со стороны наверняка выглядело неуклюже.

Как только одна мелодия заканчивала играть, начиналась другая. Алина не отпускала меня, я “покойно” повиновался. Состояние мое вряд ли можно описать лучшим словом. Однако должен подметить, что где-то примерно на четвертой композиции у меня в конечном итоге начало получаться переставлять ноги так, чтобы они не путались между собой и между ее ног.

Когда ей надоело волочить меня кругами, она оставила меня посреди вагона, а сама села на свободный стул отдохнуть от моего общества. Я почувствовал себя очень некомфортно. Я стоял один, проводники снова вопрошающе на меня смотрели, и деться от их взглядов было некуда. Ничего не оставалось, я пошел пригласить танцевать Настю.

Я помнил, что у нее были проблемы со здоровьем, а это значило: нам нельзя сильно спешить. Эта мысль меня обрадовала, я еще не отошел от предыдущих пяти танцев и очень устал.

Она не ожидала, что я приглашу ее, поэтому немного растерялась. А может и не поэтому, она никогда не могла дать внятных ответов.

– Ты пойдешь танцевать? Чего сидеть? – подошёл я к ней.

– Я никогда не танцевала. – ответила она.

– Да я сам в первый раз танцую. Ну как сказать… Вот только до тебя с Алиной в первый раз танцевал. Я тоже не умею, не переживай.

– Только давай не будем спешить, хорошо? – попросила она.

– Угу. Как захочешь.

Мы встали так, как мне показывала Алина, и я попробовал начать. Настя все время смотрела под ноги, боясь наступить на меня. Я был выше на голову, поэтому получалось, будто я все время смотрел ей на макушку. Над нами стала смеяться Алина. Все это время она наблюдала за нами, поедая пирожное со стола и запивая его лимонадом. «Смотри не клюнь, когда засыпать будешь, ха-ха-ха!» – съехидничала Алина. Я не стал ей ничего отвечать. Мелодии, больше подходящие для вальса, сменились совсем спокойными.

– Прости. – тихо произнесла Настя.

– За что?

– За то, что я не умею танцевать.

– Глупости! Всегда глупости говоришь!

– Прости.

После этого короткого диалога мы молчали. Протанцевав так несколько композиций, я перестал осознавать, что я вообще делаю – все движения были монотонны и механичны – я перешагивал с ноги на ногу, и вроде держал ее в руках, но не было четкого понимания, что передо мной живой человек. Мне надоело танцевать. Я предложил закончить. И я очень надеялся, что этих танцев проводникам будет достаточно.

Я выпил несколько чашек чая прежде, чем аппарат замолчал, и проводники объявили, что бал закончен. Я выдохнул, так как не знал, чем еще можно было там заняться кроме как поедания, распивания и танцев. Вроде бы уже и все попробовал, вновь хотелось элементарного – посидеть!

Проводники велели нам идти в наши вагоны и укладываться спать. Поезд гнал во всю до следующей станции. Я всеми силами укладывал себя спать. Я знал, что, если не засну, начну думать о Никите, о Диме, об остальных. В то же время меня пугала мысль о том, что я больше не хочу о них думать. Меня разрывало надвое, и это причиняло сильный дискомфорт. Решил спать во что бы то ни стало. Заснул в костюме. И мне приснился жуткий сон.

Мне приснилось, как я проснулся на своем же месте. Жутко хотелось есть, необычно сильно, очень сильно. Мне казалось, что если я сейчас же не поем, то мой желудок превратится в черную дыру и засосет меня. Я решил на свой страх и риск вернуться в вагон-ресторан, чтобы поживиться каким-нибудь бутербродом или чем-то из того, что осталось после бала.

Я, естественно, проходил и через вагон девочек, но там никого не оказалось. Однако мне не было сейчас до этого никакого дела. Перед тем, как зайти в вагон ресторан я услышал музыку. «Неужели бал еще идет? Они, наверное, там.» Я по обычной своей привычке не стал сразу заходить и лишь приоткрыл дверь. В вагоне я увидел проводников, у их ног тяжело переступали два белых лебедя. Я сразу узнал в них Алину и Настю, вроде как такое их обличие было для меня привычным.

Первый присел на корточки и схватил одного лебедя – это была Алина. Он пару раз погладил бедную птицу, а затем выдернул одно белое перо и убрал себе в карман. То же самое он проделал и с Настей. После этого он отошел назад, уступив место Второму проводнику. Второй проделал совершенно обратные действия. Он поймал одного лебедя, и вместо того, чтобы выдергивать перо, он вставил в оперение свое, то самое – черное перо, которое лежало в его нагрудном кармане. Та же судьба постигла и вторую птицу. Затем Второй проводник встал и три раза хлопнул в ладоши, Первый громко чихнул. «Вовремя пришел!» – сказал Второй проводник, заметив меня в дверном проеме. И началось что-то невообразимое.

Вдруг оба лебедя стали черными как смоль! Глаза их налились ярким красным цветом, настолько неестественным, что смотреть было жутко. Лебеди забили крыльями по воздуху так сильно, что меня обдало сильным потоком воздуха. Они качали шеями, пытаясь держать равновесие на своих коротких лапах. Ни с того, ни сего обе птицы посмотрели в мою сторону и по непонятной для меня причине стали на меня шипеть. «Фас! Ха-ха-ха…» – скомандовал Второй проводник.

Оба лебедя неуклюже, но очень быстро кинулись на меня. Я еле успел захлопнуть дверь. Лебеди бились в дверь и мне стало их жалко. Им, наверняка, было больно. Не нужно держать дверь. Стоило мне на пару шагов отойти от двери, как она сама по себе открылась, и разгневанные птицы зашагали в вагон, шипя и вытягивая шеи. Я делал шаг назад, они шли за мной. Я делал два, они приближались. Решил, что нужно бежать, убегать дальше в поезд, чтобы они меня не догнали. Стоило мне сдвинуться, как они снова бросились. Я пробежал три вагона, закрывая за собою двери, но по не объяснимой причине перед ними все двери открывались сами! Я бежал. В моем, предпоследнем, вагоне они меня настигли. Они щипали меня за волосы, за руки, за ноги. У меня не хватало сил отбиться от них! Какие сильные птицы эти лебеди!

Наконец, они меня повалили на землю и стали тащить за штанины костюма обратно в сторону вагона-ресторана. Вскоре нас догнали проводники. Первый чихнул – и в полу поезда появилась страшная черная дыра, куда собственно меня и тащили два черных лебедя. Я вцепился в ноги Второго проводника, я умолял его распинать этих кровожадных птиц, говорил, что впредь не нарушу ни одного правила и больше никому не причиню зла, но он просто смеялся. Его вся эта ситуация сильно веселила. Перед самым краем дыры стоял Первый проводник, тогда я отпустил Второго и вцепился в Первого, тот велел мне принять свою участь. Меня затащили в дыру, и я проснулся в холодном поту.

Было уже утро – обычное время подъема. Я решил переодеться, нужно было вернуть проводникам костюм. Так и сделал. Чтобы не ждать, пока заберут, пошел отдавать сам. Постучался к ним. Открыл Первый.

– О! Вернул. Молодец! Наши подарки нужно возвращать.

– Это был подарок? – спросил я, удивившись сказанному.

– Ну конечно!

– А разве подарки возвращают?

– Неизбежно. – уверенно ответил Первый, улыбаясь слегка хитро.

– Не понимаю…

– И не нужно. Кстати! Правила поведения в поезде больше не действуют и распорядка тоже больше нет. Можешь идти завтракать, когда хочешь. Свободен!

На этих словах Первый резко захлопнул передо мной дверь. Я еще какое-то время стоял перед их дверью, обдумывая новые условия складывающейся ситуации. «Нужно девочкам сказать! Теперь никто не будет ругаться, если мы будем играть вместе!» – подумал я и тут же бросился в сторону их вагона. Я быстро прошмыгнул в тамбур и радостно открыл дверь к ним в вагон, но там уже никого не было. Сошли.

У меня сложилось гнусное впечатление, что меня обвели вокруг пальца. Я посмотрел в окно поезда. Там была кромешная тьма и холод. В вагоне над моим сидением по-прежнему мигала лампочка. Мне стало тошно. Я обошел все мнимые кабинки, никто из моих друзей ничего не оставил. Ничего не забыл, я надеюсь. Вагоны все были пусты. Я обошел весь поезд. Я в самом деле остался один. Абсолютно один. Я – единственный пассажир в поезде. Я подошел к своему месту, но в себя прийти не мог. «Как же так? Что теперь будет? Возможно ли быть абсолютно одному?» – гадал я. Лучший способ все пережить – снова забыться во сне.

Глава 20. Мне кажется

Мне не дали выспаться. Жуткий скрежет со скрипом пронзил мой слух даже сквозь сон. Это Второй проводник вытягивал из стены гвозди, на которых раньше висела табличка с правилами. Я подошел к проводнику, протирая глаза.

– Зачем вы сняли табличку? – хриплым еще не прорезавшимся после сна голосом спросил я.

– Ну так, она больше уже не нужна. Правила же не действуют. Точнее тех, кто мог бы из нарушить, больше нет. – ответил проводник, не поворачиваясь.

После того, как проводник разобрался с табличкой, он взял с сидения круглый предмет. За Вторым ничего не было видно. Что именно он взял, я разглядел только тогда, когда он приставил предмет к стене, прямо над выходом в следующий вагон. Это были обычные настенные часы. Второй покрутил их немного влево-вправо – примерялся. Убрал часы, затем одним ударом вбил гвоздь в стену, и повесил часы на него.

– А часы зачем? – я снова поинтересовался.

– А как ты время узнаешь? У тебя нет часов. Нет же?

– Нет.

– Ну вот.

Не стал спрашивать больше ничего. Честно говоря, мне было все равно, зачем он эти часы на самом деле повесил.

– На табличку со станциями тоже особо не ориентируйся. Там прописаны основные остановки, мелкие полустанки не указывают. Поэтому не удивляйся, если мы проедем три станции, а точка так и останется гореть на былом месте.

– Прекрасно! – буркнул я. – А сколько таких мелких станций может быть между основными?

– До пяти. Лучше у нас спрашивай, когда замучаешься считать, сколько мы проехали. Хотя, знаешь, мы тоже часто путаемся, ха-ха-ха. – засмеялся Второй.

Мне только было не смешно. Я пошел обратно к своему месту и стал рассуждать. Табличка со станциями показывала, что мучиться осталось не так уж и долго, но плохой гонец принес плохие новости. Если так задуматься, то учитывая новые условия, получится, что проехали лишь половину пути. Я плюхнулся обратно на сидение. Вставать не хотелось, меня ведь разбудили без моей просьбы.

К завтраку я уже заставил себя одеться и умыться. Одному не пришлось убирать свое место, одному не нужно стоять в очередях в туалет умыться и за едой в вагоне-ресторане, одному нечем заняться. Я поел, походил по поезду, постирал вещи – всё один. Сам с собой поиграл в карты – не интересно. Снова сел на свое место.

Чтобы отвлечься, а это сложно, когда ты один, стал внимательно изучать все в вагоне, хотя я и так все давно тут изучил. Каждая царапина на деревянных досках, которыми были отделаны стены, каждая нитка, торчащая из обивок сидений, каждый скол на оконных стеклах – все, было мне известно. Быстро пробежался глазами по предметам, которые находились у меня перед глазами 24/7. Единственное, что могло задержать мое внимание – это то, что я еще не видел – часы. И я смотрел на них. Долго смотрел. Смотрел до тех пор, пока мне не стало слышно их тиканье. Да, я слышал тиканье часов, которые висели на другом конце вагона! Когда выходил из вагона поесть или пошататься по поезду, а потом возвращался обратно, тиканье сразу же въедалось вне в уши. Что бы я ни делал, о чем бы ни думал – часы усердно напоминали мне, что время вроде бы идет, но при этом ничего не меняется.

У меня не получалось отвлечься. Если по началу я мог хотя бы выйти в другой вагон, где не было слышно этих часов, то немного позже Второй проводник развесил часы в каждом вагоне. Кому он там их вешал? Хотя странный вопрос. Конечно же мне. В поезде же больше никого не было!

Вскоре стал осознавать, что бой часов не отпускает меня ни на секунду. Я бы и рад не обращать внимания, но как только, как мне казалось: у меня начинало получаться не слышать тиканье, они – часы – тикали громче. Опять же, как мне казалось. Под это тиканье просыпался, с этим тиканьем засыпал. Обычно перед этим я долго смотрел в окно. Сегодня там ничего не было кроме всего того, что было и день назад, и за день до него, – кромешной темноты с изредка мелькающими фонарями. Начался дождь, но стук капель по стеклу не перебивал тиканья. Снова резко похолодало, поэтому надел водолазку. Ветровки у меня больше не было. Я вспомнил про Диму. Снова думал о том, как могло бы быть, если бы он остался с нами. Пустое это все. «Ничего не изменить.» – так я отгонял мысли о прошлом.

На часах было без пятнадцати минут одиннадцать ночи. Сначала я думал, что это мне уже почти заснувшему непонятные звуки мерещатся, но прислушавшись, понял, что из хвостового вагона раздается жуткий вой. Мне не пришло в голову, что это мог быть кто-то из пассажиров, таких как я. Знал, что это не детский вой, и мне стало не по себе. Но ведомый любопытством я пошел смотреть.

Я остановился перед купе проводников, сам не знаю почему. Чувствовал, что должен что-то сказать этой закрытой двери, но слова не шли в голову. Да, наверное, и нет таких слов, которые бы предназначались для стен и дверей, поэтому я многозначно помолчал и двинулся дальше.

В поезде в хвостовом вагоне никого не могло быть кроме меня и двух проводников: кто из них?

Я слегка толкнул дверь рукой. Она, естественно, не открылась. Тяжелая. Тогда я приложил больше усилий, вой прекратился. Я встал в проходе, пытался найти источник звука. В дальнем углу что-то шелестело, поэтому решил сделать несколько шагов в ту сторону.

Как много вещей нельзя описать словами, честное слово, я возненавидел язык, на котором говорит и пишет человек. Передо мной на расстеленном грязном брезентовом полотне лежало Что-то. Оно почти не двигалось, лишь крепко-крепко сжимало в кулаках край полотнища. Это Что-то, оно было… гнилое. Другого слова не могу подобрать. В некоторых местах из почерневшей кожи выползали личинки. Ничего из одежды на этом существе не было. Из спины торчали кости, черные кости, словно кто-то облил конечности гидролом.

Мне не было страшно, наоборот, захотелось помочь. Собирался сделать еще несколько шагов, но оно заговорило, и к моему удивлению, довольно отчетливо.

– Не подходи…

– Вам разве не нужна помощь?

– От твоей помощи мне только еще хуже станет. Возвращайся на свое место. Тебе нельзя перемещаться по вагонам.

– Вы, наверное, не знаете, но правила уже больше не действуют. Я же могу передвигаться по вагонам… Уже не понимаю, что реально, а что нет. Вы мне сейчас снитесь или я вас и вправду вижу?

– Ты спишь! Но прошу тебя, уходи отсюда! Уходи!

Вроде бы ушел… Я только помню, что очнулся, сидя на лестнице, по которой мы спускались из вагона. Долго пытался сообразить, где нахожусь. Вокруг все было черное. Я всматривался во тьму. Долго. Вдруг, далеко от меня темнота зашевелилась, стала расступаться. Сначала сам себе не поверил, спрыгнул со ступенек, стал всматриваться еще внимательнее. Это была никакая не темнота, ни мрак и ничего в этом духе. Это были раскрытые черные зонты, которые держали люди. Те самые зонты, которые видел во сне про похороны Димы. «Опять?», – подумал я.

Опять. Мне действительно приснились похороны. Только лиц я ничьих уже не видел, да я просто в них не всматривался. Там другое не могло не привлечь внимания. Гроб стоял за полустанком посреди степного поля, люди с черными зонтами ходили вокруг, словно в хороводе. Так было не долго – потом они начали исполнять очень странный танец. Они вытягивали зонты вверх над гробом, затем то резким движением поднимали к небу, то плавным – тянули их к себе, при этом они продолжали ходить по кругу. Это выглядело довольно увлекательно, потому что каждый раз, когда эти люди подтягивали зонт к себе, сильный поток воздуха раздувал одежду и волосы исполняющих танец, а также заставлял шевелиться траву в поле. От этого вся картинка словно бы то замирала, то вновь оживала. Вскоре мне надоело, и я вернулся в вагон.

Проснулся. На часах было пятнадцать минут второго ночи. Я уткнулся лбом в стекло и смотрел в окно. Все еще шел дождь. Уже третьи сутки он нас преследует. Люблю дождь и вовсе не был против. Хоть чье-то присутствие.

Больше я так и не смог заснуть за всю ночь.

Часы не давали мне покоя. Чтобы избавить себя от навязчивого звука, я уходил в туалет и включал кран. Я мог сидеть там часами, нажимая на кнопку крана, которая поднималась через тридцать секунд после того, как на нее нажмешь. В какой-то день так долго этим занимался, что у меня появился на ладони синяк. Я, измотанный монотонным тиканьем, внимательно слушал, как течет вода. И если вам кажется, что это странно – слушать воду, то скажу, что это того стоило, иначе я бы просто сошел с ума. Да и в чем разница между звуком идущей воды и тиканьем часов? Кого-то вода бы раздражала, да. Я же всегда связывал свои представления о воде с чем-то вечным, а часы наоборот – с тем, что имеет конец. Любые часы останавливаются, часы не являются истинным мерилом времени. Они навязывают нам свой счет, но разве вы не замечали, как быстро может идти время, когда вам хорошо, и как долго оно тянется, когда вам грустно? Тиканье часов не эквивалент времени, я это твердо осознавал, именно эта мысль сводила меня с ума и одновременно спасала.

Часы предмет материальный, он ломается. Я, когда смотрю на часы, всегда думаю, что и я когда-то могу сломаться, я перестану слышать это въедливое «тик-так». И что, если я умру, время остановится? Не думаю. Ненавижу часы, ненавижу жить по расписаниям и календарям, ненавижу смотреть в зеркало, потому что это те вещи, которые напоминают мне, что мы на этой земле ненадолго. Но я не смерти боюсь, я боюсь того, что потрачу отведенное мне время впустую. Сейчас мое время так и уходит, минута за минутой, и я так остро это ощущаю… Мне так невыносимо грустно от этого. Почему мне нужно терпеть пребывание в поезде?

Большую часть дня я просто спал, а ту часть дня, в которую не спал, пытался спать. Хах, всеми силами, всей своей волей пытался себя усыпить. Так и проводил все время. Перестал понимать, кто я и зачем я здесь вообще. Пытался отбить любые эмоции, любые чувства. Хотел стать частью этого поезда и не более. Ведь когда ты ничего не чувствуешь, все сразу становится проще. Это всегда проще: просто забыться, потерять себя. Правда? Тогда я думал, что это лишь на время. Но когда ты к этому привыкаешь, это уже становится твоей реальностью. Ты становишься бесчувственной статуей.

Если ты долго никуда не выходишь, то даже самое маленькое помещение начинает казаться огромным. А порою мне даже мерещится, что вагон живой, что стены расширяются и сужаются, слышится, что он дышит. И вот ад, в котором ты живешь, уже не кажется таким тесным.

Честное слово, если раньше мне нужно было примерно тридцать секунд, чтобы дойти от одного конца вагона до другого, то сейчас казалось, что нужно идти пять минут. И либо я стал сходить с ума, либо, ей Богу, клянусь, мой вагон стал больше! Я… Мне казалось, что я делаю больше шагов, что проходит больше времени… На самом деле, я, конечно, понимаю, что это было не так. Ну и естественно, от того, что мне казалось, что я трачу больше сил и энергии, я сильнее уставал, ха-ха. Однако это было не самое пугающее. Самое пугающее было то, что, когда ты сидишь в самом углу этого большого уже для тебя вагона, тебе начинает казаться, что где-то там далеко, там, где ты не видишь, что-то находится. И это что-то пристально смотрят на тебя. И все это под безустанное тиканье часов, которые, как мне казалось, стали идти медленней. Мне казалось…

Глава 21. Нечто

Дождь снова сменился снегом. В вагоне похолодало. Отвратно. Куда податься?

Я уже не могу больше смотреть в окно. Голые серые деревья сливаются с мрачным горизонтом. Если раньше их хотя бы ветер шевелил, то сейчас они больше были похожи на обычные сухие палки, воткнутые в землю, засыпаемые снегом. Мертвые деревья давно нуждались в том, чтобы их похоронили, вот снег и падал, падал и падал, погружая все в тишину. Да, здесь и ветру пора умереть. Я отвернулся от окна.

Смотрел в пространство между сидениями самой дальней от меня мнимой кабинки. Оба сидения находились рядом с часами. Я долго смотрел туда. Слышал только то, как часы идут, но вдруг раздался скрежет, словно бы кто-то царапает полы. Я резко встал и стал прислушиваться. Скрежет прекратился. «Кажется», – подумал про себя. Сел. Какое-то время было тихо, но, когда мне захотелось пойти в туалет, я вспомнил, что слышал недавно в конце вагона. Мне стало немного не по себе, поэтому решил еще раз хорошенько прислушаться, чтобы убедиться в своем одиночестве.

Так внимательно вслушивался, что даже ухо направил в сторону недавно издаваемого шума. «Хр-хр!», – раздалось внезапно. Я прижался к спинке сидения, не знал, что и думать. Быстро встал и пошел к проводникам. Дверь открыл Первый.

– Что случилось? – он спросил, что-то пережевывая.

– Я там скрежет слышу. – сказал, указывая рукой туда, откуда шел шум.

– Сейчас посмотрю. – без раздумий ответил проводник.

Первый бдительно осмотрел место, на которое я указал. Даже под сидениями посмотрел. Я был рядом с ним. Там действительно ничего не было.

– Извините. – я попросил прощения.

– Не за что извиняться. Вполне вероятно, что это мышь тут засела. Попрошу Второго завтра расставить мышеловки по поезду. Такие меры безопасности тебя устроят?

– Думаю, да. Спасибо.

Первый был необычайно спокоен и даже немного весел. Честно, я уже давно не видел его в таком приятном расположении духа, хотя раньше, когда мы только сели в поезд, он был именно таким, задорным, пусть и немного странным.

Я пошел в туалет, пока Первый еще находился в вагоне. Как только я услышал хлопок двери, ведущей в их купе, я вылетел из туалета и пулей прошмыгнул на свое место. Я решил, что мне ни в коем случае нельзя больше пытаться выявлять какие-либо звуки. Более того, я стал вслушиваться в тиканье. Все лучше, чем непонятного происхождения скрежет, но было уже поздно. Я позволил чему-то страшному поселиться со мной в вагоне. Я уже его слышал, а значит, оно существует, и оно тут.

Заснуть у меня снова не получалось, я постоянно слышал непонятные звуки. Я знал, что если я позову проводников, то там ничего не окажется. Это слышал только я. Почему? Опять сон?

Мне надоело. Я схватил колоду карт в упаковке и швырнул ее в дальний угол вагона, откуда и доносился шорох. Он прекратился, и я встал в проходе, чтобы рассмотреть: не выбежали ли оттуда мышь или крыса, или еще что. Ничего подобного. Только подозрительно темная тень от спинки сидения падала рядом в проход. Темное пятно на полу было прямо напротив меня. Я съежился. Предчувствие у меня было плохое. Я забрался в свой угол, поджав к себе ноги. Сидел так, сидел, потом мне понадобилось лишний раз убедиться, что ничего не изменилось, для этого переполз на другой край сидения посмотреть, что в проходе. Тени не было! Я испугался. «Куда она подевалась? Или радоваться должен, что она куда-то подевалась?», – думал я, ища глазами в дальнем углу что-то подозрительное.

Снова раздался скрежет, и там, в темном углу, стало что-то шевелиться, словно тьма впопыхах порождала нечто, оно разрасталось странным образом, словно у меня в глазах что-то двоилось и расплывалось одновременно. Вскоре оттуда показалась рука. Она была черной, как та тень от спинки сидения, что недавно была в проходе. «Эй! Господа проводники!», – вырвалось у меня со страху. И в этот момент выключился единственный источник света в вагоне.

«Тут что-то есть! Включите свет! Я боюсь! Впустите меня к себе!», – кричал я, все сильнее и сильнее прижимаясь в спинке сидения. Скрежет, который издавала, судя по всему, эта рука, не прекращался, а проводники не открывали, как бы я ни кричал. Я зажмурился и зажал голову между торсом и ногами, закрыв руками уши.

Неожиданно все смолкло. Свет загорелся! Я поднял голову. Сердце оцепенело, а во всем теле в мгновение ока разошлось чувство, словно меня внезапно пронзили ножом и шанса на спасение не было. Проснулся…

Щека горела. Первое, что увидел перед собой – чье-то огромное туловище. Это был Второй проводник. Я его не сразу узнал, поэтому от неожиданности отскочил к стене и ударился головой.

– Эй, парень! Успокойся! – Второй схватил меня за запястье и поддернул к себе, чтобы влепить мне пощечину и тем самым привести в чувства.

– Не надо! Не надо… Я пришел в себя. – закричал я. – Щека болит.

– Правильно! Я уже тебе один раз вмазал! – ответил растерянный проводник.

Первого я не сразу заметил. Он стоял за Вторым и он, как и раньше, был абсолютно спокоен.

– Зачем вы меня ударили?! – удивленно спросил я у Второго.

– А чего ты орешь как резаный! – Возмутился Второй.

Тут я вспомнил, что мне только что приснилось, и мгновенно растерялся. Зато мне была понятна моя реакция на Второго. «Вот почему мне так страшно», – подумал я. Перед тем как проснуться, я увидел то Нечто, которое пугало меня. Там, когда я поднял голову, оно уже, наклонившись, стояло вплотную ко мне и голова его была напротив моей. Этого было достаточно, чтобы повергнуть меня в дикий ужас. «Даже кричал во сне. Кошмар!», – расстроился я. Самое жуткое было то, что я даже не помню, как заснул и когда заснул, с какого момента начался сон. Хорошо, если он начался до того, как я стал слышать странные звуки, тогда этой твари и не существует вовсе. А что если после?

Решил выйти во время остановки. В первый раз за долгое время. Решил, что мне нужен свежий воздух.

На остановке не было никакого здания – ничего, что могло бы указать на то, что это полустанок. Даже перрон был настолько старый, что через асфальт проросла трава. Поверхность, которая была у меня под ногами, больше была похожа на изрытую грызунами землю: то там, то тут попадались небольшие кочки – это растения пробивали себе путь к свету. Это было самым гнетущим душу. Все растения эти были полуживыми, потому что солнца, к которому они тянулись, не было. Я невольно представлял себя на месте живой травы. Ты из глубины глины, песка, асфальта и пыли, пройдя все испытания, пробиваешь себе путь ради чего? Чтобы оказаться здесь? И я оглядывался вокруг. Гнусная картина.

Я не стал долго останавливаться на этом куске асфальта и прошел дальше – в степь. Ушел шагов на десять от станции в когда-то живую, сухую траву, которая была мне по пояс. Закрыл глаза и попытался поймать хоть малейшее дуновение ветерка, услышать, как воздух колышет траву, но все было тщетно. Потом я решил представить, что на самом деле не ночь, что надо мной светит солнце, это у меня не вышло. Тогда стал перебирать у себя в голове воспоминания, связанные с ветром, и быстро нашел нужное – одно из самых ярких, что у меня было.

Дед взял меня с собой за город косить траву. Ему нужна была моя помощь – я должен был набивать мешки скошенной травой. Скосив половину запланированного, дедуля объявил перерыв, и я пошел осмотреться. Поднялся сильный ветер, за несколько минут небо стало свинцовым, раздался гром. В тот день было жарко. Недалеко от того места, где мы косили траву, был песчаный карьер, поэтому почти везде можно было найти вырытые ямы, а рядом с ними земляные насыпи – люди выкапывали песок. Я заметил одну из таких насыпей и поднялся на нее, чтобы меня обдуло ветром как следует. Перед глазами открылся совсем другой вид, нежели до того, как погода поменялась. Весь степной ковыль вдалеке заиграл, словно на море волны. Переливающиеся на еле пробивающимся свете, серые пряди на фоне зеленой травы и темного неба выглядели неестественно красиво, словно нарочно выпрашивали внимания: «Посмотри, какая мы прекрасная трава. Настоящее воплощение воли». Даже не пишу про то, какой шелест там стоял вокруг! Иногда какая-нибудь маленькая птаха взмывала из волн ковыля в воздух и невысоко от земли пыталась лететь против ветра? Зачем? Это приятно?

Какие эмоции я тогда испытывал, когда стоял там? Точно не о времени думал и проблем тогда никаких не было, вряд ли на сердце у меня было тяжело. Думал ли я вообще о чем-либо? Мне кажется все, что бы сейчас не пытался вспомнить, будет уже фантазией. Плохо ли это? Почему я не могу попытаться восстановить давно произошедшее в своей памяти? Если бы сейчас был там, хотел бы ощутить то, что я тогда испытывал, как свободу. Не сейчас осознать это, когда об этом в пору забыть, а тогда. Хочу, чтобы я тогдашний обрел это чувство как ценность. Хочу, чтобы я нынешний не мучал себя попытками понять, что это такое – свобода, и был ли я когда-либо свободен.

Ну же! Каково это?! Стоять на земле, смотреть в серо-зеленую даль, дышать ветром и ни о чем не думать – каково это? Это прекрасно, ведь в этот момент голос внутри замолкает, а время больше не имеет значения. Оно не гнетет, не торопит, оно уходит ненадолго, чтобы не мешать тебе почувствовать себя живым человеком. «Вадим!», – раздалось за спиной. «Дед зовет», – подумал я. Но когда открыл глаза и повернулся, за мной была не старая нива деда, а поезд, и с лестницы мне махал рукой Первый проводник.

– Эй, парень! Мы уже отправляемся! Возвращайся! – кричал мне Первый.

– Почти вернулся! – ответил я, пока бежал обратно. – Эй, а вы не знаете, зачем птицы летят против ветра?

– Хах, что за внезапный вопрос? – сказал Первый, протягивая мне руку, чтобы мне было проще залезть на лестницу.

– Я вспомнил, что видел, как в степи птицы летают подобным образом, когда погода становится ветреной.

– Мне кажется, тому может быть много причин. Во-первых, птице так проще лететь – она парит, понимаешь? Правда, против шквального ветра лететь – это уже другой разговор. Во-вторых, есть вероятность, что она ловит себе обед. Насекомые слишком легкие, чтобы сопротивляться ветру в отличие от птицы. Ей нужно всего лишь открыть рот. Ну, а в-третьих, возможно, ей просто нужно туда, откуда этот ветер дует.

– А я думал они так играют…

– Ха-ха-ха, тоже вполне вариант. – я рассмешил Первого. – Тут нет ни одной птицы. Чего ты про них вспомнил? – задумчиво спросил проводник.

– Да потому и вспомнил, что тут их нет. Какой смысл вспоминать то, что у тебя перед носом? Такие вещи мы обычно не ценим. – ответил я.

Я прошел в вагон, оставив проводника позади себя. Поезд начал свой ход, проводники закрылись в своей коморке. Я сходил поесть, постоял у раковины в туалете. Когда вернулся, смотрел на часы. Сколько не пытайся забыться, все равно их слышно. Проклятье. Лампочка надо мной то мигала, то работала нормально. Я просил проводников починить ее, но они сказали, что у них нет сменной, и либо они ее снимут совсем, либо останется эта. Ситуация, в которой у меня будет еще меньше света, чем сейчас, меня не устраивала, поэтому больше не подходил к ним с этой просьбой.

Я лежал так, смотря на мигающую не в такт тиканью лампочку, примерно минут пятнадцать, потом мне захотелось перелечь головой к проходу, чтобы было видно часы (Тиканье не так раздражало, когда я на них смотрел). Я плюхнул на другой конец сидения свой рюкзак и лег на него головой. Однако стоило мне повернуть голову влево – туда, где находились часы, я снова увидел в конце вагона тень. От неожиданности я подскочил с сидения, встал в проходе, ближе к двери в купе проводников. Оно было в шаге от меня, но за помощью не пошел. Я просто не мог пошевелить ногами. Меня будто гвоздями к полу прибили.

Постепенно тень приобрела человеческие очертания. А я так и стоял, представляя, что со мною будет, если это Нечто решит ко мне приблизится. Черты лица были нечеткие, но по рту было понятно, что оно пытается говорить. Сначала я прочитал по губам: «Я тебя люблю», – это было маловероятно, поэтому этот вариант сразу отбросил, и почти сразу догадался, что слово «люблю» он произносит без мягкого «л». «Ты убьешь меня? За что?!», – подумал я после того, как понял, что оно говорит. Я сам не мог говорить. Голос пропал.

Я стоял в проходе. Нечто смотрело на меня. Нужно было что-то делать, но я не мог пошевелиться, боялся дышать, просто стоял и молился про себя, чтобы кто-то пришел и спас меня. Толи это был эффект от мигающей лампочки, толи и в самом деле, но мне стало казаться, что оно ко мне приближается, и ноги словно отпустили. Я понял, что могу шагать, но шагнуть в сторону купе проводников у меня не получилось, – я могу шагать только навстречу Нечто.

Как наивно было полагать, что сон стал для меня способом пережить этот отвратный быт, с которым мне приходилось мириться. Думал, что время так, будет идти быстрее. У меня даже это отобрали! Хотя я и не мог со стопроцентной уверенностью сказать, где сон, а где реальность. Я слышал это дурацкое тиканье все время, круглые сутки!

Вы не забыли? Я все еще смотрел за Нечто. Представьте, как я смотрю в конец вагона, где эта дрянь стоит и пялится на меня. Я играю с ней в гляделки. Я точно знаю, если я отвернусь, оно сделает шаг. Сердце словно задержало дыхание. Сердце, а не я! Так страшно! Когда я проснусь?

Мы продолжали играть в гляделки. Я сильно устал, поэтому голова моя начала падать. Темный силуэт чудовища стал расплываться в глазах. А после того, как я несколько раз моргнул, Нечто исчезло. Я повалился на стену, закрыл глаза, повернулся к окну и всеми силами своей души пожелал увидеть то, что представлял сегодня на станции. Но вместо природного пейзажа в голове вертелась мысль: «Если засну, то, наверное, просплю очень и очень долго».

Открыв глаза, после того, как мое тело резко повалилось вбок, я увидел все ту же глубокую и холодную ночь. Пошел сильный снег, сквозь него, падающего, еле-еле проступал лунный свет. Лунный свет. Наконец-то! На момент мне даже показалось, что прорвавшийся свет луны образует мягкий коридор, манящий туда – наружу. Упершись правым виском в оконное стекло, я заплакал. Так и заснул.

Глава 22. Останутся только воспоминания

Разбудил меня очень яркий свет, похожий на солнечный. Хотя было бы не совсем правильно сказать «разбудил». Свет медленно проникал сквозь закрытые веки, и когда терпеть уже было невмоготу, я открыл глаза. И был сильно удивлен. Я проснулся не в поезде, а в траве на обочине рядом с какой-то проселочной дорогой. Я настольно отвык от дневного света, что глаза мои, наверное, еще минут десять не могли нормально видеть. На что бы я не посмотрел, перед глазами маячило красное пятно, которое чуть позже стало черным. Я даже шагал как слепой: весьма тщательно прощупывая перед собой траву. А трава была свежей и довольно густой. «Сейчас бы скосить это все», – ко мне в голову пришла неожиданная идея, когда помимо травы, я увидел куст солодки. Дед называет его солодиком.

Кое-как я дотопал до дороги и, встав посреди, стал думать, как я там вообще оказался. Очевидно было, что меня высадили. В кармане я нашел свой билет. Но на каком основании? Я сходить не собирался! В общем я решил идти искать железные пути, и если повезет, то мои проводники никуда не уехали. Помню: когда дети сходят, проводники забирают у них билеты. Если мой при мне, то я бы мог бы доказать, что меня высадили недобровольно. Как же обидно! Мне и плакать хотелось и делать, на самом деле, не знал что.

Я прошел минут десять в одну сторону дороги. Она привела меня к давно заросшей тропе. Вернулся и прошел десять минут в другую сторону дороги. Дорога не кончалась. По бокам не было ничего кроме травы и в некоторых местах росли деревья. С непривычки, от такого пройденного расстояния при дневном свете, мне стало душно, и я стал подумывать, где бы найти тенек. Издали приметил большой ветвистый дуб. Подойдя к дубу, я поднял голову, чтобы взглянуть на солнце, но, к своему удивлению, его не нашел. Странно, хотя после огромного количества времени полнейшего мрака меня уже ничем не удивить.

Я сел под дуб. Отдыхал и забыл про поезд, забыл про дорогу, забыл про ночь и пустоту, забыл, что был не один, забыл про дом. Но две мысли периодически всплывали в моей абсолютно бездумной на тот момент голове: «Куда ты идешь?» и «Это реально?». К чему возникал второй вопрос, я до конца не понимал: то ли – это дополнение к первому вопросу, то ли это в принципе отдельный вопрос к происходящему. Думать было лень, да и тяжело в принципе.

Посидев минут десять, я двинулся дальше. Прошел километров пять, не меньше, когда, наконец, перед глазами мне открылась небольшая роща. Я обрадовался и дальше бежал, пока вплотную не достиг первого дерева. Даже и обнял бы его, но меня отвлек шелест недалеко от меня. Я сел на корточки. Трава перед рощей была высокая, меня не должно было быть видно. Нужно было затаиться. Я почти не дышал и выжидал, кто же появится у меня перед глазами.

Прошло секунд десять-пятнадцать, и из куста напротив меня, что был примерно в двадцати метрах от того дерева, которое я еще недавно хотел обнять, выпрыгнул олень еще с маленькими рожками. «Сейчас какое время года? Совсем недавно шел снег». Тогда я, конечно, мог бы с уверенностью сказал, что я сплю, но тогда сон мой начался не с того момента, как очнулся у дороги. С какого момента я сплю?

Олень почти не двигался, лишь изредка переставлял ноги, да все нюхал воздух. Он бы должен был меня унюхать, но даже в сторону мою не поворачивался, боком стоял. Потом к нему навстречу вышел мальчик. Что меня сначала удивило, так это то, что олень не испугался, а наоборот сделал несколько шагов к нему и вытянул шею. «Не дикий что ли?», – подумал я. Сразу и не сообразил, кто это был. Уж слишком это было невероятно… Димка! Живой! Я встал и захотел радостно закричать, но у меня не вышло. Как ни пытался, ни единого звука из себя не выдавил. Я стоял, а он меня и не заметил даже. Вдруг позади меня раздались шаги, и я, испугавшись, развернулся. Это был Второй проводник. Он был совершенно иной, нежели в поезде. Так бы и не узнал его, если бы не провел с ним столько времени почти один на один. Одет был в обычные брюки темно-коричневого цвета, да и белая свободная рубашка. Никакой формы. И волосы… под фуражкой они казались намного короче.

– Теперь твоей душе будет спокойнее? – шепотом спросил он.

Я бы ему может чего и ответил, да не мог.

– А-а-а, ну понятно. Может, оно и лучше, что он тебя не слышит. А меня-то услышать может, интересно? – проходя мимо меня, рассуждал вслух Второй.

– Эу! Парень! Тебя тут не обижают? – начал Второй.

Олень резко рванул в те кусты, откуда и явился. Димка всполошился от испуга. Сначала он молчал, затем задал вопрос, который меня очень сильно удивил: «Кто вы?» Неужели он мог забыть его? Но Второй, по-моему, вовсе не был удивлен таким ответом.

– Ах, не знаешь, да? А вон того мальчишку знаешь? – указывая на меня стоящего в траве, спросил проводник.

Я вышел к ним, чтобы он мог меня лучше разглядеть. Он долго сосредоточенно на меня смотрел. Он улыбнулся, но отрицательно помотал головой.

– Извини, что побеспокоили. Мы уже уходим. Прощай. – Второй сделал вид, что не заметил недоумевающего лица мальчика, который просто не мог не знать меня, но раз уж он меня не узнал, это не может быть он. Это не Дима.

– Вы не сказали, кто вы! – крикнул мальчик в спину Второму проводнику.

– Не нужно тебе знать, кто я такой. Хотя ты и так знаешь или совсем скоро узнаешь… – остановившись передо мной, проводник сначала улыбнулся и лишь затем повернулся, чтобы посмотреть на лицо мальчика. Второй загородил мне мальчика и положил руку на голову, чтобы я не мог ею водить в стороны. Я так не увидел, как он отреагировал на сказанное. – Пойдем, Вадим.

Мы шли долго все по той же дороге. Мне не было страшно идти рядом с ним, даже наоборот, я приобрел покой. До встречи с ним, я и понятия не имел, что мне делать. Но увидев знакомое лицо, именно его лицо, а не Димино, я почувствовал себя в своей тарелке. «Когда я к нему так привык?», – в голову пришла совершенно неожиданная мысль.

Вдруг мне захотелось повернуться назад и посмотреть, стоит ли мальчик там до сих пор. Я развернулся. Он все еще стоял там. И как только я остановился на дороге и повернулся к нему лицом, он стал махать мне рукой так, как машут при приветствии. Я снова попытался выкрикнуть его имя, но вместо этого у меня просто полились слезы.

– Не плачь.

– Я и слова сказать ему не смог. Как у вас получилось?

– Люди, когда во сне встречают потерянных людей, должны молчать и не вмешиваться, иначе они случайно могут влезть в чужое воспоминание. – он сказал это и в глазах его я не уловил ничего ехидного. Это было сказано искренне, чтобы утешить меня.

Конечно, это был сон, но я понял, почему он мне приснился. Давно Дима мне рассказывал о своем детстве, еще до того, как его семья переехала к нам в город. Он говорил, что в лесу, которой находился недалеко от их города, водились олени. Возможно, я просто захотел увидеть Диму еще раз и сам придумал такие обстоятельства сна. Однако что там забыл Второй проводник?

Я проснулся, когда уже было пятнадцать минут одиннадцатого. Раньше, днем, проводники то и дело мотались по всему поезду туда-сюда. Теперь же – почти их не видел. Они не вылезали из своего купе. Сначала, когда только отменили правила, я видел в этом повод для радости, но вскоре понял: мне страшно, что никто не придет. Кто знает? Может, я не только в этом поезде, а во всем мире остался один. И сейчас даже присутствие Второго меня бы хоть немного приободрило. К вечеру он объявился. Уже не было криков и ругани. Он давно не придирался к тому, что я только и делаю, что сижу у окна. Он подошел, спросил: не потерялся ли мой билет. Ответил, что он у меня в кармане. После этого он удалился, что-то бубня себе под нос. Я с трудом разобрал отрывки фраз: «Без билета тяжело», «Нужно ли высаживаться?..» Меня это все очень смутило. Никогда его таким суетным не видел.

Очень хотелось пить, поэтому пошел в туалет.

Мне нужна была вода. Я подумал, что было бы неплохо заодно и умыться, чтобы хоть немного приободрится. Когда дошел до туалета, почему-то очень долго боялся открыть дверь. Нет, не то, чтобы боялся, просто мне казалось, что там кто-то есть. Я даже подумал, может стоит постучать, но потом я вспомнил, что я совершенно один, и зашел.

Там никого не было. Так мне показалось, так бы любому показалось. Но я понимал, что это чувство возникло не просто так. Я приблизился к раковине, нажал на кнопку. Пошла вода, я стал пить и потом умылся. Когда поднял голову и посмотрел в зеркало, увидел, что вместо моего отражения там то Нечто. Оно смотрело на меня. Оно не пыталось меня напугать, как это было раньше. Оно не издавало никаких звуков. Оно просто смотрело, тяжело дыша. Я испытывал ужас, отскочил назад до упора в стену, словно меня примагнитило. Я стоял на полусогнутых, опираясь об стену. В голову мою пришла мысль: «А что если оно сейчас двинется, а я двинуться не смогу? Что если оно сделает шаг, я – нет? Что если оно сможет выбраться оттуда, из зеркала?» Тогда не думал, что там, в отражении, должен был быть я, а не монстр. Тогда мне то существо, казалось, совершенно чужим. Но сейчас, когда прописываю это и начинаю анализировать все, то осознаю, что этим отражением и был я. Почему? Почему я такое вижу?

Пока я, будучи в шоке, пытался собрать мысли воедино, Нечто пропало из зеркала. Я вылетел из туалета, как пробка из бутылки шампанского. В проходе столкнулся с Первым, извинился. Он ничего сказал, только озабоченно посмотрел на меня.

От тревоги и страха у меня сегодня появилась мысль попросить, чтобы проводники снова начали водить питаться, как это было раньше. Я боюсь ходить один по поезду. Надеюсь поговорить с кем-то из них. Это намного лучше тиканья.

Тиканье. Я бы уже давно сидел в туалете и слушал воду, но мне страшно туда вернуться. Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что…

Что-то надо было делать. Заснуть я и не мог и боялся. Да я боялся и не только заснуть, но и просто боялся. Я боялся смотреть в углы, боялся вновь услышать шорохи, которых нет, боялся проснуться оттого, что я кричу во сне. Решил, что буду дожидаться приезда на станцию. Эта мысль сделала меня одержимым на определенное время. Приезд на станцию ничего бы мне не дал. Абсолютно ничего. Тогда же мне думалось, что я смогу там отдохнуть. В итоге я либо проспал время, когда мы останавливались, либо мы просто не останавливались. Спал я или нет точно сказать не могу.

Хочешь не хочешь, а первичные потребности нужно утолять. Мне предстояла вылазка в туалет. Я быстро-быстро, не вслушиваясь ни во что кроме тиканья, прошмыгнул в нужное помещение. Не глядя в зеркало сделал все дела. Собрался выйти. Не успел я дотронуться до ручки, как что-то схватило меня сзади за плечо. Я резко повернулся. На пол тела из зеркала торчало Нечто и тянуло ко мне руки! Я отбил их, как испуганные девушки пытаются отбиться от упавшего с дерева паука или прыгнувшей из неоткуда саранчи.

Очухался, сам себя не помня, уже на сидении. Снова мимо прошел Первый, даже не посмотрел на меня. Зато чуть позже подошел Второй, чтобы сообщить, что он расставил мышеловки… Большое спасибо…

Глава 23. Смерть

Сегодня снова приснился сон во сне. А может быть, это был и не сон? А может быть, я вообще не спал? Уже не понимаю, о чем думаю и что происходит. Во сне мне показалось, что я просыпаюсь. На часах было уже за полночь. Я с трудом разглядел сколько было времени, потому что плакал. Я сидел у туалетной двери и слушал, что говорит мне голос за ней. Я не могу вспомнить все, что он говорил, да и не хочу. Мне неприятно. Но это меня отвлекает от того, чтобы погрузиться в сон, где я снова с этим столкнусь.

Голос говорил, что тем, кто не может защитить себя от жизненных передряг, те, кто позволяет убить себя первоначального раз за разом, в конечном итоге должны сгинуть. Он говорил, что это я всему вина, что я ничтожный и бесполезный. Голос говорил, что он помнит, каким я был, что он знает каким я должен был стать, что он знает, что нужно делать, чтобы все исправить. Он говорил, что мне нужно умереть в последний раз. Говорил, что если я умру, то смогу вернуться домой. Он говорил, что смерти нет, но я все равно останусь один. Он говорил быстро и это было похоже на бред или одержимость.

Столько гнусных слов было услышано. Одновременно думал о том, что если я должен почему-то умереть, то только потому, что я устал и сил у меня больше не было, но какая-то безумная сила не давала мне сойти с поезда. «Умереть в поезде, но не за его пределами. Умереть…» – вот, что издавал другой голос – голос из моей головы.

«Сколько времени? Свет. Включите свет! Почему не горит свет?!» – еле слышно произнес я, плача от своей беспомощности. Потом помню, как встал и почти без страха зашел в туалет. Я стоял перед зеркалом и смотрел на рот Нечто, который уже больше не говорил, а выдавал неясные хрипы. Я оглядел все вокруг глазами, искал тяжелый предмет. За унитазом стоял ершик с металлической рукояткой, ничего другого не было. Если бы я стал бить ершиком по зеркалу как палкой, оно бы вряд ли повредилось, поэтому я вогнал с силой прямо концом его рукоятки. Зеркало треснуло, но не разбилось, ершик упал вниз мне на ноги. Я смотрел уже в пустое расколотое зеркало. В какой-то момент я осознал, что слышу стук колес о рельсы.

Уже довольно долго не могу прийти в себя от того, что сегодня увидел. Это был кошмар. Я не мог потом двигаться, наверное, еще несколько часов. Мне уже не просто страшно, я напуган, боюсь. Я боюсь за себя…

Я был словно сторонним наблюдателем. У меня не было веса, я парил под самым потолком вагона. Смотрел на самого себя, смотрел, как другой я сидел в углу на своем месте. Тот я как обычно смотрел в окно, была ночь, свет горел совсем тускло, как и положено во время отбоя. Я был так рядом, но дотянуться до себя не мог. Меня словно примагнитило к потолку вагона. Вдруг сквозь дверь, ведущей из туалета, стало проявляться Нечто. Оно меняло цвет так, чтобы его было видно. Во мраке рядом с дверью в самом конце вагона оно имело белый силуэт, словно бы подсвеченный изнутри. Нечто шло, медленно пошатываясь, словно не было сил передвигаться. Я помню, как подумал, что и не такое оно и агрессивное, как вдруг оно остановилось. Цвет силуэта уже был больше похож на черный дым от горящих автомобильных покрышек. Нечто тяжело выдохнуло и держало голову опущенной какое-то время. Не переступая ногами, не сделав ни единого шага, оно снова стало приближаться. Уже гораздо увереннее.

В этот момент мне стало страшно? Нет.

Оно плыло по вагону, нагнув шею. Не замедляясь, внезапно задрало голову, бросило взгляд прямо на меня и улыбнулось. Жуткий свирепый оскал. Эту тварь распирало от тех эмоций, которые ей владели. Нечто было в предвкушении того, что оно сделает со мной, делает со мной что-то страшное, необратимое, а я даже сопротивляться не буду. Оно пришло меня убить, и оно испытывало нетерпение, жажду разорвать меня на мелкие куски, стереть с лица земли сам факт моего существования. «Бесследно исчезнуть? Сейчас? Тут? Одному?.. Помогите…» – мысли проносились у меня в голове. Сосредоточиться на том, чтобы придумать план спасения, я не мог, я только боялся, я не мог воздух глотнуть, словно бы и не было этого воздуха, словно бы и легкие не работали, словно бы в грудь песка насыпали – тяжело было дышать. Слезы потекли. И это тоже против моей воли.

Нечто не смеялось, но по немой улыбке его, я мог понять, что оно вот-вот осуществит задуманное и от этого неистово радуется. Тот я, который сидел на своем месте, даже не понимал, что происходит, ничего не видел. А оно все ближе и ближе приближалось! Оно склонилось надо мной, над тем мной, который сидел внизу, и дышало прямо в ухо. Улыбка не сходила с его лица. А я ничего не мог поделать.

Черные, жуткие руки потянулись к шее того Вадима, что сидел подо мной. Я кричал про себя: «Помогите!», но на помощь никто шел. «Вадим!» – из купе вышли два проводника, Первый был впереди. Я внезапно пришел в себя в прямом смысле слова – очнулся в своем теле, там, где еще совсем недавно было Нечто. Я смотрел на проводников, из глаз лились слезы (не радости, конечно), объяснить что-то сил вообще не было, дыхание никак не получалось восстановить, еще меня трясло, как при сильном ознобе. А проводники смотрели на меня так, словно пришли проверить, не помер ли я здесь еще. «Ты кричал во сне! Все в порядке?» – спокойно, но довольно заинтересованно спросил Первый проводник. Я все еще не мог говорить. Он посмотрел на меня, потом повернулся ко Второму и попросил его принести не горячий, а теплый чай. Именно теплый. Хотя я и мало, что тогда соображал, но отчетливо помню, как он это произнес.

Оба проводника сидели со мной до шести часов утра, потом Второй ушел по делам, Первый остался. Я много раз хотел начать рассказывать, но мне было бы гораздо проще, если бы он спросил сам, и я ждал.

– Что это было? Кошмар? – тихо спросил Первый.

Я растерянно покивал головой.

– Что именно тебе приснилось?

– Как меня убивают. – ответил я еле слышно.

– Кто? – так же тихо спросил проводник.

– Я не знаю, что это, но оно меня уже давно преследует. – я, наконец, высказался.

– И каждый раз, оно тебя пытается убить?! – удивился Первый.

– По началу, я даже не видел его, только ощущал присутствие. Было трудно понять, чего оно хочет, но уже тогда появилось плохое предчувствие. Потом оно стало проявляться и преследовать меня – я замечал его то тут, то там. Самое страшное было подходить к зеркалу – там оно появлялось чаще всего.

– А сейчас оно здесь? – Первый придвинулся ближе ко мне, чтобы задать вопрос.

– Не ду… Стоп. Что? – я растерялся.

– Оно же тебя преследует. Оно не может уйти далеко. Ведь так? – Первый говорил так, словно воспринимал мои слова всерьез.

– Я что не проснулся? Почему вы меня спрашиваете такое?! – испуганно возмутился я.

– Спокойно! Это ты рассказываешь о своих фантазиях, как о реальности… И думается мне, что ты запутался, раз тебя так легко напугать. Мда, ну и страх! Давно такого не видел… – рассуждал проводник.

– Вам это все забавно?!

– Ни капли. Просто пытаюсь разобраться в ситуации. – ответил Первый. – Так значит, ты боишься смерти?

– Не то чтобы смерти… Скорее не хочу быть убитым так, как меня убивает эта гадость. – задумчиво и в тоже время растерянно ответил я.

– А как именно оно тебя хочет убить?

– Ну… душит… Но нет, не это… Я боюсь, что если оно убьет меня там, во сне, я там и останусь. Не знаю, как объяснить… Умирать так – это просто отвратительно. Существо, с которым мне суждено провести последние минуты жизни – вот эта тварь! Я себя даже не одиноким чувствую, а единственным живым, пусть даже в скором времени мертвым, существом! Один! Тут! В этом поезде! Найдут ли меня здесь?! Узнают ли, что со мной произошло?! Что подумают, когда увидят меня?!

– Какой вздор у тебя в голове… Не того ты боишься. – Первый встал с места, неодобрительно посмотрев на меня, и пошел в следующий вагон. Видимо, он больше не желал меня слушать.

Через некоторое время вернулся Второй и сразу подошел ко мне.

– Живой?

– Как видите. – равнодушно ответил я.

– Ну еще немного потерпи, хах. – выдал мне Второй.

– Что я должен терпеть? – удивленно спросил я.

– Ты еще не готов жить нормально. – Второй говорил это мне, маша головой, будто говорил мне «нет».

– Нормально?! Вы что, издеваетесь?! Тут нельзя жить нормально! Это невозможно! Это же ад! Ад!

Последнее слово вырвалось у меня прямо с самого сердца и из последних сил. Я после не смог бы быстро еще что-то произнести. Снова воздуха не хватало. Я был в бешенстве. Мне казалось, что они надо мной смеются. А мне было так тяжко! Да как так можно?!

И знаете что? Он в ответ мне просто улыбнулся. Зараза! Чтоб вас всех… Чтоб вас всех! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!..

Потом вернулся Первый. Он не стал со мной говорить. Они оба снова перестали меня замечать, практически не появлялись. Мне стало казаться, что они забыли про меня. Это я ни про что не мог забыть.

Я не помню, что ложился спать, но понимаю, что сплю давно. Сон продолжает сниться и он не первый за сегодня. Я слышу голоса из зала – знакомые голоса стариков и родителей и еще голоса. Это сквозь сон. Я спал во сне или пытался проснуться во сне ото сна, а глаза открыть все равно страшно. Почему интересно? Слабость непреодолимая. Нет сил даже руки поднять. И сквозь закрытые веки слезы текут. Слезы такие же бессильные: даже с щек скатиться не могут. Мешают. Встаю, смахиваю слезы пальцами и открываю глаза. Иду на голоса.

В зале все стоят у прохода, закрывая своими спинами, накрытый в честь какого-то праздника стол. Голоса, еще недавно довольно четко звучащие, умолкли полностью. На комнату опустилась тишина, словно звуконепроницаемый купол. Еле на ногах стою. Холод чувствую. Чувствую, как ноги сквозняком обдает. Кто-то дверь, выходящую во двор, не закрыл. Сейчас меня сдует, если не ухвачусь за что-нибудь. Держите меня кто-нибудь! Почему все расступаются? И куда так упорно смотрите?

Ах! Страх какой! Кто это сделал? Как он здесь оказалась? Когда он умер?

Там, где раньше был праздничный стол, сейчас стоял гроб. А в гробу он. Все какое-то другое стало. Не так как раньше. Ничего в голове больше нет, только одна мысль: «Все. Конец. Это что, конец? Я не хочу! Не надо» И страх. Страх окутывает. В ноги себе смотришь, а там дым черный, все тем же сквозняком раздуваемый. И ты сам весь чернеешь. Чернеешь и усыхаешь. И чем ближе к гробу, тем сильнее ноги сводит, будто ты по снегу босяком долго идешь. «И что, все? Так оно и будет? Так оно и есть? Ты, действительно так страшна?»

Вот смотришь ты ей в лицо, а надежды-то нет. Все. Умер. Сам виноват. Сам допустил, сам позволил. Стен не чувствую. Ушами не слышу. Тишину не ощущаю. Ногами не стою. Воздухом не дышу. Глазами только смотрю. Смотрю и не живу. Смотрю и страшусь. Мрачно. А больше она мне ничего не оставила. Ты, действительно так страшна, смерть?

Даже страшно об этом говорить. И думать об этом страшно. И видеть больше не хочется. В зеркало страшно глядеть. И холодно от того одиночества, что тебя окутывает, когда ты смотришь на Нечто. Это сложно или даже невозможно описать. Но есть абсолютно несвободная необходимость в этом.

Держать этот образ внутри, значит проявить слабость, дать трещину, заранее позволить ему погубить себя. Зачем оно тогда меня предупредило, зачем пугает. Это предостережение – забота или угроза расправы? Скорее всего и то, и то одновременно. И так будет до того самого момента, пока не появится осознание, что больше нет нужды бояться. Но и это тоже страшно…

Глава 24. Станция «Привет»

Сегодня было суждено случится чуду. Мое одиночество нарушил пересевший с другого поезда пассажир.

Проснулся, долго проспал. Весь вагон наполнял запах сигаретного дыма и какой-то странной еды, будто кто-то совсем недавно что-то готовил. Я привстал, чтобы оглядеть вагон, но внутри никого не было, зато на самом крайнем сидении, где раньше спал Илья, лежал чужой, незнакомый мне черный тканевый спортивный рюкзак. «В тамбуре!» – прозвучало у меня в голове. Я быстро встал и бросился в сторону тамбура. Пробежал мимо туалета. О том, что мне нужно сначала умыться и причесаться я думать забыл. Как был, в чем был, так и побежал.

Перед дверью остановился, потому что услышал позади себя тяжелые быстрые шаги. «Второй! Черт его побери!» – подумал я.

– Эй ты, сгинь отсюда! Кыш с дороги!

Я уступил Второму путь, прижавшись к стене, но не отступив назад ни шага. Второй открыл дверь, и я увидел, что на пороге, спустив ноги на железную лестницу, спиной ко мне сидел мальчик. Со спины я мог понять только то, что он небольшого роста. Я точно был выше его. У него были короткие черные, как смоль, волосы. Дверь стала закрываться, и я вставил в проход ногу, чтобы она не закрылась совсем.

– Я же сказал! Выкинь сигарету! – Крикнул ему Второй. – Дай мне свой билет!

Мальчик выкинул сигарету щелчком пальца прямо на перрон и только потом немного лениво развернулся, чтобы достать из кармана билет. Не вставая с пола, он протянул его Второму. Я ждал, когда он опустит руку, чтобы посмотреть, как он выглядит, но Второй перегородил своей тушей весь вид.

– И чего ты тут забыл? В твоем краю Волшебного города не нашлось? Зачем делать такой большой крюк, чтобы достичь того, чего можно достичь у себя? – Второй ворчал, держа в левой руке билет мальчика.

– Какая тебе разница?! Не твое дело! Может, я и сам бы рад сейчас в своем вагоне ехать! – возмущенно протараторил мальчик странным акцентом. Он произносил почти все слова по слогам, очень эмоционально, особенно выделяя гласные звуки. Мне понравилось, как он говорит. Это было увлекательно слушать.

– Ах ты хамло! Да я тебя!..

– Что?! Высадишь?! А я не хочу высаживаться, и билет при мне! Накажешь?! Давай! Мне не привыкать! – уверенно и громко ругался мальчик.

Второй, видимо от испытанного шока, отступил на шаг назад. Постояв так секунды три с билетом в руках, он развернулся на каблуке ботинка на сто восемьдесят градусов в сторону двери в вагон, то есть он смотрел прямо на меня… Глаза его были раскрыты широко-широко, а еще мне показалось, что они стали наливаться кровью.

– Первый! – громко крикнул Второй. – Этот засранец мне нахамил! Я порву его билет и выкину сейчас же из поезда!

Да-да, и все это время именно я держал дверь открытой, то есть меня скорее всего было видно тому мальчику, ну и Второму естественно. И в отличие от новоприбывшего, я Второго побаивался, поэтому, как только он закончил орать, бросил дверь и сделал несколько шагов назад. Первый уже шел мне на встречу.

– Не имеем права! Он может пересаживаться из одного поезда в другой, если билет при нем! Второй, не вздумай! – кричал в ответ Второму, почти бегущий проводник.

Я понял, что сейчас будет, что-то интересное и побежал обратно к двери в тамбур.

– Он тут одну минуту, но успел уже вывести меня из себя! Я не буду терпеть его в этом поезде, он меня в своем достал! – раздавался жутко недовольный голос Второго проводника.

«В своем?» – пронеслось у меня в голове. «Он что, был в поезде этого мальчика? Этот мальчик сошел со своего поезда и сел в наш? Как давно он сошел? И зачем снова садиться в тот поезд, где есть такие отвратительные проводники? Знал ли он, что встретит тут Второго?..» – много вопросов возникло у меня в голове от одной единственной фразы.

– Милый мой, стерпишь, если надо будет. Штампуй билет. Скоро от станции отходим. – сказал Первый.

– Твой новый номер билета: 9612-9801. Черт тебя подери! Любое место занимай кроме последнего. Там занято.

«9 + 6 + 3, 17 + 1… 18 = 18. Счастливый билет!» – я быстренько посчитал в уме цифры.

Дверь тамбура закрылась, проводники прошли в вагон мимо меня. Я долго не решался зайти. То ли от того, что я отвык от людей, то ли потому что стеснялся, а может причиной тому был резкий характер новенького. Я не мог исключать варианта, что он и говорить со мной не станет. Я просто не буду ему интересен. Однако я все-таки зашел в тамбур.

Я встал сразу за дверью. Я не знал, что сказать, с чего начать. Просто смотрел, как мальчик, не поворачиваясь в мою сторону, смотрит вдаль. Но вдруг он громко зевнул и решил потянуться. В этот момент он повернулся и заметил меня. Он молча смотрел на меня, широко раскрыв глаза и при этом довольно часто и сильно моргая, будто что-то в глаз попало. А я смотрел на него. Когда мне стало совсем неловко, я «заговорил».

– А… Э… Это… Привет! – поздоровался я, помахав правой рукой.

– Привет… Ты в дверях стоял, когда… он орал тут.

– А, да, это я был! Да!

– Ты из этого вагона? – мальчик кивнул в сторону двери в вагон.

– Да-да! – я отвечал на все вопросы, кивая головой.

– И это твое место нельзя занимать?

– Да-да-да. Хотя, если хочешь, я уступлю…

– Не надо! Остальные все свободны?

– Да! Уже довольно давно.

– Понятно. Отлично. Не люблю людей! Ты тихий?

– Да… Да, я тихий!

– Ха-ха-ха. Ты смешной! Как тебя зовут?

– Вадим! – я уж думал, что он не спросит.

– Ва-ди-ма… Ва-дим-м-м… Вадим! – мальчик долго подстраивал свою артикуляцию под мое имя.

Конечно же я спросил в ответ о его имени, но я вам его не скажу. Хотя бы по той причине, что вы все равно не произнесете его имя правильно. Поэтому далее в тексте я буду звать его Красным.

После знакомства мы пожали друг другу руки. Мне уже не было так дискомфортно, как когда я только зашел в тамбур. Я смело присел рядом с Красным на корточки. Он достал из кармана джинсовой куртки пачку сигарет и пластмассовую зажигалку.

– Ты куришь?! – удивился я.

– Да! Курю. И много! – он говорил это, не выпуская изо рта еще не зажженную сигарету. – Ты против?

– Второй может разозлиться…

– Второй?

– Тот проводник, который кричал на тебя.

– Ты его так зовешь… – задумчиво произнес Красный, выдувая дым.

– А ты бы как его назвал?

– Козел! Ха-ха-ха.

Он какое-то время смеялся, мотая головой, потом просто улыбался. У него была настолько приятная улыбка, что мне показалось, будто улыбается кто-то очень родной. Я сразу почувствовал себя в безопасности. Далее я уже мог нормально думать и говорить. Этот человек не вызывал у меня никаких опасений. Совсем никаких.

– В этом поезде уже не действуют правила? – спросил Красный.

– Да. Давно.

– Ну тогда пошел на хрен этот твой Второй! Я не могу не курить!

Я не ожидал, что он продолжит тему про курение, но судя по всему, ему без сигарет было не обойтись. Да и по голосу можно было понять, что курит он давно. Я кивнул, показывая свое понимание его положения.

Докурив сигарету, он встал и стал подтягивать сползшие штаны. Он и в правду был ниже меня, совсем немного полноватый. Волосы были черные. Азиат. Голова была большая с четко выраженными, не смотря на небольшую припухлость, скулами. Рот, уши и нос были маленькими и аккуратными. Все это гармонично смотрелось вместе. Если говорить о его одежде, то тут следует отметить, что выглядел он довольно круто: на нем были белая футболка, черные джинсы, желтые конверсы и голубая джинсовка размера оверсайз.

– Пойдем в вагон. А потом я могу показать тебе весь поезд.

Красный кивнул, и мы пошли знакомиться с поездом.

Глава 25. Пошалим!

Сказать, что я был рад вновь увидеть человека – это ничего не сказать. Весь вчерашний день не отходил от Красного ни на шаг, а каждый раз, когда он поворачивался ко мне спиной, я не мог сдержать радость и глупо улыбался или наоборот – … выглядел глупо, когда пытался сдержать радостную улыбку, пока он смотрел на меня. Это не суть важно. Я так устал быть один, что мог бы задушить его в объятиях. Правда, вряд ли бы он мне это позволил… Я все время задавался вопросом: «Кто же он такой и зачем ему понадобилось пересесть в мой вагон?» В целом мире никого кроме меня не осталось. Почему он появился именно тут.

Красный же за весь предыдущий день себя никак особо не проявил. Я думаю: виной этому было мое чрезмерно активное поведение. Я все время ему что-то показывал, объяснял, внушал. Он же лишь вдумчиво кивал, морща брови. Я носился с ним, как с маленьким ребенком. Вечером он мне сказал, что я вымотал его полностью, и попросил не будить утром или он меня придушит. И я был рад услышать даже это.

Надо сказать, что с появлением Красного кошмары покинули меня, я больше не следил за своим отражением. Не думал о плохом в целом.

Красный проспал завтрак и проснулся только к обеду. А я… А я тоже не завтракал. Я боялся, что пропущу момент, когда Красный проснется. Не знаю, но почему-то я считал, что должен быть рядом, когда тот проснется. Нет. Я просто боялся оставлять его одного. Вдруг он исчезнет? Что если он мне только приснился, и я вот-вот проснусь, и его уже не будет? Я ждал, пристально за ним наблюдая.

Красный, пока спал, все время кашлял. Честно говоря, курение вряд ли ему идет на пользу, но лезть к нему с нравоучениями было опасно (ему не нравилось, когда ему говорят, что можно делать, а что – нельзя). Когда он дышал, его ноздри сильно раздувались. Это казалось мне забавным.

Когда он проснулся, первое, что он у меня спросил, было: «Ты поел?!». Нет, ну серьезно! Ни доброе утро, ни как дела, ни что произошло, пока я спал. «Ты поел?..»

– Нет. Я не завтракал.

– Тогда пошли.

Мы пришли в вагон-ресторан и стали рассматривать витрину с едой. Там было много всего, но мы довольно быстро определились с выбором. Красный взял две большие тарелки лапши с мясом и сок, я взял тоже самое, но вместо сока был чай. Ничего необычного вроде, да?

– Раз, два. – красный ставил себе две огромные глубокие тарелки на поднос.

– Мне маленькую тарелку, небольшую! – я испугался, что Красный хочет взять для меня этот таз лапши, которым можно накормить роту.

– Это мне!

– Обе?! Ты это все съешь?! – искренне удивился я.

– Конечно!

– Как в тебя помещается?!

– Сейчас увидишь, ха-ха-ха! – Красный посмеялся, не смотря на меня.

В него действительно быстро вместилось содержимое обеих тарелок и даже быстрее, чем содержимое моей маленькой тарелки поместилось в меня. Красный ел, обняв рукой тарелку так, словно кто-то может у него эту еду забрать, ну или ему это помогало быстрее поглощать пищу. Как бы там ни было, пока я доедал, Красный, уже сытый, начал продумывать дальнейшие планы на день.

– Я думаю, что мы можем поиграть. – начал рассуждать Красный.

– Во что? – спросил я, прихлебывая чай.

– Не знаю пока.

– В карты любишь играть? – поинтересовался я.

– Покер?

– Дурак.

– Ты дурак! – Вспыхнул Красный.

– Игра такая есть! Называется «Дурак»! – я чуть не подавился.

– Не умею.

– Я научить могу.

– Не хочу.

– Морской бой? – продолжал я.

– Скучно. – произнес Красный, подняв брови. – Придумал! Пойдем в вагон! – Красный вскочил с места и пошел, не дожидаясь пока я встану.

В вагоне мы уселись на мое сидение друг на против друга. Красный какое-то время пристально смотрел на меня, а потом выдал: «Кто ты по гороскопу?»

– Я?.. Рыбы…

– Восточный?

– Тигр.

– Значит, на два года младше меня… У меня в рюкзаке лежат ракетки для бадминтона. Я сейчас их принесу. – Красный говорил, хихикая.

Удивительно, но ракетки никак не выделялись. Глядя на рюкзак, с роду бы не подумал, что там могло поместиться что-то подобное. Он выглядел пустым. Красный принес ракетки и воланчик, сел напротив меня.

– Ты предлагаешь поиграть в бадминтон? – спросил я.

– Да!

– В вагоне? – неуверенно спросил я.

– Да! Тут больше никого нет. Мы никому не помешаем.

– Ладно… Хорошо, ха-ха-ха. Главное – лампу не задеть! – мне было все равно во что играть, главное, что сейчас я чувствовал себя более-менее расслабленно.

Мы играли какое-то время спокойно, но постепенно стали увлекаться процессом. Если по началу, когда воланчик улетал куда-то в сторону, мы не особо старались его отбить, то потом не отбить его – казалось делом крайне “стремным”, позорным. Я не хотел проигрывать… Красный тоже. Мы разошлись ни на шутку. Я стал ударяться об углы сидений, когда стремился отбить воланчик, Красный же умудрялся справляться с минимальным количеством телодвижений. И тем не менее, так как я двигался все быстрее, то и ему отбивать удары стало даваться труднее. Когда он отбивал, то отбивал со всей силой. Или со всей злостью – понять было сложно, потому что мозг не успевал все анализировать.

Мы не заметили, как проводники вышли из своего логова. Я отбил свой последний воланчик, он полетел в угол вагона, поэтому Красному пришлось шагнуть далеко вбок, почти подпрыгнуть. И ударил он так сильно, что звук от удара, словно эхо, распространился по вагону. Волан пролетел мимо меня, я даже не стал пытаться его отбивать, скорее пытался от него увернуться. Да нет, я прямо-таки нагнулся, чтобы он меня не задел. Именно поэтому он попал прямо в грудь Второго проводника. О том, что он стоял прямо позади меня, я понял по глухому стуку. Я посмотрел на Красного, не оборачиваясь назад. Красный стоял, еле сдерживая смех. И он не надо мной смеялся.

– Вы что тут устроили?! – спросил Второй.

– Чего ты ругаешься?! Тебе больно что ли?! А?! – Красный в весьма наглой манере ответил проводнику.

– Уберите это сейчас же!

– Мы тебе мешаем что ли?! – Красный уже начал злиться и перешел на повышенный тон.

– Ах, ты маленькая тварь! Твои ракетки? – спросил он у Красного.

– Мои! – нагло ответил Красный.

Второй вырвал из моих рук ракетку, и уже через мгновение она была сломана пополам. Второй швырнул ее, сломанную, прямо в Красного. Тот, конечно, успел увернуться, но она с таким треском ударилась о стену, что в ушах заложило. Еще три секунды ушло на обдумывание Красным ответной реакции на поступок Второго. И видимо, трех секунд было мало. Он не придумал ничего более умного, чем швырнуть оставшуюся в его руке вторую ракетку в ответ. «Вадим, go!» – успел крикнуть мне Красный. Ну я так и исчез между соседних сидений.

Второй отбил ракетку рукой. На этот раз ему наверняка было больно. Я понимал, что сейчас он будет нас убивать. Как именно, страшно было даже представить. Я, пока Второй краснел от злости и готовился к атаке, бросился к Красному.

– Лучше бегите, ребята. – взволнованно посоветовал Первый проводник, который все это время молча стоял в проходе, подпирая плечом стену.

– Красный, бегом… – я стал дергать его за рукав.

– Подожди… Видишь? Он думает… – начал Красный.

– … Что?! – я не понял, к чему он это начал.

– Главное не делать резких движений, тогда эта змея на нас не бросится.

– Ты… Ты зачем это делаешь?! Он и так злой! – Я тянул его за рукав в сторону следующего вагона, но он стоял как вкопанный, с наглым и одновременно заинтересованным видом глядел прямо на Второго.

Красный не долго выпендривался. Уже через секунду Второй огромными шагами устремился к нам – и мы рванули.

– А! Вот теперь побежали! – сказал он мне, толкая в тамбур.

И пока мы бежали, сломя голову, приходилось решать вопрос о том, где именно мы будем прятаться, так как бежать мы могли только до головного вагона. Мы решили спрятаться там, откуда недавно пришли – в вагоне-ресторане. Там под стойкой были полки для крупной посуды, мы должны были там поместиться. Так и вышло.

Мы сидели там часа два. За это время мы успели поиграть и в морской бой, и в крестики-нолики, и во все, что можно играть на бумаге (Мой блокнот был у меня с собой). Точно так же мы успели друг друга немного проанкетировать, позадавать интересующие нас вопросы. Так я узнал, что совсем скоро у Красного день рождения, хотя он и пытался меня запутать. Видите ли, у него каждый год день рождения в разный день. На самом деле, абсолютно каждый год у него день рождения двадцать первого декабря.

Все закончилось хорошо. Мы, наконец, осмелились вернуться в вагон. Ни Первый, ни Второй проводники ничего нам не сказали. Второй лишь бросил на нас пару презрительных взглядов, на этом наше наказание закончилось.

Глава 26. Огненная машина

Остаток дня я и Красный были ниже травы, тише воды. Изредка переговаривались о ерунде всякой: о семье, об учебе, даже о росте и цвете глаз. Я чувствовал, что сегодня мой день закончится раньше, чем обычно. Наши дневные бега, стресс, страх быть уничтоженным Вторым проводником сделали свое дело – я отрубился около восьми часов.

Я очень устал, поэтому спал крепко. Мне приснился очередной сон. Поезд несся через поле, как вдруг показался небольшой городок. Только дома в этом городе все были многоэтажные. Огромные – не меньше пятнадцати этажей. И вот они, немного вдалеке, массивные темные бетонные глыбы стоят и гнетут своим видом. Но ни размер, ни серость этих зданий больше всего давили на душу; самое жуткое можно было увидеть, после того, как поезд огибал по кругу город, и на эти же самые дома можно было посмотреть с другой стороны. А с другой стороны, во всю высоту зданий, висели битые зеркала! Здоровенные зеркала, разбитые на множество других. Что в них могло отражаться? Ничего. Вокруг все равно ничего не было… Только я в поезде.

Я проснулся. Часы показывали час. Дня или ночи – я не знал… Красный не спал, сидел спиной ко мне. Можно было бы спросить у него, но мне было абсолютно это не важно. Я держал в голове мысль о том, что у Красного уже совсем скоро день рождения, я хотел придумать, что ему подарить. Ни малейшего понятия в голове не было, что ему может понравится. Вдруг Красный достал сигарету и стал ее поджигать. Пластиковая зажигалка не срабатывала, и колесико у нее издавало жутко неприятный звук, словно кто-то использует стеклорез. «Может купить ему нормальную зажигалку?!» – придумал я.

Я сидел, засунув колени под свою ветровку, зевал что есть мочи. Проснуться-то я проснулся, вот только ощущения того, что я отдохнул совсем не было. Через пол часа мы приехали к станции. Я стал всматриваться в темноту за окном, по началу все было темным, со временем, однако, стали проглядываться очертания зданий. Мне тут же захотелось выйти! Мы давно не останавливались в жилых пунктах.

– Красный! Эй! – позвал я его шепотом.

– Ты не спишь?

– Нет.

– Давай выйдем? Там вроде городок какой-то. – я говорил, по-прежнему вглядываясь в темноту.

– Да, давай. Надо этим сказать, а то они без нас уедут. – сказал Красный, махнув головой в сторону купе проводников.

Мы постучались к проводникам. Открыл Первый. Мы сообщили ему, что хотим подышать свежим воздухом, он совсем не был против, сразу открыл нам дверь и опустил ступеньки.

– Остановка пол часа! Далеко не уходите. Поезд вас ждать не будет.

– Ой да ладно вам. Тут никого кроме нас нет. – сказал я.

Первый ничего мне не стал отвечать, развернулся и ушел обратно в поезд.

Итак, у нас было всего полчаса, и хотя это больше, чем обычно стоял поезд, тем не менее за полчаса много не обойти. Мы почти бегом направились в город. Я шел впереди. Красный был необычно пассивным тогда. Уже через четыре минуты мы шли по какому-то мрачному пошарпанному переулку под балконами многоквартирного дома. Город был сырой, под ногами скрипела сырая земля на побитом асфальте. Слева от нас, вдоль всей стены дома висели старые, разорванные афиши и объявления, слева тянулись, тоже не новые, судя по рассохшимся шпалам, трамвайные пути.

– Интересно: трамвай ходит? – спросил Красный.

– Не думаю, что так поздно ходят трамваи. – тихо ответил я.

– Было бы неплохо прокатиться одну остановку туда и обратно. Мы так больше увидим и ходить не придется.

– Не любишь ходить? – полюбопытствовал я.

– Нет. Это русские любят ходить.

– Хм, русские любят дорогу не меньше, чем ходить… Мне так кажется.

– Тогда хорошо.

– Свет в окнах нигде не горит. – заметил я.

– Все спят?

– Ну совсем нигде не горят. Такого не бывает. Я думаю, что в этих домах уже никого нет.

– Они есть. Просто живут так, что их не видно. Да и нужны они тебе? – спокойно ответил Красный.

После этих слов мне стало как-то не по себе. Я всматривался в каждое окно и совсем ничего не было видно, там из дома на нас смотрела темнота еще большая, чем та, что окружала поезд. Со временем мне стало казаться, что дома эти, желают меня проглотить. Нет, я серьезно! Будто они наклоняются ко мне, и вот-вот прямо над моей головой откроется одно такое темное окно и затянет меня внутрь.

– Как думаешь, кто строил эти дома? – спросил Красный.

– А что?

– Ну они как бы смотрят на тебя прямо сверху. Это ж какие арматуры крепкие нужны.

– А, то есть это не очередные мои глюки?! Мне это не снится?! – уточнил я у Красного.

– Ну не знаю, что тебе там обычно снится, но реально кривые!..

– Красный, скажи, какое сейчас время суток?

– Ночь…

– Второй час?

– Да. Вадим, что с тобой? – спросил Красный.

– Я запутался. Какое-то все нереальное. Я уже давно не удивляюсь тому, что могу проснуться несколько раз подряд, а потом пол дня гадать, что из всех этих фаз дня было сном, а что реальностью. Понимаешь?

– Ммм, это, наверное, из-за сбившегося графика. Нужно ложиться и просыпаться в одно и то же время. А ты то подолгу не спишь, то можешь больше дня проспать. Чему удивляться, что за это время ты можешь побывать там, где нет возможности побывать пока ты не спишь…

– Наверное, ты прав.

¬– Да, я прав, ха-ха-ха. Уже скоро просыпаться надо, а ты все тут! – подшутил он.

– А где я должен быть?

Красный показал пальцем на приближающийся издалека трамвай. И это был единственный источник света по всей округе.

– Что, сядем, что ли? – спросил я.

– Ну я думаю, что мы можем проехать на нем остановку назад. Там точно никуда не опоздаем.

– У меня денег нет. – сообщил я.

– Я заплачу.

Трамвай остановился прямо перед нами. Мы зашли внутрь, сели на одно из передних сидений. Свет внутри был совсем тусклым и исходил из какой-то странной лампы, прикрепленной к необычно низкому потолку. Даже Красный с его ростом мог до нее дотянуться ладонью. Так он и сделал, после того, как оплатил на терминале проезд.

– Она же грязная. Чего ты ее трогаешь? – спросил я.

– Руки дотягиваются, вот и трогаю, хе-хе.

– Интересно, что за лампа тут? Свет странный. Будто свет этот не электрический, тепло излучает. Чувствую, как оно через меня проходит, пронизывает. Сейчас меня тут расквасит, я и засну.

Красный ничего мне не отвечая, стал откручивать от крышки лампы разболтавшийся болт, чтобы снять ее. Я совсем не был удивлен этому и не стал ему мешать, учитывая то, что мне и самому было интересно.

Красный снял крышку и дал мне. Какое-то время мы ничего не могли рассмотреть, потому что свет ударил нам, смотрящим, в глаза. Мы щурились как котята, которые только-только прозрели. Свет на самом деле оказался очень ярким, это крышка лампы была грязной и залапанной.

– Красный, ты видишь, что там?

Красный вместо того, чтобы мне ответить сразу, достал из кармана сигарету и поднес к источнику света на потолке. Сигарета зажглась. Я сидел в шоке, обнявшись с грязной крышкой.

– … Fire. – довольный ответил Красный после того, как вдохнул в себя приличное количество дыма.

– Почему трамвай не горит?

– А это хороший огонь. Любопытно, можно ли его забрать с собой? – рассуждал Красный, не обращая на меня внимания.

Он осторожно потрогал белый огонь руками и не обжегся. Я тоже захотел, потому тут же встал и резко протянул руку.

– Осторожно! – крикнул Красный. – Ты его потушишь!

Я, испугавшись, отдернул руку. Мне по-прежнему хотелось потрогать огонь, но я боялся, что Красный разозлится, если я снова попытаюсь. Я просто стоял рядом и смотрел, как он водит рукой по пламени.

– Не думаю, что получится его забрать. – наконец, сказал я.

– Однажды мне подарили такой огонь на день рождения. Его можно забрать, но я не знаю как.

– А что с ним стало потом?

– Он быстро потух. Я не знал, как с ним быть, отчего он горит, и он потух. – грустно сказал Красный.

– Хорошо, что такой огонь не единственный, да?

– Да, ты прав… Потрогай его. Только аккуратно. – Красный, наконец, подпустил меня к источнику света.

Я очень осторожно погладил его, он горел ровно и мягко. Огонь совсем не жегся, он был теплый, как человеческая рука, но внутри все словно таяло. Я чувствовал себя замороженным блинчиком, который положили в микроволновку на тридцать секунд. Мне казалось, что огонь этот каким-то неизвестным мне образом я все-таки унес с собой.

– Удивительно, что тут есть терминал. – подметил я, подходя к выходу (Мы уже подъезжали к остановке).

– Конечно! Водителя нет, нужно где-то оплачивать. Все продуманно. – ответил Красный, протягивая мне мой билет.

– А! Нет водителя! Прекрасно. Хорошо, что нам сейчас выходить.

Я посмотрел на билет и как обычно посчитал цифры, чтобы определить счастливый он или нет: «Встреча! Значит у Красного может быть счастливый.»

– Красный, дай мне свой билет посмотреть.

Он дал мне его. Как я и предположил, он оказался счастливым.

– У тебя счастливый билет!

– Как это? Почему?

– Делишь номер билета пополам: если сумма цифр слева равна сумме цифр справа, то он счастливый. Понял?

– Ага. Можешь забрать. – Красный протянул мне свой билет.

– Нет! Ты что? Он твой!

– Красный засунул билет в нагрудный карман джинсовки. Трамвай остановился, и я проснулся.

Глава 27. За спасибо

Я проснулся, и мы… приехали на станцию. Да… Красный, как и в предыдущем сне, сидел рядом спиной ко мне.

– Красный, я долго спал? – решил я привести мысли в порядок.

– Да. Разговаривал во сне.

– Ого. А что говорил?

– Трамвай… костер какой-то. В общем, бред!

– Понял. – я окончательно понял, что все было сном.

– Мы только что на станцию приехали. Ты не хочешь гулять? – предложил Красный.

– Да, я еще не нагулялся, ха-ха-ха. – вяло и с легкой ноткой иронии я посмеялся.

– Ты чего смеешься? – недоумевал Красный.

– Да я во сне гулял и сейчас пойду гулять.

– Гулял он. А меня с собой чего не позвал?

Я еле сдерживал свой смех в сморщенной улыбке.

– Да чего ты улыбаешься? Ой, все! Я пошел! С тобой разговаривать невозможно!

Мы СНОВА спустились из поезда. Снова пошли в какой-то населенный пункт. Я все никак не мог избавиться от ощущения, что уже нагулялся и успел устать. Ноги у меня еле плелись, Красному это быстро надоело, он схватил меня за руку и поволок за собой. И так действительно было быстрее. Обычно я быстро хожу, а он еще быстрее.

Какое-то время мы шли в гору, а затем дорожка привела нас к самой вершине холма, за которым лежал небольшой населенный пункт. В отличие от того, что был в моем сне, этот был намного меньше, но зато тут были люди, можно сказать, что было шумно. Давно я такого скопления людей не видел. Позже, когда мы спустились, стало понятно, почему так шумно – там была предновогодняя ярмарка ручных работ. На ней продавались в основном сладости и елочные игрушки – все сделано на дому. Несмотря на то, что небо как обычно было ночным, там было светло, свет наполнял это место даже в самых скрытых уголках. Ведь все вокруг горело: гирлянды, шары, конфеты в обертках, мишура, блестки, снежинки, фольга – все либо излучало свет, либо отражало, и глазу очень тяжело было сосредоточится на чем-то определенном. Красота эта лежала на прилавках торговых палаток. Продавцы расхваливали собственные изделия, пока мимо палаток туда-сюда бродили люди. По началу никто не обращал на нас внимания, и мы спокойно гуляли, но потом я стал замечать, как пристально глядят нам вслед все, кто там был.

– Красный, они на нас пялятся… – забеспокоился я.

– Это просто я красивый, ха-ха-ха!

– Да я серьезно! Ты глянь! – я переходил то на шепот, то говорил вслух.

– Хочешь, мы уйдем отсюда? – предложил Красный.

– Давай. И все-таки почему они на нас так смотрят?..

– Может, потому что мы ничего не купили, ха-ха. – Красный попытался развеселить меня.

– Действительно. Ах! Точно! Красный подожди меня тут! Я быстро.

Я вспомнил, что мне нужно подарить Красному зажигалку. Я не был уверен, что на ярмарке будут продавать нечто подобное, но других мест, где бы у меня была возможность приобрести ее, попросту не было. Я оббежал всю ярмарку, там, естественно, ничего не нашел. Мне оставалось только рискнуть и пройти немного дальше в город.

Несказанно повезло – в первом же переулке была небольшая лавчонка со всякой мелкой дребеденью. «Может там есть зажигалка» – подумал я и зашел внутрь.

Внутри свет был совсем тусклый, но даже при таком свете было очень заметно, насколько все было пыльным. В этой лавке, как я понял, продавались вещи, бывшие в употреблении, но не самые дешевые. Я бы даже сказал, что дорогие. У стены торгового зала, а не за прилавком, сидел продавец. На вид ему было не больше двадцати-двадцати трех лет, кудрявый и в очках. Он рассматривал журнал, название которого я не мог прочитать издалека при таком тусклом свете, а вот ему, вроде, и ничего не мешало. Держа в одной руке этот журнал, а в другой сигарету, парень с любопытством поднял на меня глаза.

– Чего тебе? – спросил он.

– Вы курите? – растерянно спросил я.

– Как видишь. – парень показал горящую сигарету в правой руке.

– И зажигалка у вас есть?

– Есть несколько.

– А можете мне одну дать?

– Что, за бесплатно? – удивился продавец.

– У меня с собой нет денег… – я стал понимать, что в такой ситуации мне ничего не светит.

– Тогда давай меняться. Что у тебя есть. – продавец потушил сигарету, положил журнал и направился ко мне.

– Да… ничего так-то… – мямлил я.

– Выверни карманы. Давай посмотрим.

Я выпотрошил содержимое всех карманов на прилавок. Там был всякий хлам: моя ручка, мой блокнот, пара фантиков, перо от воланчика, колода карт и мой билет на поезд. И как только я вынул билет, лицо продавца изменилось – стало задумчивым. Он глубоко вздохнул, затем выдохнул. Повеяло сигаретным дымом.

– Ты с поезда? – спросил продавец.

– Да.

– Ты один?

– С другом.

– И зажигалку ты ему планируешь подарить?

– Да.

– Хм. Сейчас принесу.

Продавец отошел на минуту в соседнюю комнату. Наверное, это был склад или хранилище. Вернулся он с тремя зажигалками.

– Эту я тебе отдам за твой билет.

Продавец поставил на прилавок безумно красивую зажигалку с выгравированной на серебряной поверхности сорокой. Она мне сразу понравилась, но отдать билет значило, что на поезд я не вернусь. Я решил посмотреть другие варианты.

– Эту я отдам тебе за твои блокнот и ручку.

Продавец поставил зажигалку, на которой была выгравирована звезда. Она была не такая яркая, как первая, но тоже очень красивая. Я уж было согласился, но тут же осознал, что не могу отдать свои воспоминания. Я замотал головой.

– Тогда бери эту за спасибо.

Продавец поставил последнюю зажигалку. Это была самая простая зажигалка с фитилем из нержавеющей стали.

– Спасибо! – радостно выкрикнул я.

Я схватил ее и побежал быстро-быстро по направлению к тому месту, где мы должны были встретиться с Красным.

Красный стоял и что-то жевал. Я сунул ему в руки зажигалку сразу, как добежал до него. Он даже не успел произнести: «Где ты б…»

– С днем рождения!

– Ого…

– Нравится?

– А-а-а… Хах… Мне на прошлый день рождения… подарили точно такую же. – Красный говорил очень растерянно.

– Вот же! Дай мне ее, я верну тогда! – я начал переживать.

– Мне нравится! Как бы правильно сказать?.. Я той не пользуюсь! Буду твоей пользоваться! Спасибо! Надо ее только как-то поцарапать, чтобы я не путал.

– Точно? – уточнил я с серьезным голосом.

Я, конечно, очень расстроился: не столько из-за того, что моя зажигалка была ему не нужна, сколько из-за того с каким видом он этот подарок принял.

– Точно. Не переживай. На вот, лучше попробуй.

Красный сунул мне деревянную шпажку с наколотым на кончик кусочком мяса. Сначала было очень вкусно, но со временем я перестал понимать, что за мясо я жую и какое оно имеет вкус. Я сжег себе весь рот – настолько мясо оказалось острым.

– Что это, Красный?

– Это то, что называют вкусным!

– Зачем так остро? – я дожевывал, вдыхая воздух.

– Это не остро!

– Где ты это взял?

– Сам пожарил. Там! – Красный показал на палатку с уличной едой. – Мне разрешили. Ну вкусно же?!

– Да-да, очень. Я правда совсем не чувствую вкуса, но уверен, что это так и задумывалось.

– Конечно!

Мы еще какое-то время обсуждали жареное мясо и спорили является оно острым или нет, потом приняли решение вернуться в поезд.

Когда мы зашли Красный стал укладываться спать. Видимо он, в отличие от меня, совсем не спал. Пока он не заснул, я осмелился выпалить следующее:

– Ты знаешь, я тебе завидую. Ты по-настоящему свободен.

– Что? Как это?

– Тебе все равно, что о тебе думают другие люди. Ты не стремишься добиться чего-то. Мне иногда даже кажется, что у тебя мечты никакой нет, что ты ничего не хочешь. А иногда я и вовсе не понимаю, зачем ты продолжаешь ехать.

– Ну, у меня действительно нет мечты. И чему же ты завидуешь? Какая же тут свобода?

– Отсутствие мечты и желаний освобождает тебя от необходимости нравиться или быть нужным определенным людям. Это значит, что ты не зависишь от остальных. Ты просто идешь своей дорогой. – И куда, интересно, меня эта дорога приведет? Сам не знаю. – задумчиво рассуждал Красный. – А разве тебе не все равно? Разве ты не идешь своей дорогой? – Мне не все равно. Один очень важный человек снаружи верит в меня. Я дал слово. Дал слово, что доеду. Дал слово самому себе. У меня нет права говорить, что мне все равно. – Я до сих пор еду только потому, что не хочу возвращаться назад. Там для меня ничего нет, никто не ждет, и я никого не хочу помнить. И впереди, я не думаю, что меня что-то ждет. – продолжал Красный. – Не говори так… Может тебе просто нужно взглянуть на вещи с другой стороны? Просто ни один человек не станет счастлив пока не поймет, что человек, с которым он здоровается каждое утро не просто так стал его коллегой, соседом или братом. Ведь этим человеком мог стать кто угодно. – К чему ты это? – Это к тому, что я очень рад тебя встретить. Хорошо, что ты родился. – по мере того, как я говорил, я чувствовал, как кровь приливает к щекам. Я не знал, как признаться Красному, что он практически в буквальном смысле меня спас. Мне казалось, что он не воспримет мои слова всерьез, не поверит. Именно поэтому я наговорил ему много добрых слов вместо единственного «спасибо».

Глава 28. Важен каждый шаг

Прошло несколько дней. Мы снова прибыли куда-то, где можно было бы погулять.

– Пойдем! – скомандовал Красный.

– Как думаешь, сколько у нас времени на «погулять»?

– Час. Не дольше. Поэтому чем раньше выйдем, тем лучше. Больше увидим.

– Уже бегу!

Я соскочил со своего места и быстро-быстро засеменил за Красным, который в несколько шагов преодолел путь до самого выхода.

– Ты быстро ходишь для такого маленького человека! – подметил я.

– Ха-ха-ха. Знаешь, как меня в школе звали?! – загадочно улыбаясь, спросил Красный.

– Откуда же…

– Кролик!

– Кролик?!

– Ага! Представляешь?!

– Слишком милое прозвище для тебя!

– Ну… Я немного полный, конечно, но это не мешало мне бегать быстрее всех!

– А-а, понятно…

Мы продолжали говорить до самого выхода в большой населенный пункт. Как мы поняли, станция была на одной из окраин города. Не так, как в предыдущем. Путь отнял у нас минут пятнадцать. Если взять во внимание обратную дорогу, то на прогулку у нас было пол часа.

– Времени совсем мало. Плохо!

– Давай в этот раз не заходить в дома? Просто походим по улицам. – предложил я для экономии времени. – Больше увидим. Думаю, что тут нет людей.

– Откуда им взяться? Людям… Давай пойдем туда. – Красный показал пальцем в сторону многоэтажных домов – четыре-пять этажей, не больше.

Красный шел, не останавливаясь и не говоря ни слова минут пять, потом вдруг резко остановился. Я тоже остановился. Он всматривался куда вдаль, сильно щурившись и приподнимая подбородок. У него было плохое зрение и маленький рост. Привстать на носочки было бы для него слишком унизительно, поэтому он поступал так, как я описал.

– Красный, что тебе там привиделось?

– Там большой магазин!

– Зачем нам магазин? У нас нет денег! Да и платить некому.

– Значит, можно взять даром!

– Но…но… так нельзя…

– А кто запрещает?

– Никто… Просто так нельзя делать… Это не наши вещи.

– Не хочешь не бери! А я себе разрешаю! Есть возможность, пользуйся ей!

– Не буду… – я не знал, какие эмоции показывать.

Думаю, что со стороны я выглядел так, словно слова Красного меня обидели, но на самом деле, мне было абсолютно все равно. Если Красный считал такой поступок приемлемым, значит, для него это так и было. А я принимал все, что делал Красный. Все его поступки, слова – все пропускал через себя, расширяя свой горизонт допустимого. Тем не менее, я не могу сказать, что я бы стал делать все, что я принял в Красном. Я принял это исключительно в нем и не более того.

– Перестанешь со мной общаться, если я отломаю руку той статуе? – Красный показал пальцем на нечто серое вдалеке. Я стал внимательнее смотреть и увидел статую женщины. Самая обычная женщина, но из серого камня. Вгляделся еще внимательнее и стал замечать подобные статуи то тут, то там. Внезапно Красный стал очень серьезным. Он смотрел на меня, ожидая ответа, однако я не знал, что ему ответить. Меня пугало подобное действие.

– Зачем отламывать ей руку?!

– Проверить, будет ей больно или нет!

Меня внутри всего передернуло от сказанного.

– Это ни к чему… в этом нет смысла… это статуя. И оторви ей хоть все конечности, пытаясь заставить ее зашевелиться от боли, ничего не выйдет.

Красный развернулся и пошел в тот магазин, который разглядывал. Я пошел за ним. «Он что, уже и забыл, мы же решили не ходить в здания!» Лично мне в магазине ничего не нужно было, но скоро должен был быть Новый год. Я хотел бы что-нибудь взять в магазине в качестве подарка Красному. Но что? «Он всегда жалуется, что холодно… Шарф ему подарить?» – подумал я, да так и решил.

У меня с собой не было денег. Ничего кроме разряженного телефона, но мне нечего было больше предложить этому пустому городу. «А как ты свяжешься с родителями?» – произнес я сам себе. «Я потом что-нибудь придумаю» – ответил сам себе.

Мы разминулись с Красным на первом этаже. Он пошел в спортивный магазин, а мне нужно было найти магазин одежды. В одном из отделов я отыскал то, что мне было нужно. Я взял широкий, словно плед, с мелкой вязью шарф черного цвета. Из цветного у этого шарфа были лишь две оранжевого цвета полоски по краям. «То, что надо!» – рассудил я, схватив и запихнув шарф себе под куртку. Я оставил телефон на кассе. Я понимал, что напрасно так поступаю, но ничего не мог с собой поделать. Опомнившись, я испугался, что потерял Красного из вида, но куда больше я испугался, что он меня не искал. Я почти выбежал из магазина.

– Красный! – я звал его, внимательно разглядывая все вокруг на улице. – Красный!

Я услышал громкий удар металла о что-то твердое. Потом еще удар и еще. Там откуда раздавался звук, стоял Красный и долбил битой по статуе. Я бросился к нему, мне захотелось его остановить, и мне теперь действительно стало жутко обидно, так обидно, словно бы он меня предал.

– Красный, что ты делаешь?! Зачем?! Хватит!

Он меня не слушал или не слышал. Он так увлеченно пытался отбить конечности несчастной статуи, что вряд ли хотел меня слушать. Если бы я подошел к нему, меня бы задело битой. Я не хотел попадать под горячую руку. Он искренне был зол. Я не мог понять лишь почему. Он обычно всегда напрямую говорил: что не так.

Мне ничего не оставалось, кроме как наблюдать и дожидаться, пока он не успокоится. Внезапно мне показалось, что из серых цементных глаз потекли слезы. У меня в груди такой ком встал, что дышать стало невозможно, и я заплакал. Рука разлетелась вдребезги. Красный прекратил.

– Ты чего ревешь? – тяжело дыша, спросил Красный.

– Она тоже плачет… – я с трудом выдавил из себя то, что думал на самом деле, вместо того, чтобы соврать.

– Это же просто статуя! Ты сам сказал!

– У нее лицо человеческое.

– И что?

– У тебя тоже. И тебе однажды могут сделать больно, когда у тебя не будет сил ответить.

Красный понимающе кивнул головой и бросил биту. Понимающе, не в смысле, что ему стало жалко статую, ему стало понятно, что это расстроило меня. Внезапно он достал из куртки что-то мягкое.

– Смотри какой мягкий!

– Кролик? – успокоившись, спросил я.

– Ага… Мне понравился, и я взял кролика с собой. Как назвать?

– Галя.

– Почему Галя?

– А почему бы и да! В голову пришло.

Красный посмотрел недоумевающе на игрушку, но не стал спорить.

– Вадим. Пойдем обратно. (Времени оставалось мало, и мы решили возвращаться.)

– Пойдем.

Мы побрели в том направлении откуда пришли. Красный то и дело цеплял меня за плечо, чтобы я не отходил от него (Я на этот раз шел быстрее него). Справа от лестницы, которая вела к станции был холм. Я предложил быстро сбегать, оттуда нас было видно из поезда. Проводники бы нас окликнули, если бы мы опаздывали.

– Что ты там надеешься увидеть? – спросил Красный.

– Мне кажется, что там что-то интересное.

– Ладно. Давай пойдем смотреть…

Мы быстро добежали и взобрались на холм, там была смотровая. А почти у самого края смотровой площадки лежали огромные булыжники разного цвета… Они были покрашены краской: красной, синей, зеленой… Краска старая и давно облупилась. Недалеко от этих валунов были другие – они лежали по кругу. Некоторые из них были настолько старые, что рассыпа́лись.

Красный стал прыгать по кругу с камня на камень. Я смотрел на него. Вдруг он остановился.

– Это часы. Камни деления – их двенадцать. Мой час первый, твой – третий. Этих камней нет и еще пары… Обезьяна и… Дракон…

– Обезьяна и дракон?

– Один час, три часа, пять часов и девять часов – на эти места нужны камни. Чтобы порядок был. Прыгать неудобно. Понимаешь?

– Ааа, ты про этих обезьян… Давай попробуем вон те камни перетащить? – я кивнул головой к краю смотровой площадки.

– Они тяжелые. Я не буду. Хочешь, сам давай делай, ха-ха-ха. – Красный засмеялся так, словно недавно он и не злился.

Я не стал возмущаться, вообще никак не отреагировал. Когда подошел к одному из камней вплотную, сразу хвататься не стал, пытался прикинуть силы. Думать было нечего – камни огромные – было бы чудом, если мне удастся поднять нечто подобное. Нужно было просто попробовать дать Красному возможность посмеяться над собой и бросить это дело.

Собрав все свои силы и дух в маленькую горстку, я взялся за камень, чтобы поднять его. Неожиданно он оказался абсолютно невесомым, поэтому я чуть не врезал себе им прямо по носу. Сильно же я удивился, но еще сильнее удивился Красный.

– А?! Ты что? Ты зачем скрывал, что ты такой мощный, ха-ха-ха?! – очень громко и удивленно спросил Красный.

– Да он не весит ничего… Странно. Кажется, он из фольги смят или другого легкого гибкого материала… – отвечал я, не отводя глаз от огромного непонятного предмета в моих руках.

– Положи его сюда! Я посмотрю. – Красный показал на место на часах, где должен был быть один из камней.

Я положил его туда, куда показал Красный. Он пару раз пихнул его ногой прежде чем утвердительно кивнуть и подтвердить мою точку зрения о том, что это смятая и крашенная фольга.

– Тащи сюда еще один, вон тот, желтый на три часа. Красный я на час положу. – скомандовал он.

Когда мы вернули все камни на свои места, Красный хотел рискнуть и встать на один из поставленных камней, но я дернул его за рукав, чтобы остановить.

– Они сомнутся под нашим весом. Мне кажется, не стоит. – предположил я.

Красный согласился. Мы еще совсем недолго постояли там довольные, словно дети, убравшиеся в квартире и ждущие похвалы от родителей, которые вот-вот вернутся домой, и вскоре пошли к поезду.

Глава 29. В душе

Я и Красный зашли в вагон. Второй молча запустил нас, оглянувшись по сторонам. Когда мы уже были внутри, Красный решил двинуться в вагон-ресторан, чтобы поесть. Я остался в вагоне, мне хотелось записать все увиденное в городе. Он для меня был не менее интересным, чем предыдущие.

Все подробно описав, снова отвлекся на станцию. Мое внимание привлек фонарь над входом в пассажирский павильон. Кто его включил и для кого? Для меня? Так правильно думать, если я тут нахожусь?

Фонарь горел на фоне покрытого тенью вечернего неба здании, за зданием само небо уже было темно-синего цвета, лишь по линии горизонта можно было понять, что это еще не ночь, и что где-то там сейчас солнце. К фонарю слетались насекомые. Я думаю, что если бы я прислушался, то смог бы услышать, как они бьются о стекло фонаря. Мне захотелось выйти и проверить.

Пока Первый и Второй сидели у себя в купе, я быстро прошмыгнул на станцию и вплотную подошел ко входу в павильон. Я не услышал, как мошки бились о поверхность фонаря, но слышал, как быстро машет мотылек своими крылышками перед тем как удариться об это самое стекло.

Я настолько увлеченно за этим наблюдал, что не заметил, как ко мне подошел Красный с набитым ртом.

– Что там?

– Тьфу! Напугал! – вскрикнул я.

– Чего ты… Я же вроде тихо спросил. Почему так испугался?

– Я был сам в себе, и там больше никого не было, поэтому я не ожидал тебя услышать. – постарался объяснить как можно более понятно.

– Ха, ясно! – усмехнулся Красный. – Там слева, ближе к выходу из вагона-ресторана стоит еще одна статуя. Она интересная. Пойди лучше на нее посмотри.

Я сделал несколько шагов назад спиной, повернув голову влево и внимательно вглядываясь туда, где должна была стоять статуя. Там действительно стояла женская статуя: в левой руке она держала какой-то предмет, а правая рука у нее была отбита. Чтобы рассмотреть подробнее, нужно было подойти ближе. Так мы и сделали.

На небольшом постаменте стояла женщина с закрытыми глазами. В левой руке у нее были весы: на одной чаше – тяжелый камень, а на второй была пустота, однако чаши эти были уравновешены.

– Ты прав. Интересно. Как думаешь, почему чаша с камнем не перевешивает? – спросил я у Красного.

– Не знаю. А ты как думаешь, если я брошу туда этот камушек, пустая чаша перевесит? – Красный подобрал с асфальта совсем небольшой камушек и бросил его в чашу, не дожидаясь моего ответа. Чаша стала медленно опускаться, а огромный камень поднялся вверх.

– Наверное чаши сделаны из разных материалов… – прокомментировал я, будучи сильно удивленным.

– Совсем разные?

– Ну… что-то вроде тех камней, что мы сегодня таскали. Мы же не думали, что они совсем легкие, а оказалось, они из фольги. Возможно, тут пустая чаша из бронзы, а та, что с камнем, еще из чего.

– А может та чаша, в которой ничего нет, просто не была пустой, а это мы с тобой просто не можем никак увидеть того, что в ней находится? – серьезно спросил Красный.

– Ты думаешь это возможно? – спросил я, желая услышать пояснение.

– Есть вещи очень тяжелые, но не видимые глазу. Например: вина, обида, ненависть.

– Совесть, терпение, дружба и любовь. – продолжил я.

– Да или так, ха-ха. Оптимистичнее!

Красный кивал, смотря на статую. Он улыбался, но почему-то мне казалось, что ему грустно. Вдруг я проснулся со своим блокнотом в руках и осознал, что это был очередной сон. Я должен был это понять по вечернему небу. Почему я сразу не догадался? С какого момента это было сном? Чтобы понять, сколько времени я провел не в реальности, мне нужно было поговорить с Красным. Он все не возвращался из вагона-ресторана. А я боялся вновь заснуть, не поговорив с ним. Я боялся, очень сильно боялся потеряться в самом себе.

Красный пришел и сразу лег спать. От него разило сигаретным дымом. А я решил, что пока у него не узнаю, что мне нужно, никто из нас спать не ляжет.

– Красный!

– Что?! – недовольно буркнул он.

– Чего ты злишься? Я просто кое-что спросить хотел.

– Хорошо. Быстрее.

– А мы давно на станции были? Из поезда выходили? Что там было?

Красный встал и посмотрел на меня разъяренно.

– Что?! Что за вопрос?! Можешь не трогать меня без причины! Если ты выспался, то я нет!

– Извини. – мне стало очень обидно, ведь я ничего плохого не сделал.

Настроение у Красного могло поменяться тридцать раз на дню. В последнее время он все чаще на мне срывался по поводу и без повода. Я улегся, но заснуть, естественно, не мог. Во-первых, я уже успел поспать, а во-вторых, меня съедала… нет, не обида, скорее беспомощность.

Я совсем ничего и никогда не мог ответить Красному, и не потому, что не умел отвечать грубостью на грубость, а потому, что совсем не мог или не хотел разозлиться в ответ. Мне больно, но вместе с этой болью смешивалось полное принятие такого характера. Поведение столь резкое, зависимое от любого происходящего события, невозможно не брать в расчет. Эту личность, не идущую на компромиссы, не принимающую чужие правила, не слышащую других до тех пор, пока не будет к этому готова, я до этого мог встретить только в зеркале. Вот только говорить она не могла, а Красный говорит словами, какие проникают в самую душу, там они рано или поздно будут колоть и резать не обязательно своей грубостью, даже наоборот – слова добрые и ласковые всплывают в голове после выпаленной им грубости, которую я скорее всего проигнорировал. Также хочу отметить, что даже самые грубые слова Красного, не скрывают в себе ничего. Он говорит, что думает и чувствует. В этом человеке не было ни капли лжи. Я не мог не брать этого во внимание. И я ничего не мог этому противопоставить. Я был полностью обезоружен своими же жизненными установками. Честность в человеке всегда была для меня главенствующим качеством личности.

Я промаялся часа полтора. За окном снова пошел снег. С чего я взял, что этот год будет новый? Почему это не продолжение старого? Я достал шарф из-под сидения (Я положил его туда, когда зашел в вагон). «Значит, мы были в городе» – подумал я.

Глава 30. 出来看星星 不看星星出来也行

Мы уже несколько часов мчались к следующей станции. Странно, возможно мне показалось, но сегодня снаружи было гораздо теплее чем обычно. И снег не шел. Казалось, вот-вот небо прояснится, и покажутся звезды.

Я смотрел то в окно, то на Красного, который сидел напротив меня и точно так же, как и я, уставший смотрел наружу поезда. Я задавался вопросами: «Что он там видит? То же, что и я? Зачем смотрит?»

– Красный. Ты не думаешь, что сегодня было теплее чем обычно?

– Да, немного. Ты прав. – ответил он, не отводя сонных глаз от окна.

Мы быстро уснули. Проснулись от резкого торможения поезда. Нас неплохо тряхнуло, поэтому первое, что я услышал было: «Твою мать!» Это Красный свалился со своего места. Он обычно спал на левом боку на самом краю сидения. Я быстро сел, чтобы разглядеть, все ли в порядке.

– Ты как?

– Нормально! – Красный встал, цокнув пару раз, и стал отряхивать штаны. – Кто так управляет поездом?!

– Мы остановились, но на табличке не горит огонек напротив той станции, к которой мы должны были приехать следующей. – сказал я, пытаясь прояснить ситуацию.

– Может, пропускаем какой-то другой поезд? – Предположил Красный, продолжая снимать со штанов налипший с пола мусор.

– Я! На этой дороге! Еще ни разу! Не видел никакой другой поезд!

– Да я тоже. Странно.

Из своего купе вышли проводники. Оба. Они о чем-то суетно перешептывались до тех пор, пока не заметили, что мы смотрим прямо на них.

– Чего не спите?! – Спросил Второй.

– Как можно спать, когда ты падаешь! – выдал Красный.

– Упал?! Ну и поделом тебе! – продолжил Второй.

– Почему мы остановились? – спросил я у Первого, пока Второй увлеченно ругался с Красным.

– Могу лишь предположить, что на путях наметилось нечто. – вдумчиво ответил Первый, сверкая в темноте линзами очков.

– И что же?

– Птица! – вдруг крикнул Красный, показывая рукой в окно.

За окном было светло-светло как будто совсем невысоко светила огромная луна, но луны там никакой не было, не было даже фонаря. Посреди большого пшеничного поля важно расхаживал журавль.

– Чего ты так орешь?! Что ты такой шумный?! – продолжал ругаться Второй.

– Очень странно! Эти птицы должны спать ночью. Их вообще здесь не должно быть. Тут всегда ночь! – Красный говорил, не обращая ни на кого внимания.

– Он показывает свое присутствие не просто так. Первый, я схожу в головной вагон. Посмотрю, что впереди. – сказал Второй прежде чем уйти.

– О! А можно выйти? – начал приставать Красный к Первому.

– Это еще зачем? Это тебе не станция! Мало ли что там в этом поле! Это неположенное для гуляний место.

– Ну пожалуйста! Я не буду вам надоедать до следующей станции. Буду молчать! – продолжал Красный.

– Я не думаю, что это надолго. Поезд может тронуться в любой момент. Нет, нельзя!

– Мы не будем далеко отходить! Даже до птицы не дойдем! Вот тут вот будем! – не отставал Красный.

– Нет! – твердо ответил Первый. Не смотря на все его возмущения, мне все больше стало казаться, что Второй был каким-то добреньким в последнее время. Неужели от безысходности. Отсутствие правил поведения настолько связывало его?

– Я курить хочу! – наконец, выдал Красный.

– Ох… Откуда вы такие только беретесь? Слишком наглый… – недовольно и озадаченно произнес Первый проводник.

Красный смотрел на него вопрошающе. Он знал, что додавил его и что сейчас нас выпустят наружу.

– У вас пять минут.

Первый двинулся в сторону дверного проема, чтобы открыть нам дверь и спустить ступени.

– Пойдем! – скомандовал мне Красный.

– Зачем мне с тобой идти? – спросил я, зевая.

– Не хочешь посмотреть на журавля? – удивился Красный.

– Мне кажется, что он улетит, когда нас увидит. – всерьез предположил я.

– Он нам специально себя показывает! Пойдем. Там что-то должно быть. Ну не хочешь на журавля смотреть, пойдем посмотрим на звезды!

– Какие звезды? Ни луны, ни солнца не видать уже сколько?

– Даже если не видно звезд, все равно пойдем!

– Ну уговорил! – я встал с сидения, и мы быстро пошли на выход.

Красный был прав. Птица не обращала на нас никакого внимания: журавль ходил взад и вперед, влево и вправо, изредка потряхивая головой от холода. Не стоит забывать, что на улице, не смотря на небольшое потепление, было холодно. Этот журавль напоминал мне маятник часов. Мне даже показалось, что я слышу тихое тиканье с каждым шагом птицы: «Тик-тик-тик». Конечно же, птица ступала бесшумно. Мы какое-то время наблюдали совсем не двигаясь, дабы не спугнуть ее. И тут я вспомнил, как повстречал аиста давным-давно, еще в самом начале пути. «Как похожи между собой эти птицы», – подумал я.

– Там что-то есть… – сказал Красный и двинулся вперед.

– Куда ты пошел?! – я крикнул шепотом ему вслед. – Стой! Он улетит!

Красный не обращал на меня внимания. Удивительно, но всегда громкий и заметный Красный, двигался так же тихо и степенно как эта птица. Наверное, поэтому журавль продолжал разгуливать туда-сюда, игнорируя наше присутствие. Я же не был уверен в своей грациозности и легкой походке, поэтому остался на своем месте.

По мере того, как Красный приближался к птице, мое дыхание замедлялось, по-моему, я не моргал, увлеченно наблюдая за происходящим.

Наконец, Красный почти вплотную подошел, как вдруг журавль вскинул клюв к небу и издал громкий крик, после чего исчез. В буквальном смысле испарился!

Красный закрыл уши ладонями. Эхо от голоса журавля еще долго гуляло по полю, поэтому невольно захотелось оглядеться. Для эхо нужны были особые акустические условия, которых в открытом поле быть не могло. Когда я вновь повернулся лицом туда, где еще недавно бродил журавль, там стоял Красный, задрав голову к небу и протягивая руку вверх. «Что он пытается там нащупать?» – спросил я сам у себя. Красный так и стоял еще примерно секунд тридцать, потом начал подпрыгивать.

– Что ты делаешь?! – вдруг крикнул Первый из поезда. – Не трогай это! Она острая!

– Я нащупал! Почти достал! – кричал Красный.

– Что ты нащупал?! – крикнул и я.

– Сейчас! Я тебе достану! – Красный кричал, тяжело дыша.

– Что он пытается достать? – спросил я у Первого.

– Думается мне, что звезду. Журавль – это проводник. Они показывают заблудшим людским душам, куда нужно направиться. Этот журавль показал вверх. Поэтому он и подумал, что то, что он ищет, находится в небе.

– Ха-ха-ха, он пытается достать рукой звезду?! – Первый рассмешил меня.

– Да. Тут слишком светло. Должно быть, она невысоко. Стул ему наш что ли принести? – рассуждал Первый.

Я удивленно слушал его. В эту самую секунду я осознал, что сплю, что это мой очередной сон, но он был такой приятный, что мне не хотелось, чтобы он заканчивался. Я смотрел на Первого, он наблюдал за Красным с какой-то доброй теплой улыбкой. Мне захотелось сказать: «Принесите этот стул!» Но он сам встал и пошел за нужным предметом. По пути, устало или даже как-то обреченно посмеиваясь.

Наше некогда переносное орудие пыток еле пролезло в проход. Первый пронес его через поле и поставил рядом с Красным. Я все это время был рядом с Первым. Я был наблюдателем, как и всегда. Это же сон?

Красный явно не ожидал, что Первый станет помогать ему в его необычном деле. Он даже поначалу немного смутился, не знал, что сказать и как отреагировать. В конце концов он выдавил из себя: «Спасибо». Первый отступил на пару шагов назад. Когда Красный залез на стул, то он стал одного роста с Первым. Какие же они все-таки огромные, эти проводники!

Красный встал на носочки и протянул руку вверх, она увязла в чем-то темном. Красный еще какое-то время пытался что-то там нащупать, и в итоге он это сделал. В один момент лицо его оживилось: появилась широкая улыбка и глаза забегали. Свет, что непонятно откуда исходил, резко потух, словно фонарь рядом с домом выключили.

– Все! Есть! Достал! – громко произнес Красный.

– Не порежься. – предупредил Первый.

Красный одним махом спрыгнул со стула. Сквозь пальцы его правой ладони, исходил мягкий холодный свет.

– Это звезда? Покажи! – удивился я. – Они… Они же большие! И… И они далеко!

– Да не шуми ты! Я тебе ее отдам! – Красный стал протягивать мне руку.

Я не смог удержаться и выхватил ее, звезду, прямо из руки. Она ярко блеснула, я невольно зажмурился, а когда открыл глаза, она уже горела не так ослепительно, но менее красивой она от этого не стала.

Вдруг позади раздался голос Второго проводника: «Возвращайтесь! Сейчас поезд тронется!» Мы вернулись обратно. Я смотрел на звезду, не отводя глаз, и думал: «Это не иначе как на счастье. По-другому быть не может». Она сияла то ярче, то бледнее, словно живая. Когда я очнулся от чар своего подарка, мы уже вновь мчались в неизменном направлении, а Красный смотрел прямо на меня.

– О! Ты снова с нами! – сказал он, улыбаясь.

– Что там случилось? На дороге. – спросил я.

– Этот… Второй сказал, что Журавли долго летели и решили устроить привал, из-за этого небо, с которым они так неразрывно связаны, опустилось вместе с ними. Поезд не может двигаться по небу! Точнее может, но это будет дорога на тот свет! Тебе надо на тот свет?!

– Н… нет. – испуганно ответил я.

– Мне тоже, ха-ха…Ну с Новым годом!

– Что?

– С Новым годом!

На этой фразе мой сон прервался. Я открыл глаза, Красный сидел ровно там же, где и был до того, как я заснул. Я потянул ладони к глазам, чтобы потереть их, и заметил, что у меня на руке что-то висит. Пришлось сесть на сидение, чтобы внимательнее разглядеть. Это был серебряный браслет с небольшой пластинкой посредине, на этой пластинке была выгравирована шестиконечная звезда, совсем такая же как в моем сне. Честно говоря, я не сразу это понял, потому что сон свой вспомнил не сразу.

– С Новым годом. – тихо произнес Красный.

– А! Это подарок?

– Да.

– Спасибо!

– Пожалуйста. – спокойно отвечал Красный.

– А что это за звезда? Что она символизирует.

– Не знаю. Мне просто понравился – я его и взял.

– Здорово! Круто смотрится! – я радовался так, что сам, наверное, светится начал от счастья. – А, у меня же тоже есть для тебя подарок!

Я кинулся доставать из-под сидения шарф и открытку, в которой совсем недавно нарисовал, как мог, нас двоих.

– Вот, держи! Я голову сломал: что тебе подарить! Если не понравится, папе передаришь!

– Я не ношу шарфы… Но он большой. Думаю, им можно накрываться…А что в открытке? – Красный заглянул в открытку и засмеялся.

– Ха-ха-ха. Похожи. Почему ты тут такой толстый?!

– Так! Знаешь?! Как умеем, так и…

– Мне нравится! Спасибо!

– Да не за что.

Мы потихоньку приближались к следующей станции.

Глава 31. Speakeasy

Прошло достаточно много времени после моей последней записи, однако не могу сказать, что много чего произошло. Мы с Красным тихо сосуществовали рядом, стараясь не беспокоить друг друга. Изредка я мог спросить, какой день, время суток (Мне нужно было это знать). Красный уже давно привык к этой моей странности и совершенно перестал раздражаться каждый раз, когда я задавал ему эти вопросы.

Впрочем, он все чаще злился без повода. Поначалу, я пытался выведать у него причины гнева, но он только сильнее бесился с этого, поэтому я в такие моменты просто ждал, когда он снова придет в себя. В итоге все это постепенно привело к тому, что мы сейчас имеем. Мы вроде бы в одном поезде, в одном вагоне, но пути совсем разные. Надеюсь, что когда-нибудь я научусь понимать, что чувствуют люди.

Я пристально следил за картой со станциями. Их оставалось считанное количество. Я искренне надеялся, что когда мы доедем до конца, Красный станет самим собой. А пока мы прибыли к станции под названием «Спикизи» (любопытное название). Даже в самом поезде была слышна музыка, звуки которой шли откуда-то из населенного пункта. Вроде это называют джазом.

Наружу я сначала решил пойти один, Красного не звал. Позже он сам вышел ко мне. Я не отходил далеко от перрона, один не рисковал уйти, поэтому Красному обрадовался.

– Давай туда сходим? Узнаем откуда музыка. – предложил я.

– Я для этого и вышел.

Я просто кивнул, потому что не знал, что ему можно было на это ответить. Мы прошли через станцию и вышли к небольшой площади. Источник музыки был совсем недалеко. Звук шел из подвала здания справа от нас.

– Спустимся? – спросил я.

– Да, конечно! Мы же уже пришли.

– Хорошо.

Я открыл дверь и шагнул вниз по ступеням. Ступал я совсем неслышно, так как на ступеньках лежал ковер. Красный медленно шел за мной.

Оказалось, что внизу был ресторан или что-то подобное. Стены были обиты дорогой покрытой лаком фанерой, на полу лежал пошарпанный паркет. Окон, естественно, совсем не было, но при этом нельзя сказать, что в помещении было темно. Под потолком висела довольно громоздкая хрустальная люстра, и света, который она испускала было достаточно, чтобы все вокруг было хорошо видно. В зале стояло девять столиков, находящихся друг от друга на расстоянии двух больших шагов. За столами почти никто не сидел. От этого подвальное помещение казалось очень просторным. В самом дальнем углу сидела совсем незаметная пожилая седая женщина кавказской внешности, на коленях у которой лежал совсем маленький короткошерстный котенок сиамской породы с ярко-голубыми глазами. Серьезно – женщина совсем прозрачная, а у котенка глаза яркие, словно ясное дневное небо. Недалеко от столика женщины расположились еще двое. Один – мальчик лет восьми, одной рукой рисующий что-то на бумажной салфетке, другой рукой он держал пирожное-картошку. Вторая – девушка, которая не обращала на мальчика никакого внимания и деловито читала какую-то книгу. За барной стойкой бармен протирал бокалы. Вот и все, кто там был.

– Я думал, тут будет люднее… – сказал Красный.

– Людей почти не осталось. Я бы наоборот удивился, если бы тут было много народа.

– Хотя, да, ты прав. – кивая, среагировал Красный.

– Интересно, что рисует мальчик? – я произнес то, что было у меня в голове, не надеясь получить ответ.

– Можно подойти и посмотреть. Ребенок тебе ничего сделать не сможет. – ответил Красный.

Действительно. Почему бы и не подойти посмотреть? Так мы и сделали (Красный пошел за мной).

– Мальчик, а что ты рисуешь? – спросил я.

– Кроликов. Вот этот спешил вот к этому, поэтому он в него врезался. Ну он типа разогнался сильно. – ответил мальчик, не отрывая от салфетки глаз.

– Ха-ха-ха. Мило. Милый ребенок рисует милые картинки. – Сказал Красный.

– Это вы! – вдруг радостно вскрикнул мальчик.

– Кто из нас кто? – Красный продолжал разговаривать с мальчиком.

– Тот что спешил – твой друг, а тот в которого врезаются – ты.

– Ха-ха-ха! – Красный заливался смехом. – Да, я бы смог вовремя затормозить.

– А дашь нам этот рисунок? – спросил я у мальчика.

– Хорошо. Только пообещайте его не выбрасывать.

– Хорошо. – Пообещал я.

Как только я получил рисунок в руки, я сел рядом с мальчиком, взял салфетку и начал перерисовывать его рисунок.

– А зачем вы перерисовываете картинку моего брата? – решила поинтересоваться девушка, что сидела с мальчиком.

– Один – мне, второй – Красному.

– Вот как. У вас, по-моему, намного лучше, чем у моего брата получается.

– Конечно. Он же маленький совсем. А я взрослый. Было бы странно, если бы я рисовал как начинающий.

– Ты рисуешь? – Спросил Красный.

– Хочешь, твой портрет нарисую?! – ответил я.

– Хм, как хочешь. – Равнодушно ответил Красный.

Я промолчал в ответ. Лишь отдал срисованных на скорую руку кроликов.

– А что вы тут делаете? – спросил я у девушки.

– Прячемся. – спокойно ответила она. – Мы тут последние, кого еще видно. Все в одном месте. Ждем своей очереди получить каменное сердце. – девушка высказалась и перелистнула страницу.

– А почему бы не уехать отсюда? – спросил я.

– А ты думаешь в другом месте будет по-другому? – сказал Красный. – Везде все одно и тоже.

Девушка никак не прокомментировала сказанное Красным. Ее молчание я, в соответствии с принятой аксиомой, воспринял как знак согласия. Затем мы вышли оттуда.

Снаружи воздух был не такой спертый как внутри. Дул ветер. Все еще было прохладно, но снег давно не шел.

– Вадим? – ели слышно позвал меня Красный. – Вадим! – раздалось уже куда громче.

Я проснулся на лавке станции и увидел перед собой Красного (Когда я вообще успел заснуть?!).

– Да? – растерянно спросил я.

– Я должен тебе кое-что отдать. – сказал Красный.

– Хм, что же? –все еще не придя в себя, уточнял я.

– Твой подарок на день рождения... С днем рождения. – Стесняясь, Красный сунул мне небольшую прозрачную коробочку из пластика.

– Он еще не прошел, но все равно спасибо!

– Я знаю, когда у тебя день рождения! Я не забыл! Но могу забыть…

Я хотел сказать, что мне не нужен никакой подарок, достаточно было бы просто поздравить вовремя. Правда, куда так спешить? Однако я, естественно, ничего не сказал. В моих руках была прозрачная пластиковая коробка, внутри которой находились наручные часы. Я не стал сразу распечатывать их, хотел еще немного поговорить с Красным, но в темноте раздался свисток.

– Это Первый! – Сказал я. – Нужно идти.

Мы шли молча, как внезапно я заметил рядом с перроном совсем маленький уже начавший распускаться цветок подсолнуха.

– Красный, смотри! Живой цветок?

– Где? – Недоверчиво спросил он.

– Возле перрона. – сказал я, показывая рукой, куда нужно смотреть.

– Не вижу.

– Да вон же!

– Вадим! Он не живой! Он давно высох! – выругался Красный и быстрыми шагами устремился внутрь поезда.

Я решил подойти к цветку, чтобы выяснить, нет ли у меня проблем со зрением. Все было в порядке. Цветок был живой. Где он нашел солнечный свет – загадка, но цветок был мягкий на ощупь и даже можно было разглядеть желтые лепестки. «Странно! Почему Красный сказал, что он сухой?» – подумал я. Я поднялся в поезд.

– Красный, а почему часы?

– Не знаю. Просто понравились. Подумал, что тебе подойдет.

– Еще раз спасибо. Мне нравится.

Разговор не клеился совсем. Чтобы я не спрашивал, Красный отвечал неохотно. Я смотрел на него пристально, надеясь, что он захочет мне рассказать о том, что с ним происходит, но либо не хотел, либо не мог найти нужных слов. Русский язык давался ему очень трудно, а я почти совсем не понимал его родной язык. Так и пришлось лечь спать в расстроенных чувствах. Я осознавал всю свою бесполезность и никчемность. Я ничем не мог помочь. Не мог сам догадаться, как помочь. И Красный моей помощи не просил.

Глава 32. Будущее особенного человека

Весь день мы с Красным говорили. Это меня удивляло и радовало одновременно. Он задавал довольно странные, необычные вопросы. Не такие прямые, которые он изредка спрашивал.

После обеда он внезапно решил расспросить меня, почему я на него никогда не обижаюсь.

– Вадим, я раньше говорил много плохого, и мне жаль, что мой дурацкий характер портил тебе настроение все это время. Ты можешь на меня обижаться. Я долго думал, что должен извиниться.

– Много плохого? Ты шутишь? Много плохого у меня совсем с другими людьми ассоциируется. Ты что?.. Ничего страшного… У меня тоже иногда бывает плохое настроение. Все люди иногда злятся. Каждый раз, когда у тебя было плохое настроение, я к тебе не подходил не потому, что я обижался, а потому, что считал, что нужно оставить тебя наедине с собой, что не нужно мешать тебе. Я не знал, почему тебе было плохо. Но я понимал это. Мне так кажется…

– Не смотря на все мои ошибки, ты меня простил. Все русские такие отходчивые или только ты, ха-ха? – Красный немного оттаял и развеселился.

– Ну я, да, отходчивый. Однако я не ко всем так отношусь. Тебе, не нужно было извиняться. Я обижаюсь, когда люди врут, нарушают слово и ведут себя как трусы. А ты всегда вел себя так, как чувствовал. Честно. На такое нельзя обижаться.

– Я что, особенный? – Красный напрашивался на комплимент. Мне старо казаться, что наше общение стало таким, каким оно было раньше.

– Да. Так правильно думать.

Вечером я его вывел на разговор. Он был совсем не против.

– Красный, что такое завтра?

– Завтра это всё то, что ты ещё не сделал.

– Согласен. А ты не задумывался, почему мы так говорим: «Оставлю дела на завтра?»

– Лень делать сегодня, хах… – усмехнулся Красный.

– Да это понятно, но меня совсем недавно посетила мысль. Мне кажется, что всем просто хочется верить и надеяться. Всем хочется, чтобы это завтра существовало.

– Но ведь оно существует. Все же знают. – недоумевающе сказал Красный.

– Странно.

– Что странно?

– Как сочетаются знание и незнание существования завтра.

– Хм, не понял.

– Ну как тебе объяснить. Вот что такое надежда? По сути дела, это незнание того, что произойдет. Ты идешь и знаешь, что автобус приедет, и надеешься, что успеешь на автобус, но ты не знаешь наверняка успеешь ли. Мало ли какие могут возникнуть причины, которые заставят водителя приехать чуть раньше или вдруг что-то произойдет с тобой на полпути. Вот так и с завтра. Ты вроде знаешь, что оно наступит, автобус приедет, но успеешь ли ты на него. Вот и получается, что мы не знаем, скорее надеемся на завтра. Совсем не получается у меня объяснить. Мир рухнет, если человека лишить осознания того, что существует некое завтра, некая такая реальность, которой на самом деле еще нет, но почему-то мы так в нее верим, ха-ха-ха. – у меня открылся непроизвольный отчаянный смех от того, что я сам с трудом осознавал, что говорю, но при этом мне казалось, будто я докопался до какой-то истины, которую так долго искал, но понять мне ее не дано.

– Мой широкий взгляд делает этот мир маленьким и простым. Если я правильно тебя понял, то думаю, что могу сказать за себя так: «Я не надеюсь на завтра. Я молюсь дожить до конца сегодня. Дальше этой грани я не смотрю. Мне лень. Это «завтра» заставляет именно тебя что-то делать. А я люблю ничего не делать и не люблю, когда от меня чего-то хотят».

– Понятно. – задумчиво сказал я. – Тогда как думаешь, можно ли сказать, что человек сам решает, есть ли у него завтра или это будет ещё одно сегодня?

– Это именно то, о чем мы говорим. – твердо ответил Красный.

Странное чувство поразило меня. Каждый новый день в этом чертовом поезде был похож на предыдущий. Наступало ли это завтра вообще? Может этот поезд с места не сдвигается, может это все иллюзия. Почему ландшафт за окном не меняется. Мне стало страшно. В глубине сердца я даже стал винить себя в происходящем. Но Красный прервал мои нервные мысли.

– Ты же не думаешь, что это из-за нас с тобой мы ещё не доехали? – почему-то очень печально спросил Красный.

– Я.. я… – я пытался собрать мысли воедино, чтобы ответить ему.

– Я тоже думал о времени. Мне не нравится сегодня, но и в завтра я не верю. А поезд идет куда-то. Ничего не меняется. Идет и идет, а ничего не меняется. Вдруг это я не даю поезду уехать в завтра? Быть может, таким как я тут не место. У таких как я, нет будущего.

– Красный… Ты… хороший человек. Даже если ты в завтра не веришь, кто-то тебя там ждет. Кто-то надеется, что завтра будешь с ним… – я чувствовал, что нужно было сказать что-то приободряющее. Только кого я этими словами приободрял?

Я ложусь спать довольный сегодняшним днем. Чувствовал себя так, словно решил сложную задачу по физике, где несколько предметов летят в разные стороны с разным ускорением.

Я пишу спустя время. В ту ночь, когда я делал предыдущую запись, Красный сошел. Долго не мог написать ни слова, просто не мог взять ручку, не мог… сесть, не мог и не хотел думать.

В тот день я проснулся, когда поезд стоял на станции. И хотя я очень испугался, что Красного не было в вагоне, что он совсем сошел, понял не сразу. Сначала надеялся найти его в туалете – пусто. Я с грохотом открыл дверь тамбура, там наружу были спущены ступеньки; повернулся назад, в проходе стоял Первый проводник, блестел своими линзами.

– Где Красный?! – спросил я, уже зная ответ.

– Сошел.

– Когда?

– Двадцать восемь минут назад. – ответил, перед этим взглянув на часы. – Ты его не вернешь. Займи свое место. Поезд скоро отправляется. – Первый каждое слово произносил медленно и четко, делая значительные паузы, но они все равно доходили до меня так неясно, словно я был под водой.

Пока он говорил, я сполз на колени. А когда он закончил, я сорвался и закричал так громко, как только могли закричать мои голосовые связки. Что я мог сделать? Как еще я мог отреагировать? Потом я заплакал. Не могу сейчас сказать, сколько я приходил в себя. До отправления было две минуты.

«Нужно выйти!» – мысль прогремела в моем сознании. Я вскочил и рванул к выходу, проигнорировав ступеньки, спрыгнул на перрон. «Куда? Куда бежать? Где искать?» – вот что звучало у меня в голове одновременно со страхом, что бился у меня в груди так громко, что я его слышал. Я решил побежать вправо, то есть в сторону хвостового вагона. Что кричал мне Первый, я не слышал, да и не слушал. Я бежал и звал Красного, пока не сорвал голос. И когда сил кричать уже не было, когда я поймал тишину, то понял, что Красный уже очень далеко. «Остаться и искать!» – такая мысль следующей промчалась у меня в голове прежде, чем я, наконец, все-таки услышал голос Первого.

– Вадим! Он далеко! Не нужно за ним идти! Если не вернешься сейчас же, то поезд уедет! – Первый кричал громко-громко.

Пар шел у меня изо рта. Я какое-то время не мог определится, как поступить: не хотел возвращаться в поезд, знал, что снова остался один. Теперь я в самом деле буду одинок, снова буду все ненавидеть. Это не так страшно. А Красный?

– Нет! – я крикнул в ответ Первому. У меня снова потекли слезы, а, может, они и не останавливались.

Молчание в ответ. После небольшой паузы снова раздался голос Первого.

– Вернись! Ты забыл, что должен доехать? У тебя почти получилось! Как ты можешь так просто все бросить! Не нужно! Беги обратно сейчас же!

Я стоял и думал. Меня дергало то куда-то вправо, то обратно. Я разрывался. И в самый последний момент решил бежать обратно. Мне было больно. Я не мог дышать. В груди словно камень застрял. Я бежал и бил себя по груди. Бежал и проклинал себя за то, что я такой слабый и бестолковый. Я бежал и не видел, куда бегу, потому что слезы застилали мне глаза. То, что поезд тронулся я даже и не заметил. Я бежал, бежал, бежал обратно. Поезд начал набирать скорость, и я лишь тогда осознал, что могу не успеть запрыгнуть, но фигура Первого проводника не исчезала из прохода, он тянул ко мне руку, а я тянул свою к нему, но он был так далеко, дотянуться было нереально.

– Пожалуйста! Помогите! – выкрикнул я из последних сил.

В проходе появилась фигура Второго проводника. Он оттолкнул первого и резко наклонился в мою сторону.

– Хватай! – крикнул он мне, протянув руку.

Он нагнулся намного ниже Первого и рука у него было длиннее. Возможно, это мне лишь показалось, но я не раздумывая схватил руку. Второй подтянул меня к ступенькам, я свез о землю обе коленки на штанах, но по итогу меня затянули внутрь.

Второй швырнул меня в вагон. Я больно ударился о спинку о стену и сполз на пол.

– Еще одна такая выходка, и я сброшу тебя с поезда прямо на ходу. Ты думаешь, нам есть какое-то дело до тебя? Почему мы должны с тобой возится?! Хочешь сойти, не испытывай наше терпение, просто собираешь вещи и катись хоть на все четыре стороны. Нечего тут трагедию строить! Ты не первого человека в своей жизни теряешь! И потеряешь еще! Или не понял до сих пор, как мир устроен?

– И как же? – спросил я, пропустив тогда мимо ушей большую часть сказанного. Вся суть сказанного до меня с запозданием дошла.

– Ну тогда, может, и рано тебе сходить, ха-ха-ха. – Второй ушел, смеясь во все горло и разминая руку, которой затаскивал меня внутрь.

Первый смотрел на меня, вздыхая с сожалением. Он явно что-то хотел мне сказать, но или не мог найти нужных слов, или боялся мне сказать то, что хочет. Он топтался рядом и тоже ушел, так ничего и не сказав. Я остался на том месте, куда меня бросили. Оттуда не вставал больше шести часов.

Глава 33. Не боюсь своего одиночества

I

Вадим брел в полусознательном состоянии, словно призрак, по вагону в сторону туалета. Поезд ехал быстро. Его качало. Вадима тоже качало, или даже бросало от одного сидения к другому. Свет горел тускло, лампочка над сидением Вадима постоянно мигала. Однако за все время он так и не пересел на другое место, хотя в поезде уже давно никого не было. Напротив туалета света не было.

«Как же плохо! Хочу теплую воду…, пожалуйста» – думал Вадим, пока брел в нужном направлении.

Вадим опустил ручку двери вниз, в этот момент поезд тряхануло, и Вадим держа ручку раскрывшейся двери, упал.

«…Подними меня. Красный, подними меня.»

Он долго плакал, хотел кричать, но ему было стыдно делать это. Проводники могли его услышать, а объяснить он бы им вряд ли что смог.

II

Спустя время я даже не мог вспомнить: «Зачем я здесь, на полу, сижу?..» Я умылся в туалете и вернулся на свое место.

В течение дня могло происходить следующее: я сидел, практически не двигаясь, потом какая-то шальная мысль посещала мое затуманенное сознание, я резко вставал, делал пару шагов – и уже через мгновение я не мог вспомнить, зачем встал.

Почти не ел, заснуть не пытался: что во сне, что в реальности состояние было примерно одинаковым. Я засыпал измотанный и такой же просыпался. Но перед сном я обязательно просил сам не знаю кого, чтобы приснился кто-нибудь из моих друзей, особенно я был бы рад Красному.

Я правда не понимаю, зачем ему нужно было уходить. Да им всем…

Когда Красный ушел, только тогда я задумался о том, что мне никогда не было интересно, что было с ним до того, как он пересел в поезд. Почему ему нужно было делать пересадку? Может быть, мне просто было страшно спросить у него об этом. Да нет же… Мне просто было не интересно, и от этой мысли стало не по себе. Я почувствовал себя эгоистом. Мне просто было нужно, чтобы он находился рядом, потому что это был единственный человек, который помогал мне вернуться в реальность. Единственный человек, кому было суждено провести со мной это тяжелое время.

Что же мне на самом деле было от него надо? Мне действительно было достаточно того, что он просто находился рядом, и мне было абсолютно все равно, как он ко мне относится. Я отчего-то был абсолютно уверен в том, что он нуждался во мне, точно так же, как и я в нем, и меня бы тоже вполне устроила мысль о том, что ему не интересно, что со мной было до того, как он меня встретил. Да к черту!

Пусть это эгоистично! Меня и сейчас бы устроило просто быть рядом, просто идти рядом с ним в самой темной комнате, идти рядом там, где ничего не видно, где взгляду не за что зацепиться. Я бы ехал с ним в поезде до самого конца до тех пор, пока колеса у поезда не стерлись бы о рельсы!

Я безумно хотел, чтобы он был рядом, но не мог подобрать ни единой причины, по которой он должен был остаться… Я, когда приходил в себя, осознавал, что один совсем, начинал проклинать себя за свое потребительское отношение к чужой душе, за свое упрямство, с которым я собирался доехать до самого конца. Как же я был зол! Я уже не хотел в Волшебный город, ничего я не хотел… «Если нет цели, воплощается проблема», – пронеслось у меня в голове. Все мое пребывание в поезде – одна большая проблема!

…

Есть хотелось. Я встал с места и побрел в сторону вагона ресторана. Ступив несколько небрежных неустойчивых шага, я потерял равновесие, ноги мои сплелись в неловкой позе, и я рухнул на пол. Снова в голову закралось тиканье часов. Все.

Что было дальше? Помню мысли: «Какой ты ничтожный! Даже ходить не умеешь! Ненавижу!» Помню, как надо мной взял верх гнев, как я начал бить себя то пощечинами, то кулаками по лицу, по голове, по груди… Я рычал или кричал, захлебываясь в слезах и слюнях. Естественно, что на такое отреагировали проводники! Бедные… Как я им, наверное, надоел!

– Это что такое?! – Вскрикнул Второй в искреннем удивлении.

– Останови его! – резко скомандовал Первый.

Второй прижал меня к себе с силой и стал загинать руки, чтобы я не смог больше себе навредить. Я не сопротивлялся. В глубине сознания я понимал, что это ненормально, но выхода другого я почему-то не нашел. К тому же бил я себя еще и потому, что боли от ударов совсем не чувствовал.

– Тихо-тихо! Спокойно, парень! – тараторил Первый, подходя к нам.

– Я больше не буду. Отпустите… – сказал я, шмыгая носом и тряся несильно головой, чтобы слеза с носа упала.

– Ты что больной?! Ты нормальный вообще?! – начал дознаваться Второй.

– По ходу – нет.

– Ты живой? – спросил Первый.

– Живой. – ответил я тихо-тихо.

– Ну и хорошо!

– Да... Да чего тут хорошего?! Я друга потерял. И он не вернется больше никогда! – тут у меня вырвалось, наверное, самое наболевшее на тот момент. Первый явно не ожидал от меня такой реакции, я сбил его с толку, поэтому он не сразу продолжил.

– Эй, парень, это его выбор. Помни об этом. Твоей-то вины тут нет. За что ты себя так? – сказал Первый, чуть ли не плача.

– Мне просто нет места в этом поезде. Меня не должно тут быть!

– А чем ты не заслужил быть здесь? Да, ты тут один. Никто не остался, только ты. В этом есть своя исключительность. И абсолютно каждый одинок в своей исключительности. Иногда принять себя, значит принять свое одиночество. Подумай об этом, пока мы еще не доехали до конечной станции.

– Умойся пойди! У тебя губа разбита и глаз опухать начал. – сказал Второй.

– И голова звенит… – добавил я.

– Не мудрено! Так дубасить по ней! – крикнул мне, уже удаляющийся, Второй проводник.

Когда вернулся, в первые за долгое время, я мирно уснул. Ничто, абсолютно ничто меня не тревожило: ни часы, ни проводники, ни собственные мысли, которые постоянно вьются роем в голове, сводя меня с ума.

III

Думаю, что уже ближе к пробуждению снова приснился новый сон. Передо мной открылся вид на пустырь, посреди которого стояло единственное высотное здание. Больше там ничего не было. Была не ночь. Однако настолько пасмурный день по мрачности был к ней ближе всего. Ветряно.

Я услышал шорох за спиной. Это мимо меня прошел молодой человек около двадцати пяти лет. Я скучал по людям, поэтому мне стало любопытно, куда он идет, и я пошел за ним. Меня не беспокоила мысль, что он подумает о слежке. Он выглядел так, будто ему уже не до чего нет дела. Чем ближе мы подходили к многоэтажке, тем больше людей появлялось непонятно откуда, и все шли внутрь.

Мы тоже зашли. Внутри было пусто – ничего: ни цветов на подоконниках, ни привязанных велосипедов с детскими колясками, ни ковриков у порогов. Все окна были выбиты, от этого там стоял жутчайший гул ветра. Вверх же тянулась неспешная череда людей. Один за другим они делали шаг вверх по ступеням – чем ближе к последнему этажу, тем медленнее колонна двигалась.

Наконец, мы выбрались на крышу. Я захотел узнать, куда же все стоят. Выступив шаг влево из очереди, я увидел, что начало ее – это конец. Люди подходили к краю крыши и делали последний шаг в пустоту. Я, естественно, испугался и попятился назад, но парень, за которым я шел, втянул меня обратно в очередь. Я повернулся к нему, чтобы крикнуть на него, но вместо него стояло Нечто, о котором я уже и думать забыл. И все снова повторилось: я потерял над собой контроль. Нечто делает шаг, и синхронно с ним я. Пришло осознание, что близится мой конец. Из-за того, что телом своим я не управлял, стал чувствовать, будто проваливаюсь куда-то: не с высоты, а словно тону в трясине. Но даже из этой трясины Нечто было способно вытянуть меня к краю бездны. «Я бы и без твоей помощи умер. Оставь меня! Оставьте меня вы все! Пожалуйста…» – последнее обращенное слово было адресовано не им, я, кажется, хотел просить о помощи кого-то.

Нечто подошло к краю и без всякого раздумья спрыгнуло вниз, в этот момент мне словно ноги развязали. Я в ужасе от увиденной высоты опустился на колени ближе к твердой поверхности. Я если бы и смог сдвинуться оттуда, то только уже ползком, но никак не на ногах. Я отполз на пару шагов в сторону, чтобы не мешать остальным… выполнить … обряд. Почему они не понимают, что так неправильно. Что такое могло с ними произойти, чтобы это стало единственным выходом? Настолько злы на себя…

Я осознавая, что только что чуть не убил себя, зарыдал. Глаза свои захотел спрятать в кофту, куда я через горловину просунул голову. Дыхание сбилось, я чтобы успокоиться стал смотреть на пуговицу штанов, которую было видно сквозь просвечивающуюся ткань кофты. Это не помогало, еще и слезы мешали ее разглядеть. «Какая жуть! Что я тут делаю? Я в поезде должен быть! Заберите меня отсюда!» – думал я. Это был сон? Да, это был сон. И я это понимал, но житие мое настолько стерло какие-либо границы между тем, что реально и тем, что есть на самом деле, что я боялся – все это, убив меня здесь, не вернет меня к тому, что там.

Вдруг я почувствовал, как что-то легло мне на плечи. Кто-то очень бережно меня обнял, и я боясь спугнуть это ощущение, не смел пошевелиться. Все страхи и беспокойства стали таять. Я явно ощущал чей-то вес на своих плечах, но чем больше я приходил в себя, тем легче этот вес становился, точно из меня это все высасывали, как змеиный яд. Потом я почувствовал тепло – теплая ладонь коснулась на мгновение спины, и все закончилось. Я высунул голову, чтобы осмотреться: никого вокруг меня не было, время суток изменилось – настала звездная ночь. Я смотрел на небо самое красивое из всех, что я видел – неестественно прозрачное, ни единого намека на облако, со звездами яркими настолько, что свет, который они излучали сливался линиями в созвездия. Там были Большая и Малая медведицы, и Кассиопея, и Лебедь, и Дракон…

IV

Я проснулся. Я знал, что открою глаза и звезд не будет, совсем не сожалел об этом. Отчего-то в голову пришла мысль: «Малое в большом, а большое в малом» Небо никуда от меня не денется, если я буду о нем помнить.

Я умылся, поел, абсолютно неожиданно для самого себя мне захотелось порисовать. Я набрался терпения и мотивации, чтобы закончить давно начатый рисунок – я рисовал подсолнуховое поле в лучах утреннего солнца, не на восходе, а ближе к полудню. Это было мое любимое время суток, когда уже все проснулось, но еще столько времени впереди.

Когда я закончил, из купе вышли проводники. Первый подсел ко мне и попросил Второго сходить в головной вагон.

– Рисуешь? – спросил Первый, взяв мой блокнот.

– Уже закончил. Там. Последнее. – ответил я, наблюдая за тем, как проводник листает уже полностью исписанный корявым почерком блокнот.

– Почему подсолнухи?

– Раньше мы с родителями всегда ездили на море летом и каждый раз проезжали подсолнуховые поля. Мне хотелось нарисовать что-то теплое и солнечное. Со словом солнце в голове появляется образ большого подсолнуха.

– Вот как… – задумчиво сказал Первый. – Я думаю, тебе стоит собрать все вещи. Вполне вероятно, что скоро мы доедем. Во всяком случае, мне кажется, что уже пора.

– Вот как… – задумчиво сказал я. – Тогда могу я задать вопросы, которые меня мучают? Не хочу выйти отсюда, так и не разобравшись с тем, что со мной произошло.

– Я попробую ответить. – со смущенной улыбкой на лице ответил проводник.

– Объясните мне, наконец, где я нахожусь.

– В поезде.

– Я знаю, что в поезде, ха-ха! Почему мы до сих пор не приехали? Почему здесь так тяжело? Почему я уже столько дней не вижу солнце?! – из меня валились эти «почему», словно дамбу прорвало.

– Сколько сейчас времени? – растерянно спросил Первый. Он отчаянно искал глазами Второго, но в тот момент его не было рядом.

– Не увиливайте от ответов. Какая разница, сколько сейчас времени? Ни дня, ни ночи – все одно… завтрак, ужин ли… я встаю с мыслью «сколько можно?!» и засыпаю с ней же. Время в этом поезде уже обесценилось. Нет. Он[о] умерло. И даже не то глобальное время, которое отвечает за смену дня и ночи. Другое совсем… Помните? В начале пути, на станции «Белое сияние» вы мне сказали, что что-то умерло?

– Помню. – кивая, ответил Первый.

– Вы же о времени говорили, да? О времени? Я это сразу понял. – я так настаивал на своем выводе, словно истину какую-то открыл.

– Похоже на то, раз ты так в этом уверен.

– Так и знал… я так и знал! – я хлопнул себя по лбу.

– Я сказал о времени, но ты все равно меня не так понял.

– И что же я не понял? – заинтересованно спросил я.

– Я скажу, если ты сам не поймешь. Но чтобы ты понял сам, позволь теперь мне задать тебе несколько вопросов.

– Задавайте… – тихо ответил я.

– Зачем тебе нужно время?

– …Что? Но…

– Не то, как ты говоришь «глобальное», а то «другое» (Думаю, что правильно это назвать времяощущением)? Зачем оно тебе?

– Хочу точно чувствовать, что я живу.

– А сейчас ты не чувствуешь?

– Нет. Я даже не уверен, что я вообще есть.

– То есть, по-твоему, время отвечает за то, есть ты или нет?

– Сложные вещи вы спрашиваете. Но… видимо из того, что я сказал, так получается.

Первый надолго повернулся к окну. Видимо, он подбирал слова. Затем начал говорить.

– Время, по мнению людей, может быть разным. Более того, каждое и существующих времен каждый человек ощущает по-разному. Это понятие помимо «глобального» и твоего «другого» включает в себя: и то время, которое ты уже прожил, и то время, которое потенциально имеешь, это время, которое бежит вперед, время, которое стягивается назад, время, нарезанное на воспоминания, время, которое станет тьмой, и время, которое станет светом. Но лично я склонен думать, что его нет вовсе. Точнее этому понятию придумываются неверные смыслы. Есть только время, которое существует вне нас, безотносительно нас. Ты умрешь, но это время вечно. Время, не поделенное на часы и минуты, время, которое просто есть и которое никуда не течет. Люди создали его, потому что им страшно идти по пути, который им положен… Вот и все.

Первый проводник резко откинулся на спинку сидения и запрокинул голову. Он так просидел примерно минуту, затем вновь обратился к Вадиму.

– Как думаешь, остальные уходили из поезда по причине того, что они, как и ты, не чувствовали себя тут живыми или потому что Второй проводник слишком жестокий?

Я засмеялся.

– Даже не знаю, что ответить. Насколько я знаю, больше, конечно, по второй причине. Но если говорить за себя, то Второй проводник… Я… Я никогда не рассматривал его как причину для ухода. А сейчас, я посмею сказать, что он причина того, что я до сих пор здесь. Да, в какие-то моменты я на одной ненависти и держался.

– Тебя больше всего раздражает в этом поезде что? То, что мы – проводники знаем, что происходит и не говорим, ну и, в дополнение, наше отношение к вам? Или то, что время, как ты говоришь, «умерло»? А может, то, что ты остался тут совсем один?

– Я не зря спросил про причины, по которым мы до сих пор не приехали. Думаю, время. На меня психологически давят даже те часы, что над проходом висят! Это меня больше всего раздражает!

– Мы их для этого туда собственно и повесили.

– Серьезно?!

– Ну да. – абсолютно наивно ответил Первый. Нет, основное их назначение, конечно, ориентация во времени. Но хоть ты и знаешь, что если стрелка часов сначала на девяти, а потом на десяти, то прошел один час, а до обеда еще три часа, но значит ли это что-то? Каждый день одно и тоже, верно? Это неприятно. Ты прав и в том, что время обесценилось. Переходим на уровень ниже. Далеко я планку взял – часы! Хоть бы в минутах разобраться.

– А что там в минутах? – заинтересованно спросил я.

– Они пролетают незаметнее. А почему, потому что это меньшая временная единица?

– Ну когда мы счастливы, время быстро летит, или когда чем-то сильно увлечены. Тут да, но поверьте мне, меня и минуты тут могли довести до отчаяния. Мне уже снился сон, в котором я стою на гигантском циферблате, а меня догоняем секундная стрелка, норовя перерезать пополам.

– Жуть какая, ха-ха. А как тянутся минуты, если тебя наказывают? – придвинувшись ближе к Вадиму, спросил проводник.

– Меня даже ни разу не наказали. Как же так получилось? Наверное, для тех, кого наказывали, время тянулось чертовски долго.

– Я думал, для тебя оно шло дольше. К наказанию привыкаешь со временем. Оно проходит незаметно. Это самое ужасное – воспринимать боль как данность. Так человек становится сильнее. Тот, кто силен, тот становится каменным, менее чутким к чужой боли, потому что даже свою терпеть научился. Наказания должны вызывать страх, а вместо него вызывают лишь обреченность. У чуть более эмоциональных – злоба.

Первый сказал это перед тем, как снова погрузиться в себя. Он отвернулся к окну и какое-то время смотрел в него. Потом продолжил.

– И все-таки посмотри в это окно. Ты бы вышел наружу?

– Ни за что. Такой живописный пейзаж, аж повеситься хочется. Что там делать? Ни одного живого человека, даже деревья живые редко попадаются.

– Ха-ха-ха. Страшный пейзаж, и то, что с тобой там может произойти тоже наводит страх?

– Мне не страшно. Просто если выходить тут, то получается, что я ничего другого и не увижу. Зачем тогда все это было?

– А другие вот сходят – и ничего.

– У других терпелка выдохлась. Тяжело в таких условиях жить. Но я думаю, что они сходят не сразу, как наступает пик непринятия всего этого ужаса, который в поезде творится. Они сходят через какое-то время. Может, через три, четыре дня после того, как они приходят к мысли, что больше не в состоянии терпеть. И уж лучше там, чем тут. Или вы правы, и они просто становятся сильнее. Становятся достаточно сильными, чтобы жить с этой картиной в голове всю жизнь.

– Терпелка… В таких условиях жить тяжело… И многие не находят в себе сил ехать дальше. А всего-то надо продолжать двигаться дальше. Все просто. И к солнцу тоже нужно тянуться. Не все семена всходят. Понимаешь, Вадим?

– Скажите, а может вы нам и это навязали?

– Что за стенами поезда, вас не ждет ничего хорошего?

– Угу! – я решительно кивнул.

– Как ты себе это представляешь? – опять с абсолютно наивным видом сказал Первый.

Проводник резко встал. Он стал ходить по коридору вперед и назад что-то бубня себе под нос. Потом резко подскочил ко мне и нервно стал показывать пальцем в окно.

– Это точно не моих рук дело! То, что там… это вы сами… это. Я даже не могу увидеть то, что сейчас за окном видишь ты.

– В каком смысле не можете? У вас очки… у вас настолько плохо со зрением?

– Нет. Я просто, вижу там то, что вижу. Я много раз пытался объяснить это другим людям, но они не слышат. Не хотят понимать. Все говорят, что тот мир – внешний – он враждебный. Люди, которые там живут озлоблены, потому что они много хлебнули в этом поезде, но так и не доехали туда, куда планировали. Однако, как только они вновь приходят домой, они с радостью забывают обо всем здесь происходящем. Но ненависть эту из сердца уже никуда не денешь. Она рождается здесь в этом поезде, селится у вас в сердце, и вы выносите это наружу. Так что это не я. Зачем мне что-то делать, если вы сами себе все портите. Взрослые портят жизнь вам, и когда вырастите вы, вы будете делать то же самое.

– Мир внешний не враждебен?

– Мир такой, каким ты хочешь его видеть и такой, каким ты способен его видеть. Если ты добрый, ты видишь добро, если тебя любили, то и ты стремишься эту любовь отдать, ты стремишься к людям…

– Если ты справедлив, то значит не может быть так, чтобы справедливости не было. – я вспомнил Димины слова и произнес их вслух, чтобы посмотреть на реакцию проводника.

– Ты хороший человек. Ты сможешь сделать людей вокруг себя счастливыми.

– Откуда вы знаете?

– Да тебя бы здесь попросту не было, не будь это так.

Мы долго молчали потом я решил сказать, что думаю про его вывод о том, почему я в поезде.

– Вы спрашивали, что меня раздражает в поезде больше всего. Время, да, но будь рядом со мной хоть кто-нибудь, было бы проще. Одиноким я себя чувствую. Одинокий я и есть. Однако не будь всех тех людей, что мне повстречались, я бы не доехал. И что же? Они там, я здесь. Они не хуже меня, нет! Кто-то был лучше!

– Каждому свой срок, свой путь, своя причина. Я и не говорил, что кто-то хуже, чем ты. Я уважаю выбор каждого, люблю каждого и мирюсь с последствиями решений каждого из них. Просто ты всегда был терпеливее, и ведь по доброй воле. Никто тебя не держал.

– Я на одной станции видел каменные статуи они плачут, если им сделать больно, но все равно продолжают оставаться недвижимыми.

– Я знаю каждую из этих статуй. – задумчиво произнес проводник.

– Я кажется понял то, о чем вы меня просили подумать. Каждый одинок в своей исключительности…

– Понял, да?

– Угу. Я что-то в себе так ненавидел, что раз за разом позволял себя убивать либо делал это сам. Я надеялся стать другим человеком таким образом?

– Сейчас то ты понимаешь, что жить начнешь только тогда, когда прекратишь этим заниматься?

– Сейчас понимаю. Я долго к этому шел. Так долго, что одно это осознание возымело надо всем в моей жизни первичную ценность.

– Вадим, знаешь, никогда не останавливайся. Это самое главное. – сказал напоследок Первый проводник.

– Хороший рисунок. А вещи-то собери-собери. – сказал Первый, приподнимаясь, чтобы открыть окно рядом с нами.

– Все! Выходим из туннеля! – это через секунду в вагон ворвался Второй проводник, чтобы сообщить данную новость.

– Что это значит? – спросил я.

В этот момент в окне вдалеке появился свет, что приближался к нам с невероятной скоростью. Я все понял тут же. Мы приехали.

В какое-то мгновение свет пронзил наш вагон. Я защурился. Я уже давно не видел света, не ощущал его тепла. Я закрывал глаза руками и улыбался, а проводники смеялись надо мной. И я потом начал смеяться вместе с ними, а потом и поплакал немного.

За окном был свет, было тепло, было небо, была жизнь. Поезд остановился у подсолнухового поля. Часы показывали ровно десять часов. Я посмотрел на проводников, а они всем свои видом демонстрировали, что я могу выходить, что дальше они меня везти не собираются, хотя рельсы еще не закончились.

Я быстро-быстро собрал все свои вещи и побежал к выходу, по лестнице я почти не ступал, а спрыгнул с нее. Я сделал два шала и понял, что не мог выйти оттуда не изменившись. Я понял, что не могу уйти, не оставив что-то в качестве благодарности, а она была безмерной. Я обернулся.

– Я оставлю его вам. Это странная благодарность, но по крайней мере выражает мое искренне доверие вам. Я вверяю вам то, что вы так долго во мне оберегали.

Между двух проводников, смотрящих на меня из вагона, протиснулся мальчик лет двенадцати. Звали его Вадим. И меня зовут Вадим, но мне уже давно не двенадцать лет. Я оставил этого ребенка там, где ему и следовало быть – в поезде. До тех пор, пока нам не придет время встретиться вновь.

Они втроем помахали мне рукой и я пошел вдоль подсолнухового поля туда, куда мне хотелось.