Испанская партия. Приквел романа «Наследники Рима - IV»

Глава 1

Собрание Сената никак не могло успокоиться. Почтенные мужи и матроны в идеально белых тогах с красной каймой переговаривались между собой, оживлённо спорили, жестикулировали, смеялись, строили гримасы. Кто-то ухитрялся мирно спать, кто-то другой читал газету, а третий – рассматривал картинки на своём служебном видиконовом зеркале. Тут были люди разных возрастов – от стодевятилетнего Нигидия Петрина, когда-то, в незапамятные времена, бывшего принцепсом этого высокого собрания, до восемнадцатилетней Ариадны Даласины, дочери принцепса действующего.

Эти двое не шумели и не отвлекались, а вели себя прилично, как и подобает доблестным потомкам Фортуната, отца-основателя Аморийской (Новой Римской) империи. Они молча смотрели на Эмилия Даласина, который сидел в председательском кресле. Причём князь Нигидий Петрин смотрел на своего далёкого преемника с немым укором, а княжна Ариадна Даласина на отца – с немой надеждой. Сам князь Эмилий чувствовал себя в кресле принцепса не очень уютно, то бледнел, то краснел, то призывал собрание к порядку. Но похоже, что его никто не слушал и не слушался.

Нарушителями порядка были те же самые сенаторы, которые три года назад буквально умолили Эмилия Даласина возглавить имперский Сенат. Это случилось после трёх месяцев напрасных попыток выбрать нового принцепса взамен безвременно ушедшего к небесным богам-аватарам. Три четверти голосов в Сенате, необходимые для избрания принцепса, не сумел набрать никто из двух десятков кандидатов. Сенатские фракции оптиматов и популяров, разделившие высокое собрание примерно поровну, окончательно переругались. Оптиматы традиционно представляли интересы высшей аристократической элиты, князей-латифундистов, крупнейших землевладельцев империи, а популяры – всех остальных князей и патрисов, служилой аристократии. И когда оптиматы с популярами поняли, что своего человека им в принцепсы никак не провести, кандидатура Эмилия Даласина всплыла сама собой.

В ту пору он носил красивый титул кесаревича и был единственным оставшимся в живых внуком Виктора V Фортуната, земного бога, императора и фараона. Как член Дома Фортунатов, священной императорской династии, кесаревич Эмилий держался вне политики. Но всем были известны его стойкие консервативные убеждения, его склонность к дисциплине и порядку, и вместе с тем – благоразумие, приветливость, добросердечие. Все также знали, что Эмилий Даласин не семи пядей во лбу, и до семи мудрецов Эллады ему как до неба, но принцепсу это и не нужно. Принцепс – не правитель Империи, только первый среди равных в Высоком Сенате. От главы Сената требуется грамотно руководить этим собранием и достойно представлять Сенат в Консистории, тайном государственном совете.

Дом Фортунатов, то есть потомков римского императора Гая Аврелия Фортуната по прямой линии, почитали все сенаторы. Иначе и быть не могло, на том стоит Империя. Поэтому, как только кесаревич Эмилий дал себя уговорить и получил высочайшее согласие своего деда императора-августа, сенаторы избрали императорского внука принцепсом Сената. И притом, единогласно! Такого не помнили даже исторические хроники. Следуя закону, Виктор V исключил внука из Дома Фортунатов, даровал титул князя и утвердил сенатором, главой княжеской фамилии Даласинов. Как кесаревич, Эмилий Даласин всегда был далёк от публичной политики. Но став в сорок семь лет принцепсом, он внезапно оказался в самом её центре.

И теперь, три года спустя, многие сенаторы осознавали, что их решение избрать императорского внука своим распорядителем было эффектным, но не было мудрым. Судя по всему, и сам князь Эмилий не прочь бы отыграть назад. Однако в законах не нашлось такой лазейки, и если даже бы она была, он не стал бы пользоваться ею. Уйти – значит признать своё поражение, опозорить себя и семью, и династию в целом. Эмилий Даласин был очень гордым человеком, и чем старше становился, тем менее был склонен признавать свои ошибки.

Тем временем в царской ложе Сената обнаружилось движение. В первом ряду ложи сидели двое, мужчина и женщина, и он, и она – примерно одного возраста, лет сорок, в одинаковых мундирах-калазирисах с тремя звёздами на рукавах, обозначающими чин комита, второй в имперской табели о рангах. Только у женщины калазирис был золотистого цвета, а у мужчины – серебристого. Рядом с ними находились их помощники. Сказав что-то женщине и получив в ответ её согласие, мужчина поправил диадему у себя на голове, поднялся и направился к трибуне.

Встав за трибуну, он молча вскинул руку в римском приветствии, а затем поднял её, призывая к вниманию. В зале это заметили, и кто-то из возбуждённых сенаторов с негодованием воскликнул:

– Вам слова не давали! Вы не один из нас! В Сенате заседает ваша мать!

– Я даю ему слово! – тут же вмешался Эмилий Даласин. – Слово имеет князь Луций Адрин, правящий архонт имперского царства Гераклея. Говорите, ваше высочество.

Князь Луций Адрин опустил руку. Его лицо было суровым, обветренным, полным решимости.

– Благородный принцепс! Ваши светлости, почтенные сенаторы Империи! Все мы – от крови Фортуната, который воссоздал Империю и нашу веру…

– Кто это «мы»? – новый негодующий возглас, и резкий жест в сторону царской ложи. – Она – нет! Она не от крови Отца-Основателя, она из рядовых патрисов, она – выскочка и самозванка! Мы её сюда не вызывали! Пусть эту женщину выведут из нашего высокородного собрания! А лучше – пусть её низложат, наконец!

– Уймитесь же, сенатор Гонорин! – в сердцах воскликнул принцепс. – Мы знаем ваши… гм… сильные чувства к архонтессе Илифии. Но мы также знаем, что её нельзя лишить трона в год бога-аватара Феникса, который покровительствует её царству. Весь этот год она заседает в Консистории как глава Коллегии архонтов и потому имеет право выступать в Сенате. Напоминаю всем, ваши светлости: мы сегодня обсуждаем не Илифию, а Гераклею. На повестке дня у нас конституционный закон о возвращении в состав Гераклеи исторических римских провинций на Пиренейском полуострове и преобразовании её в имперское царство Испания. Хочу напомнить вашим светлостям, что сей закон уже одобрен делегатами народа в Плебсии, и лишь от нас, Высокого Сената, теперь зависит, будет ли он принят или же отвергнут.

– Как это – мы обсуждаем не Илифию? – возмутился другой сенатор. – Читал ли сам принцепс новый закон? Там ясно сказано…

– Позвольте мне, сенатор Криспин, самому объяснить суть нового закона. Клянусь кровью Фортуната, много времени это не займёт. До того, как стать царём, я служил во флоте, я буду краток. Прошу меня не прерывать, – заявил с трибуны Луций Адрин.

– Я это обещаю вам от имени Сената, если моё слово здесь ещё что-то значит, – сказал Эмилий Даласин. – Говорите, ваше высочество.

– Почтенные сенаторы! Всем вам известно, что имперское царство Гераклея состоит из двух частей, разделённым Геркулесовыми столпами, или Гераклейским проливом. Пролив соединяет Mare Nostrum, наше Внутреннее море, с Атлантикой, великим океаном Запада. В честь этого пролива Гераклея и получила своё название. Северная часть царства, Бетика, или Верхняя Гераклея, находится в Европе, на Пиренейском полуострове, и занимает земли до реки Одианы, которую наши предки в Первом Риме называли Флумен Анас, «река уток». Южная часть царства, или Нижняя Гераклея, примерно такой же площади, как Верхняя, находится в Африке и занимает земли до Атласских гор, где граничит с Илифией. Гераклеополь, столица царства, расположен на африканском берегу пролива, а его город-спутник Алкида – на европейском. Обе Гераклеи связывает мост через пролив, десятое чудо света, созданное нашими инженерами. Через Гераклейский мост денно и нощно в обе стороны, из Африки в Европу и из Европы в Африку, следуют люди и товары. При этом, господа сенаторы, экономически Верхняя Гераклея больше связана с остальными Пиренеями, где расположены экзархаты, внешние владения Империи, а Нижняя – с Илифией.

Правитель Гераклеи сделал паузу и оглядел зал. Его слушали. Историю и географию в Империи любили все. Особенно высшая землевладельческая знать, которая черпали в них свой статус и могущество. Он продолжал:

– Четыре месяца назад, когда Божественный Виктор – жизнь, здоровье, сила! – утвердил меня новым архонтом Гераклеи, я нашёл казну, производство и торговлю царства в плачевном состоянии. Ещё более удручающим оказалось положение пиренейских экзархатов. Их проблемы копились столетиями. Экзархами обычно назначаются высокие столичные чиновники, кто остался не у дел или проштрафился, для них это ссылка, а для населения экзархатов – наказание. Эти чиновники не знают земель, которыми поставлены управлять. Имперское правительство их может отозвать в любой момент. Поэтому правление экзархов нестабильно. Вместо того, чтобы заботиться о процветании своих земель, экзархи и их аппарат торопятся набить карманы. Моя канцелярия, господа сенаторы, подготовила для вас подробный доклад о положении на Пиренеях, он есть в информаториуме Сената.

В зале снова возникло брожение, но никто архонта Геркалеи пока не прерывал.

– Самая тяжёлая ситуация – в экзархате Лузитания, чья административная столица Улисия полвека назад была разрушена землетрясением. Город до сих пор в руинах. Работает только порт, но и он – на десятую часть своих прежних возможностей. А мог бы работать в десять раз лучше, чем до землетрясения. Улисия – наш главный порт на Пиренеях, океанские ворота из Европы в Африку! Но пока Лузитанией управляет присланный ей из Темисии временщик, никакое возрождение невозможно. И даже если бы он захотел исправить ситуацию, у него для этого нет ни средств, ни полномочий. Это тупик, почтенные сенаторы. Выйти из тупика можно единственным способом – упразднить на Пиренейском полуострове экзархаты и включить их земли в состав имперского царства на правах провинций. Тогда я смогу назначить в каждую из новых провинций грамотного губернатора, который будет лично отвечать передо мной за всё, что происходит во вверенных ему землях.

– Вы сами себе противоречите, ваше высочество, – вновь подал голос сенатор Марк Криспин, из оптиматов. – Вы только что сказали, что казна у вас пуста, а экономика в плачевном состоянии. Так на какие средства вы желаете восстановить Улисию и остальные земли полуострова? Признайтесь – вы всё-таки нашли в горах Атласа целую плантацию золотых яблок Гесперид?

Сенаторы заулыбались, а князь Луций Адрин усмехнулся и сказал:

– Вы почти угадали, ваша светлость. Мы с моей коллегой Медеей Таминой, архонтессой Илифии, договорились, что как только новый закон будет принят и утверждён, Илифия щедро инвестирует в развитие вновь образованной Испании.

Почтенное собрание перевело взгляды с трибуны, где стоял архонт Гераклеи, на царскую ложу, где сидела архонтесса Илифии.

А потом оно взорвалось: одна часть – аплодисментами, а другая – негодованием. Теперь кричали все, кто мог и кто хотел. Князь Галерий Гонорин, главный возмутитель спокойствия, выскочил к трибуне.

– Я говорил! Я вас предупреждал! Вам предлагают не закон, но сделку! Это открытая купля-продажа имперских земель! Он продаёт, а она покупает! Друзья мои, посмотрите на неё! За двенадцать лет, что она восседает на троне Илифии, наша прекрасная страна на берегу великого океана, которой я и вся моя семья отдали жизнь, превратилась в торжище, в агору! Любая оппозиция её правительству задушена – и это в Илифии, которая веками славилась на всю Ойкумены своими свободами! Пока квириты в Гераклее бедствуют, эта бесстыжая, алчная выскочка, интригами добившаяся трона, купается в золоте, а ей всё мало! Она окружила себя низкими плебеями, которые с её подачи сделались магнатами и сколотили состояния на спекуляциях и махинациях богатствами Илифии. Теперь она хочет прибрать к рукам земли Нижней Гераклеи и устроить там свои новые провинции. А вы, князь Луций, сын достойных родителей, отпрыск блистательной династии Адринов? Вы, только став архонтом Гераклеи, готовы уступить ей половину царства за деньги? Сколько инвестиций она вам пообещала? Миллиард денариев? Два миллиарда? Десять? А может, тут дело в другом – вы любовники?!

Лицо Луция Адрина потемнело, он сжал кулаки и негромко, но внятно ответил:

– Ещё одно слово, сенатор Гонорин, и я вызову вас на дуэль, не как архонт – сенатора, а как князь – князя и патрис – патриса.

Галерий Гонорин открыл рот, но тут же и закрыл его. Он вдруг вспомнил, как двенадцать лет назад бился на дуэли с другим князем, с Марсием Милиссином, и едва не погиб, был тяжело ранен. Сделав неопределённый жест рукой, он вернулся на своё место.

– Ваше высочество, – обратился принцепс Эмилий Даласин к Медее Тамине, – вам есть что ответить на обвинения сенатора Гонорина?

Архонтесса Илифии встала и поклонилась высокому собранию.

– Благородный принцепс! Ваши светлости, почтенные сенаторы! Обвинения сенатора Гонорина не составляют новость ни для вас, ни для меня. Он выступает с ними много лет. С тех самых пор, как не ему, а мне Божественный Виктор – жизнь, здоровье, сила! – высочайше доверил трон Илифии. Неопровержимые данные статистики свидетельствуют, что после двухсот лет правления клана Гоноринов я застала экономику страны в таком же бедственном положении, как мой коллега Луций Адрин – экономику Гераклеи. Но народ Илифии талантлив и трудолюбив, он нуждался только в эффективном управлении. Его свободы никуда не делись, и теперь он тратит их на честное служение Империи, а не на пустую болтовню. Наша благодатная земля, наш великий океан и наши бессмертные боги насыщают нас силой и верой, а высочайшее доверие Божественного Виктора – жизнь, здоровье, сила! – ежечасно вдохновляет нас на труд. За двенадцать лет доходы квиритов Илифии возросли в пятнадцать раз, это лучший показатель по всей Империи. Мы построили больше городов, портов и аэропортов, дорог и железных дорог, жилых и общественных зданий, чем за тот же срок во всех других имперских царствах, вместе взятых. Мы платим в общеимперскую казну больше налогов, чем любое другое из них по отдельности. Мы развиваемся и движемся вперёд, невзирая на происки недоброжелателей. Все почтенные сенаторы, кто желает убедиться в истинности моих слов, могут обратиться к открытой статистике и к закрытым материалам в информаториуме Сената, там есть всё, мы ничего от вас не скрываем. А кто захочет, может посетить Илифию и удостовериться в этом лично.

Раздались аплодисменты, чей-то женский голос произнёс:

– А она умничка, кто бы мог подумать! Так жаль, что выскочка, а не одна из нас…

Принцепс нахмурился и сказал:

– Вы не ответили на основной вопрос. Зачем вам новые провинции? Что вы хотите с ними сделать?

Медея Тамина развела руками, улыбнулась.

– Я хочу сделать их такими же процветающими! Исторически и географически мы – один народ, одна страна. Она была разделена искусственно по политическим причинам много сотен лет назад. В наши дни уже никто, помимо историков и архивистов, не помнит тех причин, они неактуальны. По нашей просьбе имперский социологический департамент провёл опросы жителей Нижней Гераклеи, хотят ли они воссоединиться с Илифией. Девяносто процентов квиритов мечтают об этом! Надеюсь, остальные десять с этим согласятся, когда увидят, как их жизнь меняется к лучшему. А тем, кто всё-таки решится переехать, моё правительство оплатит все расходы. На смену им придут другие, кто захочет жить и трудиться в Илифии.

Аплодисменты. И почти овация. Не дожидаясь разрешения принцепса, слово вновь берёт архонт Гераклеи:

– Тот же департамент провёл опросы в пиренейских экзархатах. Шестьдесят восемь процентов хотят жить в самой Империи, а не в её внешних владениях. Они такие же квириты, как и мы. Я напомню благородному собранию, что великие императоры Марк Траян и его преемник Элий Адриан, при которых наша Первая империя достигла наивысшего могущества, сами были выходцы из Испании.

– Из Бетики! – раздаётся чей-то возглас.

– Из Бетики, – соглашается Луций Адрин. – Но никто в их времена не усомнился бы, что вся Испания принадлежит Риму, а не только Бетика, её южная часть. Я сам потомок императора Адриана, как это видно из моей фамилии, я не могу думать иначе, чем он. Подобно великому Адриану, я убеждён, что жители Галисии, Лузитании, Толета, Тарраконии, Валенции и Балеар – такие же испанцы, как и мы, родившиеся в Бетике. Мы одна страна, один народ. Один из множества народов нашей Аморийской империи, наследующей Риму и его величию! Испанцы, проживающие в Бетике, не должны лишать других испанцев их законного права жить в одном имперском царстве и в одной Империи. Мы были разделены по воле обстоятельств, которые не властны более над нами. Пора нам вновь объединиться! Пора вернуть всех жителей Испании в родную гавань! Сегодня все мы аморийцы, подданные Божественного Виктора – жизнь, здоровье, сила!!

Аплодисменты – и уже овация. Голос архонта уверенный и громкий, его слышно всем:

– Итак, почтенные сенаторы, я прошу вас поддержать новый конституционный закон, образовать на основе Гераклеи новое имперское царство Испания и передать ему все земли на Пиренейском полуострове, а также Балеарские острова.

Потом овация стихает, высокое собрание успокаивается. Князь Луций Адрин возвращается в царскую ложу и садится рядом с Медеей Таминой. С согласия принцепса слово берёт Гай Марцеллин, глава фракции популяров. Гай – младший брат Корнелия Марцеллина, который был первым министром, правителем Империи, все двенадцать лет реформ. Эти реформы увенчались успехом и теперь по праву называются Марцеллиновскими. Закон, который обсуждается сегодня, – прямое продолжение этих реформ. Однако сам Корнелий Марцеллин неожиданно ушёл в отставку как раз накануне празднования девяностолетнего юбилея Виктора V, которое он всеми силами готовил. Поговаривали, что реформатор пал жертвой искусной интриги. Так или иначе, ни разу с октября, после своей отставки, князь Корнелий на людях не показывался. Руководит популярами Гай. Все, впрочем, знают, что Гай, младший брат, – глаза, уши и голос старшего.

– Ваше высочество, – обращается к архонту Гераклеи Гай Марцеллин, – прошу вас объяснить нам, почему мы обсуждаем один закон, а не два? Согласитесь, передать вам всю Испанию – это одно, а отнять у вас половину вашего нынешнего царства и передать её в состав Илифии – совсем другое. За первое наша фракция готова проголосовать, но второе только укрепляет в подозрении, что сенатор Гонорин, несмотря на всю его напрасную горячность, кое в чём прав. Скажите прямо, как военный человек, князь Луций: вы уступаете провинции в обмен на… инвестиции?

В зале шум, аплодисменты, возгласы:

– В яблочко!

– Самый верный вопрос!

– Да так и есть, всё дело, как всегда, в деньгах!

– Он нищ, она богата, он нуждается, потому и продаётся…

Тень смущения проходит по суровому лицу архонта. Проходит и исчезает, её никто почти не замечает. Луций Адрин встаёт и по-военному чётко отвечает:

– В законе ничего не сказано про инвестиции. Это добрая воля архонтессы Илифии и её деловой интерес. Она и я равно заинтересованы в процветании наших царств и всей Империи. Ещё больше доходов в казну. В разы, в десятки раз. Вы можете ознакомиться с расчётами и прогнозами.

– Я с ними знаком, – говорит сенатор Марцеллин. – Но это не ответ на мой вопрос.

– Ответил, как мог, – Луций Адрин хмурится и садится.

– Вы что-нибудь хотите добавить, ваше высочество? – обращается Гай к Медее Тамине.

Теперь хмурится принцепс, и прежде, чем та успевает встать и ответить, Эмилий Даласин бросает в зал:

– Она уже сказала, что хотела. Вы закончили, сенатор Марцеллин?

– У фракции популяров ещё один вопрос, но не к их высочествам архонтам, а к имперскому правительству. Почему на нашем заседании нет его главы? Где София Юстина? Она и сенатор, и первый министр. Когда первым министром Империи был мой брат Корнелий, он лично представлял в Сенате все конституционные законы!

В зале согласно кивают. Да, это нехорошо и, мягко выражаясь, некрасиво. Когда правительство не выказывает подобающее Высокому Сенату уважение, оно рискует потерять его поддержку. А вместе с поддержкой – власть.

Встаёт Леонтий Виталин, глава фракции оптиматов.

– Ваши упрёки беспочвенны, сенатор Марцеллин. У меня конфиденциальная информация лично от её высокопревосходительства Софии Юстины. Сегодня рано утром она отбыла с экстренным визитом в Аугсбург, столицу Германии. Речь может идти о власти и о жизни короля Оттона, важнейшего союзника и друга римского народа. Это всё, что я пока могу сказать.

В зале шум. Сенаторы мгновенно переключаются на новую тему. А Луций Адрин в царской ложе спрашивает у Медеи Тамины:

– Ты об этом знала?

– Нет. Но ожидала что-то подобное. София любит прятаться от ответственности за «дипломатическими» причинами. Ещё с тех пор, когда сама руководила внешней политикой. София сильно мне обязана, а это значит, что она готова отступиться от меня в любой момент. Если мы сегодня проиграем, ты потеряешь трон, а я – репутацию. А София сделает вид, что она и была против. Для неё всего важнее сохранять в Сенате большинство. Я говорила тебе: нужно было обратиться в Святую Курию за судебной экспертизой нашего закона. Когда новый конституционный закон подписывает император, он всё равно поступает в Курию, которая проверяет его на соответствие Завещанию Фортуната и другим фундаментальным актам Империи. Этого не миновать. Получив такую экспертизу заранее, мы ею отбили бы любые атаки на закон, и никто бы не посмел поставить под сомнение нашу правоту. В конечном счёте всё решает не правительство. И не Сенат. И не Народное собрание. Точку ставит Курия. А ты поторопился! Ну зачем?

Он усмехается и говорит ей на ухо:

– Медея, не переживай. Мы выиграем. Это ты у нас знаменитая законница. А я моряк! По мне, если желаешь победить в морском бою, используй свою самую большую пушку. Такую, которую не нужно даже пускать в ход. Достаточно только её расчехлить и показать противнику, как он сложит оружие или обратится в бегство.

Она бросает на него взгляд, полный сомнений, спрашивает шёпотом:

– И что это за пушка у тебя? Одну-то я уже видала в действии… Но ты же не станешь её расчехлять прямо здесь?

– Она тебе понравится, доверься мне.

Медея вздыхает. Она не верит никому и ничему, так уж сложилась её жизнь. Она не любит авантюры, о которых не предупреждена заранее. На кону не только её царская репутация. Если новый закон провалится, она лишится новых провинций, на которые давно положила глаз и уже считает своими. Оппозиция в Илифии, пусть и почти задушенная, воспрянет и поднимет голову, клан Гоноринов вновь сплотит своих сторонников, а там, глядишь, трон под архонтессой зашатается. Можно сколько угодно кричать здравицы «жизнь, здоровье, сила!», но Божественному Виктору уже за девяносто лет. Что случится с нею, когда земной бог присоединится к небесным богам? Это им, князьям-сенаторам, всё нипочём, они потомки Фортуната, золотая кровь Нового Рима. А она «выскочка», ей хватит одного неверного движения, чтобы быть сметённой с трона, которому отчаянно завидуют и который страстно желают все в этом зале ­– если не для себя, то для кого-то из своей родни. Она, располагая царской властью, двенадцать лет ведёт в Илифии тяжёлую позиционную войну с этой бесчисленной княжеской «роднёй», считающей страну на берегу океана своею вотчиной; но эта та война, в которой невозможно победить, а можно только выиграть время. Она это понимает. Если новый закон провалится из-за какой-нибудь нелепой авантюры, время Медеи Тамины закончится, а время Илифии повернёт вспять. Она уже почти жалеет, что связалась с этим доблестным потомком Адриана.

Глава 2

Тем временем сенаторы продолжают выступать, кто за, а кто против закона. К сидящим в царской ложе архонтам более не обращаются, и сам принцепс им слова не даёт, даже не смотрит в их сторону. Медея думает о том, почему все её многолетние усилия найти подходы к Эмилию Даласину оказались безуспешными. Ей очевидно, этот ретроград только играет в беспристрастность, а на самом деле он настроен против нового закона. Будь его воля, он бы и реформы Марцеллина обернул назад. Но обернуть реформы он не может. А завалить закон – вполне: достаточно дать всем здесь понять, на чьей он стороне. Каким бы негодным принцепсом для Сената князь Эмилий ни был, он всё ещё внук Божественного Виктора, чей авторитет непререкаем.

Медея бросает взгляд за спину Даласина. Там, занимая собою всю стену огромного зала, от пола и до потолка – портрет земного бога в полный рост и в парадном белом облачении. Раз в десять лет этот портрет меняют – уже меняли восемь раз. Виктор V царствует над Империей и целой Ойкуменой так долго и так счастливо, как никто никогда до него со времён первых фараонов. Медея закрывает глаза и молится о том, чтобы портрет бога-императора сменили и в девятый раз. Этот божественный старик – её самый лучший талисман от любых невзгод. Особенно после того, как она втайне ото всех здесь сначала построила, а потом подарила Божественному Виктору город в Илифии, в Атласских горах, названный в его честь Викториополем. Подарить земному богу целый город – это была авантюра, потрясшая всех, всю Илифию и всю Империю, всю Ойкумену. Но это была её авантюра, ничья больше. И она увенчалась блестящим успехом: земной бог дар принял, Викториополь ему понравился, и Виктор V – опять-таки, ошеломительно для всех –сам переехал туда жить. А полномочия свои, по большей части церемониальные, делегировал правнуку Льву, наследнику Божественного Престола.

Медея думает об этом и напоминает себе, что важней всего сейчас найти подходы к молодому цезарю, будущему императору-августу Льву XII. Божественный Виктор безмерно велик, но, к несчастью, не вечен. Она вновь корит себя, что не настояла на экспертизе закона Святой Курией до внесения в Сенат. К его святейшеству Григорию Галену, нынешнему понтифику Курии, она, слава богам, уже смогла найти подход. А против слова понтифика и вердикта Курии никто из этих надутых своей значимостью индюков, потомков Фортуната-Основателя, не пикнул бы! И молодой Лев не пикнул бы, вне всякого сомнения.

А вот и он сам... Медее сперва кажется, что глаза её обманывают. Но нет: сначала в зал заседаний Сената входят воины в роскошных бело-золотых мундирах, это не легионеры действующей армии и не милисы, стражи порядка, это палатины, личная гвардия самого императора. Они идут торжественно и гордо, им так положено. А за ними следует юноша лет двадцати в морском кителе, расстёгнутом на груди, и небрежно надетой матросской фуражке. Медея быстро переводит взгляд на Даласина и ясно видит, что принцепс ошеломлён, впрочем, как и все в этом зале. Никто их не предупредил о визите в Сенат молодого императора.

Да и как возможно о таком предупредить? За все восемь с лишним десятилетий своего царствования Божественный Виктор ни разу не появлялся в Сенате. Ни в Плебсии, ни в Курии, ни в Консистории, ни – тем более! – в Квиринале, резиденции правительства. Ибо нерушимая традиция Новой Римской империи гласит: император – над схваткой, он вне политики. А значит, здесь ему делать нечего, кроме как в виде портретов и статуй.

Неужели молодому Льву никто это не объяснил? Его царствование ещё даже не началось, а он уже нарушает традиции? И как на это должен посмотреть принцесс, ревнитель традиционных ценностей? И, между прочим, не только дядя, но и тесть молодого императора: Беатриса Даласина, старшая дочь князя Эмилия, была замужем за Львом Фортунатом. Была, пока не отошла к богам при родах…

Сенаторы в великом смущении. Перед императором, восседающим на Божественном Престоле, полагается падать ниц или, уж во всяком случае, становиться на колени. Но молодой Лев на Божественном Престоле пока не восседает, он не август, а только цезарь. Цезарей, то есть императоров-наследников, не было уже очень давно, лет, наверное, за триста до Виктора V. А Лев стал цезарем совсем недавно, никто ещё не знает, как себя с ним вести, во всей необходимой точности. Кто-то, на всякий случай, встаёт с сенаторского места, низко кланяется, и его примеру вскоре следуют остальные. Может быть, так и рождается новая традиция: если ты представляешь в Высоком Сенате одну из славных княжеских семей, падать ниц перед цезарем, императором-наследником, тебе не обязательно, но поклониться ему в пояс ты обязан.

Тем временем цезарь Лев Фортунат выходит к трибуне, кивает дяде-принцепсу, поворачивается к залу, вскидывает руку в римском приветствии. Затем снимает матросскую фуражку и столь же небрежно, как она сидела на голове, бросает её на трибуну.

– Мне сказали, что тут обсуждают Испанию. А я как раз ехал мимо. И решил зайти. Да вы садитесь, садитесь. Я много времени у вас не займу.

Голос у цезаря Льва мальчишеский, звонкий, немного гнусавый, как будто он в нос говорит. Но все его слышат, и в зале образуется зловещая тишина.

Медея чувствует, как у неё замирает сердце, а перед глазами расползается тьма. Если сейчас молодой император обратится к Сенату с призывом голосовать в поддержку нового закона (или против, неважно), случится скандал на весь мир. Такой скандал, после которого о самом законе никто и не вспомнит. Все только и будут обсуждать неконституционное вмешательство императора в законодательный процесс. И даже если закон здесь одобрят, Курия точно зарубит его как принятый Сенатом под давлением. Григорий Гален, понтифик текущего года, – убеждённый противник участия Хрустального трона в политике, это известно всем. Император должен быть над схваткой, только так он сможет сохранить божественный авторитет и не уподобиться древним тиранам.

Принцепс Сената собирается вмешаться, но Лев, его бывший зять и по-прежнему родной племянник, успевает первым:

– Я вскоре отправляюсь в Пиренеи поохотиться на рысь. На рысь, – подмигнув и улыбнувшись, сам немного похожий на рысь, повторяет цезарь Лев. – И мне, как вашему императору, будет особенно приятно уложить пиренейскую рысь на имперской земле!

Медея видит свет, и сердце снова начинает биться. Она среди лучших юристов Империи, и она понимает: гроза миновала, скандала не будет. Да, это против традиции, понтифик останется недоволен и наверняка сделает молодому императору внушение. Но это не вмешательство в политику. Император ехал мимо и зашёл в Сенат сказать, что ему было бы приятно поохотиться в Пиренеях на имперской земле. Никого и ни к чему не призывал, давление на Сенат не оказывал, а просто поделился… эээ… своими планами. Кто не понял – тот поймёт.

«Особенно приятно».

– Слава Превосходнейшему Льву! – воскликнул Флавий Эгидин, сенатор-популяр из Бетики. – Слава молодому цезарю!

Этот возглас подхватывают, раздаются аплодисменты; сначала робкие, они стремительно нарастают и перерастают в овацию. Зал взрывается криками радости. И как тут не радоваться: молодой император, их будущий бог, осчастливил Сенат своим появлением и оказал высочайшую честь, поделившись своими планами на охоту в Пиренеях. Бывший кесаревич, а ныне князь, сенатор и принцепс Эмилий Даласин явно застигнут врасплох, но радуется вместе со всеми. Все сенаторы знают, что, возможно, уже скоро огромный парадный портрет этого юноши будет висеть на месте портрета его прадеда, и они будут кланяться этому портрету всякий раз, входя в зал и выходя из него.

– Слава великому цезарю! Слава Превосходнейшему Льву! Льву Испанскому! Лев Испанский Величайший!! – раздаётся со всех сторон.

И Медея нисколько не удивляется, когда сенатор Гонорин, её злейший враг и самый ярый противник нового закона, кричит со своего места, обращаясь к принцепсу:

– Чего же вы молчите, ваша светлость? Не заставляйте Его Императорское Величество ждать! Ставьте закон на голосование!

Пять минут спустя результаты голосования появляются на больших экранах, а также на служебных видиконах каждого сенатора. В Сенате сейчас двести пятьдесят пять членов, в зале присутствуют двести двадцать восемь, при кворуме для конституционных законов в сто девяносто человек. Из этих двухсот двадцати восьми за новый закон голосуют двести двадцать семь, против – нет, воздержавшихся – нет. И все задаются вопросом, кто же тот единственный, вовсе уклонившийся от голосования.

Его находят сразу: это стодевятилетний князь Нигидий Петрин, когда-то, в незапамятную древность, когда сам Божественный Виктор был как сейчас Превосходнейший Лев, служивший принцепсом Сената. Наверное, просто устал и заснул. Невозможно же себе представить, чтобы старейший сенатор решил проигнорировать это важнейшее голосование.

– Единогласно! – объявляет результаты принцепс. – Конституционный закон о возвращении в состав Гераклеи исторических римских провинций на Пиренейском полуострове и преобразовании её в имперское царство Испания принят Сенатом единогласно. Также принята поправка сенатора Гонорина, согласно которой Превосходнейший цезарь Лев Фортунат отныне должен именоваться Лев Фортунат Испанский Величайший.

– Ну уж нет, – с улыбкой отвечает сам виновник торжества, который всё это время стоит, небрежно опираясь на сенатскую трибуну, – от титула Величайшего я, пожалуй, пока откажусь. Его ещё необходимо заслужить!

Убив пиренейскую рысь, мрачно думает царица Илифии, горячо аплодируя вместе со всеми. Луций Адрин, её коллега, царь вновь воссозданной Испании, пытается перекричать овацию, склонившись к её уху:

– Как тебе такое, Медея Тамина?

Он, конечно, торжествует. Да уж, это в самом деле необычайно большая и мощная пушка. Всем пушкам пушка! Но царь-моряк не сознаёт, что здесь у них не морской бой. А политические шахматы. Где триумф нечаянной лёгкой победы может обернуться сокрушительным разгромом.

Когда император-цезарь Лев Испанский – но пока не Величайший – сопровождаемый своею палатинской гвардией и нескончаемой овацией сенаторов, покинет зал, станет ясно, почему Нигидий Петрин, старейший из них, не голосовал ни за, ни против нового закона.

Оказалось, он сидит на своём месте, как всегда сидел, но теперь не дышит. Мирно и достойно отошёл к богам во время заседания Сената. Когда именно, в точности неизвестно, но явно до голосования. Это опечалило его коллег, и кое-кто из них начнёт шептаться о дурном предзнаменовании. Но шептаться будут после, а пока, узнав о кончине уважаемого всеми бывшего принцепса, тут же учредили специальную сенатскую комиссию по организации его похорон, во главе с принцепсом действующим.

Медея Тамина всё же опасалась, что кто-то из почтенного собрания, немного протрезвев от сих необычайных происшествий, обратится в Курию с жалобой на только что одобренный закон. И придётся вновь увещевать понтифика, давать новые обещания, а потом, конечно, выполнять их. Но никто, на удивление, жалобу в Курию подавать не стал. И десять дней спустя, согласно заведённой процедуре, конституционный закон утвердил император.

Так заново объединённая Испания вернулась на карту Империи, Европы и всей Ойкумены.

***

В тот же день, ближе к вечеру, счастливо нашлась София Юстина. Она с такой же быстротой и внезапностью вернулась из Германии, как рано утром туда улетела. Натянутые, если не сказать, напряжённые отношения между молодым императором и навязанным ему первым министром не составляли секрет для Медеи Тамины. Лев Фортунат был горячим поклонником Корнелия Марцеллина, его великих реформ и его политического гения. Внезапная отставка Корнелия и возвращение к власти Софии стали обидным сюрпризом для Льва.

Интрига прояснилась поздним вечером, когда архонты Илифии и Испании прибыли на ужин к первому министру. Ужин назывался деловым, но София принимала их по-семейному, вместе с князем Димитрием Адрином, старшим братом правителя Испании, министром охраны здоровья в новом правительстве Софии и по совместительству – её мужем (вторым, первый трагически погиб в авиакатастрофе). Димитрий Софию любил, и её сын Павел, младший из трёх, рождённый от другого мужчины, был им усыновлён.

А Платон, средний сын Софии, ровесник Льва Фортуната, входил в ближний круг цезаря. С матерью Платон конфликтовал, поэтому доверие Льва ему было обеспечено. Все знали, конечно, что глаза и уши у Софии есть повсюду, но никто не думал, что они следят даже за её родными детьми. По крайней мере, Лев не думал точно. Идея нанести внезапный императорский визит в Сенат принадлежала Платону Юстину, который, в свою очередь, дружил с Элием Адрином, сыном князя Луция. «Ты ещё не царствуешь, – сказал Платон Льву, – а уже можешь войти в историю как император, объединивший всю Испанию». Лев Фортунат охотно согласился.

И как только об этом стало известно Софии, она нашла предлог пропустить решающее заседание Сената. Думала, Лев скомпрометирует себя. И хотя вышло по-иному, София всё равно была довольна. Да, нынче молодой император на коне, его повсюду превозносят, но случись что в этой снова образованной Испании, все беды свяжут с его именем. Император должен быть выше любых бед и забот своих подданных, или они обвинят в своих бедах его, и потребуют, чтобы именно он занялся их заботами.

– Я слышала, – сказала София Медее, когда братья Адрины отлучились по своим мужским делам, – что ты намерена дать деньги Луцию.

– Да, я обещала ему пять миллиардов инвестиций ради возрождения Испании.

– Ах-ах, – усмехнулась София, – какие красивые слова! Но ты же понимаешь, что он их промотает, и ты обратно не получишь ни обола?

– Это оправданный риск, – кивнула Медея. – В новые провинции Илифии я вложу в десять раз больше. Конечно, с твоего согласия, подруга.

Они давно уже не были подругами. Скорее, наоборот. Все двенадцать лет, пока Медея правила Илифией, София тосковала в оппозиции, тщетно пытаясь свалить правительство реформ своего дяди Корнелия. Но когда Корнелий Марцеллин задумал передать трон Илифии какой-то своей креатуре, Медея втайне помогла Софии его свергнуть. Так София вернулась на пост первого министра, Медея получила второй двенадцатилетний срок, а сам великий реформатор Марцеллин зачем-то пропал с глаз людей, оставив за себя верного брата Гая.

Ещё через месяц император Лев Испанский посетил вновь возрождённую Испанию, как и обещал. Повсюду, где он появлялся, молодого цезаря встречали восторженные толпы квиритов. Люди падали ниц и целовали землю там, где он проходил. Мужчины кричали здравицы, женщины осыпали цветами. В Пиренейских горах, куда Лев приехал охотиться, в его императорскую свиту вошли герцоги Галлии – Танкред Аквитанский, Гунар Лугдунский, Манфред Бургундский и, конечно, Варг Нарбоннский, недавний бунтовщик, а теперь верный федерат Империи. Эти четверо были потомками викингов, когда-то покоривших всю Галлию, и потому считались «варварами». Молодому Льву льстило, что они склоняются перед ним, императором Нового Рима. Королевства викингов давно уж нет, оно рассыпалось, а империя наследников Рима – вновь на вершине величия. Так было, так есть и так будет всегда, знал Лев, и знали все вокруг него, ибо Рим вечен.

Фотографии молодого цезаря с самолично подстреленной им пиренейской рысью обошли все газеты Империи. Но кто-то умный посоветовал ему не использовать пока титул «Величайший», и цезарь этому совету внял. Зато теперь все знают, что Лев Испанский – не только Величайший, каким его назвал Сенат, но ещё и самый скромный среди цезарей.

Может быть, Льву рассказали, как его прадед Виктор V, только взойдя на Хрустальный трон, заранее отверг все возможные титулы-эпитеты, которыми его хотели одарить. «Мне достаточно быть просто Божественным», – заметил юный Виктор Фортунат. И больше на эту тему ему голову не морочили.

Лев лично водрузил имперский стяг над Пиренеями, положив конец многовековой несправедливости. Об упразднённых экзархатах никто не горевал, наверное, кроме чиновников, наживавшихся на их бедах. Теперь вместо имперских экзархатов царские провинции, куда Луций Адрин, архонт Испании, назначил губернаторами достойных своего доверия людей. Например, губернатором Лузитании стал Секст Адрин, двоюродный брат архонта, а губернатором Толета – Плиния Адрина, мать Секста и, соответственно, родная тётя Луция. Новые губернаторы и сам архонт сопровождали Льва Фортуната во всех его поездках, разделяли его стол и его славу. Все понимали, что Луций Адрин, к которому прикрепилось прозвище «царь-моряк», в большом фаворе у молодого цезаря. Ведь это он, как любил повторять сам архонт, привёл Испанию в родную гавань.

Страна на Пиренеях была велика, объехать её всю оказалось непросто, поэтому неудивительно, что триумфальное путешествие императора по Испании продолжалось до самого лета. Лев Фортунат был счастлив и не хотел расставаться с гостеприимными испанцами, но на лето у него имелись другие планы.

Медеи Тамины рядом с ним не было. Царица Илифии ездила по своим новым провинциям, однако она не рискнула бы назвать эти поездки путешествиями и тем более – триумфальными. Она знала, что там всё запущено, но не представляла, насколько. С привычкой своей новой архонтессы глубоко вникать во все дела местные чиновники, доставшиеся ей в наследство от Гераклеи, были незнакомы, и их пришлось уволить, почти всех. На их места пришли проверенные люди из Гелиополя и других важнейших городов Илифии, как патрисы, так и плебеи. Медее было всё равно, что об этом скажут её старые враги. Пока Виктор V жив – и сам живёт в Илифии, в Викториополе, подаренном ему прекрасном городе среди Атласских гор – она чувствует себя в относительной безопасности.

Но вскоре она понимает, насколько обманчиво это чувство безопасности. Беда приходит, откуда она не ждала. В Рифских горах, северо-западной части Атласа, испокон веков живут берберские племена. Они жили здесь ещё до римлян, жили во времена римлян, жили после римлян, жили при Фортунате и его наследниках, жили вместе с Империей и как будто бы в ней. Как иначе, когда всегда на всех имперских картах Риф – имперская земля.

В Империи, но сами по себе. У них не оказалось паспортов с профилем Божественного Виктора, и они сами не воспринимали себя как законопослушных квиритов. «Ты говоришь, мы аморийцы? Мы свободные люди Рифа», – сказал ей один из вождей. И то, один из немногих, согласившихся с ней говорить.

Это была странная горная вольница, тем более невероятная, что об этой вольнице все знали, но старались её не замечать. Империя со времён самого Фортуната пыталась смирить и подчинить рифские племена, но безуспешно: горцы скрывались в горах, где знали каждый вход и выход. Аморийцам, наследникам Рима, почему-то не удавалось взять их ни числом, ни умением, ни самой совершенной техникой. Словно волны, откатывались имперские военные экспедиции от рифских твердынь. Легионеры погибали здесь тысячами, а всё зря.

И в конце концов Империя смирилась. Рифцы ей не угрожали, на чужие земле не претендовали, наоборот, с другими землями охотно торговали, охраняли свои горы. Один из чиновников Рифской области, уволенный Медеей, показал ей древний закон Гераклеи, по которому тогдашний архонт признавал за жителями этих гор право на независимость и свободное ношение оружия.

«Документ» был юридически ничтожен и ничего не значил для неё. В Илифии таких законов не было. Медея Тамина не могла допустить, чтобы во вверенном ей царстве десятки тысяч хорошо вооружённых людей, и мужчин, и женщин, бродили где им вздумается и делали что им хочется. Они не умели ни читать, ни писать, зато хорошо владели оружием, и не только холодным. Настоящая варварская армия в самом сердце Империи! До Викториополя – всего семьсот с небольшим километров. А вдруг кому-то из берберских вождей придёт в голову напасть на Город Бога?..

Медею бросало в дрожь от одной мысли об этом. Конечно, их остановят, но какой ценой? И какой будет позор! Если она что-то подобное допустит, её правление в Илифии на этом и закончится. А то и свобода, и жизнь. Все её успехи обернутся прахом.

Она смотрела на дивные горы, заросшие девственным лесом, и видела там будущие города, курорты, университеты, магистрали, аэропорты и прочее, что составляет суть цивилизации. Но ничего из этого не будет создано, пока строители рискуют получить стрелу в шею или пулю в сердце от диких людей, по причуде богов сохранившихся здесь с начала времён и считающих Рифские горы своими, и только своими.

Поэтому она выделила Риф в отдельную провинцию и назначила губернатором своего лучшего администратора и переговорщика. Вместе с ним она три месяца пыталась разрешить возникшую проблему миром.

А потом, когда губернатора убили, назначила на его место военного. Сама же отправилась в Темисию, имперскую столицу, чтобы обсудить ситуацию с Софией Юстиной и Генеральным штабом.

Год спустя Медея Тамина чудом уцелеет при покушении, совершённом женщиной, дочерью одного из рифских вождей. Умирая, та воскликнет:

– Ты обещала процветание и мир, а принесла на нашу землю горе и войну!

***

Потом, выздоравливая после тяжёлого ранения, архонтесса Илифии много думала о своей испанской партии. Эта партия начиналась смелым, вместе с тем осторожным дебютом, потом последовала блестящая, совершенно неожиданная комбинация – не её авантюра, напомнила себе Медея, – наконец, когда эта комбинация увенчалась грандиозным успехом, начался тяжёлый, изнурительный эндшпиль, которого также никто не ждал. И никто не хотел. Взялась бы она сама за испанскую партию, если бы знала, чем та обернётся? Стоят ли новые приобретения всех связанных с ними бед?

Она втайне надеялась, что земной бог навестит её в госпитале. Или хотя бы пришлёт письмо с добрыми пожеланиями. Той, кто с честью управляет доверенным ей царством. Той, кто выстроила для него прекрасный город среди гор Атласа. Но бог был выше всего этого. Едва поправившись, она сама посетила его в Викториополе. Престарелый август высказал ей всё, что думает о её странной войне в сердце его Империи. Она это пережила. Она стала умнее. Её трон не зашатался, нет, и теперь она знала, что делать. Божественный Виктор мудр – как бог, фараон, император и отец всех квиритов. Даже тех, кто сам себя квиритом пока не считает.

Медея вернулась во Флавию, административный центр Рифской провинции, именем Божественного Виктора призвала к себе мятежных вождей (на удивление, они пришли) и при них подписала новый указ.

«Иногда победа в том, чтобы первым предложить ничью. Эта партия для вас не последняя», – сказал ей на прощание Виктор V.

А испанская партия царя-моряка продолжалась. Да, он вернул Испанию в лоно матери-империи. Но пяти миллиардов денариев илифийских инвестиций оказалось недостаточно для её возрождения. Тем более, не меньше миллиарда ушло на организацию приёма Превосходнейшего Льва.

Луций явился к Медее прямо в больничную палату, как бы выразить сочувствие и поддержать, но и про деньги не забыл. Он считал себя вправе так поступить: без него Илифия не получила бы новые провинции. Нужно отдать ему должное, он приехал не с пустыми заверениями, а с конкретными планами, где и когда инвестиции Илифии начнут приносить прибыль.

Медея всё равно отказала:

– Когда я стала архонтессой, никто мне инвестиций не давал. Меня обходили стороной. Всего, что ты здесь видишь, я добилась сама, при помощи людей, которые в меня поверили. Заставь своих людей работать, и они в тебя поверят. Разве твои испанцы чем-то хуже моих илифийцев?

Или нарбоннских галлов, хотела добавить она, но промолчала. Нельзя сравнивать правителя имперской Испании, потомка самого Фортуната (и Адриана, конечно), с герцогом варварской страны, потомком безродных разбойников северных фьордов. Это может иметь тяжкие последствия.

Варг, герцог Нарбоннской Галлии, приехал раньше и привёз богатые подарки, ничего у неё не просил, а наоборот, рассказал, какую прибыль принесли её прежние инвестиции в экономику его герцогства. Варг знал, а Медея тем более, что если её не станет, инвестиции для Нарбоннского герцогства тут же закончатся, а неприятности снова начнутся.

Но это, разумеется, уже другая партия. Политические шахматы тем и отличаются от обычных, что играть всегда приходится сразу на нескольких досках.