Инфекция любви

Глава 1

Августовский полдень в Центральном парке Веспера не просто грел — он плавил воздух, превращая его в жидкий янтарь. Сквозь густую крону вековых платанов пробивались золотые иглы света, вышивая на пожухлой траве кружевные тени. Воздух, густой и тягучий, пахнул сладкой ватой, скошенной зеленью и той особенной, уходящей свежестью, которая бывает только на исходе лета. Где-то вдалеке едва слышно гудел город — далёкий шум машин переплетался с детским смехом у фонтанов, — но здесь, в глубине старой аллеи, мир сузился до размеров одного пледа.

Арсений лежал, уткнувшись затылком в колени Даниэля. Его светлые, почти платиновые волосы — редкий, выгоревший на солнце оттенок, напоминающий спелую пшеницу или дорогой металл, — рассыпались по джинсовой ткани. Он запрокинул голову назад, не боясь сломать угол зрения, лишь бы упрямо поймать взгляд напротив.

— Давай послезавтра снова погуляем в парке, как сегодня? — тихо пробормотал Арсений. Его голос был лёгким, с едва заметной хрипотцой, а в серо-голубых зрачках — прозрачных, как вода в горном ручье, — отражались только кроны деревьев и лицо человека сверху.

Даниэль улыбнулся. Его пальцы — длинные, с аккуратными фалангами и чуть смуглой от летнего загара кожей — медленно и ритмично перебирали светлые пряди, скользя по ним с почти благоговейной нежностью. В его тёмных, почти чёрных глазах читалась не просто привязанность, а какая-то святая, опасная убеждённость: всё, что имеет значение, находится прямо сейчас у меня на коленях.

— Сегодня ещё не кончилось, а ты уже заглядываешь вперёд? — ответил Даниэль. Его голос звучал мягко, с бархатным отливом, будто он зачитывал старую любимую сказку.

— Ну-у-у… — Арсений чуть растянул губы в хитрой улыбке, уголки его глаз собрались в едва заметные лучики. Он слегка потянулся вверх, демонстративно задев носом ткань чужой одежды. — Я просто думаю наперёд! Ты должен был уже привыкнуть, Даня.

Не успел он договорить, как Даниэль шутливо щёлкнул его по кончику носа. Арсений ойкнул, смешно сморщился и попытался увернуться, но Даниэль уже тихо, грудью расхохотался. Этот смех не просто звучал — он тёплым импульсом отдавался в груди Арсения, заставляя внутренности сжиматься от щемящей, почти болезненной нежности.

Они были молоды, беспечны и уверены, что завтрашний день принадлежит им по праву.

____

Тишина не наступила — она обрушилась. Тяжёлая, ватная, пахнущая железом, озоном и сырой штукатуркой.

Затем — рваный всхлип. Сдавленный, удушливый стон, вырвавшийся из горла того самого человека, который ещё не так давно смеялся на солнечной поляне.

Комната в старом доходном доме на окраине района Бедных Кварталов превратилась в склеп. Тяжёлые бархатные шторы были задёрнуты наглухо, не оставляя дневному свету ни единой лазейки. Лишь сквозь щель у пола пробивалась тусклая серая полоса, рассекая пыльный воздух и обнажая грубые, облупленные стены. Здесь не было жизни. Пространство застыло, лишённое кислорода и надежды.

— Тише, Сеня… Пожалуйста… Я не хочу делать тебе больно… — Голос Даниэля больше не напоминал бархат. Он трескался, рвался на сухие судорожные выдохи, утопая в слезах.

Даниэль прижимал к себе Арсения с отчаянной, почти безумной силой. Его смуглые, сильные руки, исчерченные свежими ссадинами и копотью, содрогались. Арсений вырывался. Его бледное, измождённое тело билось в захвате, как пойманная в тенета птица. Кожа светловолосого парня потеряла всякий цвет — она стала похожа на влажный мел, а под глазами залегли глубокие, свинцовые тени. Из-за плотного кляпа из грязной ткани он мог издать лишь глухое, животное мычание.

Даниэль заставил себя действовать. Превозмогая дрожь, он провёл окровавленной ладонью по спутанным, покрытым пылью платиновым волосам и силой прижал затылок Арсения к своей шее, пытаясь заглушить его судорожные порывы.

— Сеня, прости, пожалуйста… — прошептал Даниэль, уткнувшись носом в его холодный висок. Слёзы жгли его щёки, оставляя чистые дорожки на измазанном сажей лице. — Я не смог защитить… Прости меня, прости… Я ошибся. Я облажался…

Мир вокруг них рушился. Внешние силы от которых они бежали последние три дня, — брали дом в кольцо. Тяжёлые шаги берцев на лестничной клетке уже отсчитывали последние минуты. Назад дороги не было.

Даниэль сделал глубокий, рваный вдох. Одной рукой он фиксировал дрожащую шею Арсения, а другой нащупал его тонкие, ледяные пальцы. Сжал их изо всех сил, пытаясь передать остатки своего тепла.

Свободной рукой Даниэль нащупал на полу охотничий нож с костяной рукоятью. Лезвие блеснуло в серой тени. Одним коротким, точным движением он рассёк узел жёсткой ткани на затылке Арсения и сдёрнул кляп.

В ту же секунду тишину комнаты разорвал крик.

Это не был человеческий голос. Это был отчаянный, хриплый, звериный вопль выжженной души, в котором переплелись страх, удушье, дикая боль и нечеловеческая обида. Крик оборвался так же резко, когда Арсений, потеряв остатки разума от шока и пережитого ужаса, инстинктивно подался вперёд.

Тяжёлый вздох Даниэля потонул в звуке рвущейся плоти.

Арсений впился зубами в смуглое предплечье Даниэля — в ту самую руку, которая ещё утром гладила его по голове. Чужие зубы пробили кожу, впиваясь в мышцы. По руке горячей струёй потекла тёмная, густая кровь, капая на грязный деревянный пол.

Даниэль лишь прикрыл глаза. Его тело вздрогнуло от резкой вспышки боли, но он не отстранился. Напротив — он сжал объятия ещё сильнее, фиксируя светловолосого, не давая ему разрушить самого себя в этом припадке.

На губах Даниэля проступила слабая, надломленная улыбка.

От укуса было больно. Невыносимо. Но эта физическая боль была лишь каплей в океане по сравнению с тем, как рвалась его грудная клетка от осознания: это всё. Конец. Но конец ли это, если они встречают его вместе?

Превозмогая сопротивление, Даниэль медленно, с трудом оттянул окровавленную руку от губ Арсения. Вторым пальцем он поддел его подбородок, поворачивая застывшее лицо к себе.

Губы и подбородок Арсения были испачканы чужой кровью. Его серо-голубые глаза, когда-то прозрачные и ясные, больше не излучали спокойного света. В них блуждал дикий, расфокусированный ужас, в котором отражался лишь сам Даниэль — разбитый, проигравший, с лицом, искажённым бесконечным сожалением за всё, что произошло за эти проклятые часы. Зрачки Арсения неестественно расширились, а на бледной коже, там, где её касался свет, проступала едва заметная, но жуткая синеватая сетка вздувшихся вен — верный признак того, что лихорадка уже взяла своё, превратив некогда любимого человека в разносчика смертоносного вируса, который уносил город за городом.

— Я люблю тебя, — прошептал Даниэль прямо в окровавленные губы.

Он подался вперёд и накрыл его рот своим поцелуем. Это был вкус меди, соли, слёз и умирающего лета. Даниэль закрыл глаза, полностью растворяясь в этой боли, пока за дверью не раздался первый тяжелый удар приклада.