Хирург. Долг или возмездие

Глава 1

Много лет назад я потерял дочь. Она разбилась в автокатастрофе из-за своего парня-гонщика. Как мне сказали потом, будучи нетрезвым он превысил скорость и влетел в проезжавший впереди грузовик. Только это пьяная тварь выжила, а моя дочь скончалась прямо на месте — истекла кровью.

Сейчас было уже глубоко за полночь. Я должен был сдавать смену, но мой коллега не успевал прилететь с конференции, а потому, заварив себе крепкий чёрный чай, я выключил основной свет и опустился на стул в своём кабинете. Единственным источником света оставалась жёлтая настольная лампа, бросающая блики на стекло. За окном медленно кружились большие хлопья снега — январь подходил к концу. Завтра, точнее, уже сегодня утром ей исполнилось бы двадцать восемь…

Я подошёл к подоконнику, и от пара, исходящего от чашки, стекло быстро начало запотевать. Почему я всё ещё здесь? В этом кабинете, в этой больнице, в этой профессии… Я не раз задавал себе этот вопрос, и ответ всегда был один и тот же — я ещё не искупил свой грех, я спас недостаточно жизней, чтобы они перекрыли собой потерю той единственной, что была вверена мне со дня, когда появилась на свет. Спасая других, я пытался воскресить часть себя, ту часть, которая в тот роковой день разбилась на мотоцикле.

Я не простил его и никогда не прощу. В тот день меня посетило такое твёрдое и страшное в своей греховности убеждение, что, целый месяц после, я не брался за скальпель. «Я сделаю то же самое, рано или поздно, но я заставлю его пережить всё то, что по его вине однажды пережил я».

Снег за окном повалил сильнее, словно старался перекрыть мрак моей души своей раздражающе чистой белизной. Я больше не любил этот цвет. Белый… Он неумолимо ослеплял и раздражал меня. Он был слишком чистый, слишком нетронутый, хотелось испачкать его, оставить на нём кровавые пятна и никогда, никогда больше не видеть его таким. Я сжал кулаки. Утешало сейчас лишь то, что совсем скоро его замнут, затопчут и смешают с грязью.

Раздался щелчок. Дверь за моей спиной резко распахнулась, и я прикрыл веки — кого-то привезли, кого-то тяжёлого, кто нуждается в операции прямо сейчас. За несколько десятилетий своей работы я научился понимать и предугадывать, что скажет мне встревоженная сестра по одному лишь этому звуку щёлкнувшей ручки.

— Александр Викторович, — начала сестра.

Я обернулся, глядя на неё с абсолютным пониманием и заведомым принятием происходящего.

— Там девочку привезли без сознания, она вся в крови, и отец её тоже, но девочка хуже. Авария, — взволнованно проговорила сестра.

Ещё одна ночь под ослепительно белый свет ламп, запах спирта и пищание монитора. Ещё одна ночь, в которую не получится искупить вину, но, возможно, получится спасти человека, даже двух, и тем самым эту вину заглушить.

— Готовьте операционную, — глухо, почти безразлично сказал я и, отстраняя сестру от входа, вышел из кабинета.

Проходя по коридору, я бросил взгляд на круглые настенные часы: 2:40 — и стиснул зубы. Эта цифра — время, в которое она умерла, — преследовала меня постоянно. Где бы я ни находился, на какие бы циферблаты ни смотрел, это происходило практически каждую ночь. Ровно 2:40, ни минутой больше, ни минутой меньше. Несчастливая цифра, недобрый знак.

На первый этаж я быстро спустился по лестнице — ждать лифт было бы слишком долго.

У входа в больницу толпились врачи, оставшиеся на ночное дежурство, и коллеги из скорой.

— Вот же он! Александр! — громким басом крикнул мне мой приятель, седой анестезиолог Юрий.

Он несколько раз махнул мне рукой, призывая поторопиться. Я нахмурился, сунул руки в карман халата и ускорил шаг.

— В их машину, — врач скорой махнул головой на лежащих, — врезался байкер. — Девочке досталось сильнее всего.

Когда медики расступились, моим глазам предстало ужасающее для любого человека и привычное для меня зрелище: на двух высоких каталках лежали изувеченные тела. Одно было лет десяти — хрупкая девочка с бледной, отдающей синевой кожей. Второе — мужчина с рассечённым лбом и лицом, залитым кровью.

Но залитым не настолько, чтобы его невозможно было узнать. Не слыша никого вокруг, я подошёл ближе, склонился над ним и стал вглядываться в черты лица. Тот же крупный нос, те же густые брови, те же длинные чёрные, хоть и слипшиеся от запёкшейся крови ресницы, которыми когда-то давно восхищалась моя дочь.

Это был он, и даже если у него совсем не было бы лица, я бы узнал, почувствовал, вспомнил…

Земля под ногами перестала ощущаться такой уж твёрдой, а в памяти появилось её лицо. Юной, мечтающей, живой… Но эта картина мгновенно сменилась другой… Вот она, мой бездыханный ангел, лежит на асфальте, и остекленелый взгляд её направлен в небесную высь.

— Саша! — пронзительно громкий голос над самым ухом и сильный, отрезвляющий удар по плечу вывели меня из оцепенения.

Сильные руки Юрия развернули меня лицом к себе и встряхнули.

— Саша, он подождёт, сейчас ему кровь остановят, а швы потом, — со знанием дела, но вместе с тем встревоженно говорил он. — Забираем девочку, у неё лёгкое пробито и сердце зажато, ей не больше десяти минут осталось!

— Не-е-ет… — прохрипел лежащий на каталке и, по-видимому, только что пришедший в сознание мужчина.

Он смотрел на меня с нескрываемым животным страхом и, вместе с тем, с мольбой — вспомнил. Удивительно, но даже в таком состоянии он меня вспомнил…

— Не отдавайте ему… Он убьёт мою дочь… — из последних сил просипел мужчина и предпринял попытку дотянуться до каталки дочери, но тут же обмяк, погружаясь обратно в беспамятство.

Помутнение отступило, и мой профессионализм напомнил — нельзя терять ни секунды.

Ладонь обхватила металлическую ручку каталки, и вместе с Юрием, толкающим её сзади, мы побежали в операционную.

В абсолютной тишине коридора, в котором мы оказались, колёсики дребезжали и спотыкались о неровную плитку чересчур громко, а собственное дыхание, казалось, отражалось эхом от стен.

Дверь в ослепительно белый операционный кабинет захлопнулась, и я ощутил пронзительно ледяную чистоту, а в нос ударил привычный мне запах хлорки. Там нас уже ожидала операционная сестра.

На переодевание и полную стерилизацию не было ни одной свободной минуты, поэтому сестра в секунды состригла кофточку ребёнка, а мы, быстро натянув перчатки и маски, приступили к делу.

Сломанные рёбра пробили правое лёгкое, и теперь воздух и кровь стремительно заполняли грудную клетку. Воздух так сильно давил справа, что смещал сердце и трахею влево. Действовать нужно было незамедлительно.

Чтобы выиграть нам время, Юрий прижал к лицу девочки прозрачную резиновую маску и с помощью силиконового мешка накачал в ее лёгкие чистый кислород. Затем точными скользящими движениями я максимально аккуратно завёл кончик трубки между голосовыми связками, прямо в трахею. Наркозно-дыхательный аппарат принялся качать кислород.

Ночная работа в моём возрасте — это уже само по себе колоссальная нагрузка, оперировать ребёнка — тем более, а оперировать конкретно этого ребёнка и того хуже…

Конец трубки я подключил к ИВЛ. Аппарат издал мерный механический вздох: «Пшшшт». Пластиковая трубка от тёплого дыхания девочки мгновенно запотела изнутри. Юрий приложил стетоскоп к её рёбрам и, послушав, кивнул мне.

— Заинтубирована. Неповреждённое лёгкое дышит. Можно резать.

С размаху сестра плеснула на грудь девочки спиртовой антисептик — коричневая жидкость мгновенно стекла по бледной коже на стол.

Я сделал надрез, раскрыл грудную клетку, наложил зажим на повреждённую артерию, словом, механически выполнял необходимые действия, а сам в это время думал.

Думал о том, что, скорее всего, эта девочка появилась на свет примерно в то время, когда не стало моей дочери. Что выходит, эта мотоциклистская тварь была ещё и неверной. Да, только такие мысли посещали меня. Возможно, будь я верующим, решил бы утешиться тем, что это душа моей доченьки переселилась в этого ребёнка и таким образом вернулась ко мне, даря шанс на искупление вины через спасение её жизни. Но верующим я не был.

От дыхания под маской мои очки начинали запотевать, и тогда сестра привычным жестом поправляла их и промокала мне лоб.

Я думал о том, что его ведь опять спасут, повреждения серьёзные, но не критичные, и он снова будет жить… Топтать землю, по которой она не ходит, дышать воздухом, которым она не дышит, и смотреть на небо, которое она никогда больше не увидит. Разве это справедливо? Разве честно? Разве не заслуживала моя дочь таких же тихих и маленьких радостей? Разве не должен был он поплатиться за свои поступки хотя бы теперь?…

Должен.

Этот человек выжил только потому, что произошла нелепая случайность, произошёл сбой в системе, и всевидящий каратель снова сохранил ему жизнь. Над этим я был не властен, но кое-что всё-таки было в моих руках. Теперь жизнь его дочери была на исходе, и от моих решений, действий и желаний сейчас зависело всё.

Ведь я могу сделать это, могу допустить ошибку. Простую врачебную ошибку, после которой моя жизнь продолжит идти своим чередом, а его… Рухнет. Уже с сегодняшним рассветом со мной будет уверенность в том, что ему теперь плохо, и, может, от этого моё собственное, истерзанное ненавистью и виной сердце наконец успокоится, может, тогда мне самому перестанет быть так плохо…

— Не торопись, — сказал я.

Сегодня Юрий был встревожен больше обычного.

— Спешка не приведёт ни к чему хорошему.

— Знаю, — ответил он, подавая мне инструменты. — Только вот у неё там отец, нам потом ещё его оперировать.

— Он подождёт, ты же сам сказал. — с хладнокровным спокойствием ответил я. — Время позволяет.

Борясь с желанием нарочно ошибиться, я размышлял о клятве, данной мной и каждым действующим врачом, и продолжал операцию.

Я затянул узел на разорванном сосуде девочки, и кровь наконец перестала хлестать.

Нам ещё его оперировать… — мысленно повторил я слова коллеги. Да, оперировать, только вот шансы у него практически стопроцентные, списать на естественную смерть получится едва ли, а вот девочка… Она уже одной ногой в могиле, так почему бы…

Сестра резко включила отсос и принялась убирать остатки крови. Под действием аппарата ИВЛ лёгкое снова начало ритмично сдуваться и раздуваться. Но это было ещё не всё. Теперь предстояло наложить на мышцы швы и стянуть рёбра обратно.

И я наконец решился.

Я занёс скальпель. «Повреждение лёгочной вены» — такую причину смерти сообщат её близким. На лбу выступил пот, сталь инструмента холодила даже через перчатку. Лезвие уже прижалось к вене беззащитной девочки. Сейчас рука дрогнет, и всё, месть, вынашиваемая годами, будет свершена за секунды, точнее, за тридцать секунд. Прости, — подумал я, глядя на невинное лицо ребёнка, — ты ни в чём не виновата. В груди у меня всё замерло, дыхание перехватило, и, сжав скальпель как можно крепче, я собрался сделать решающий надрез, но в этот момент операционная приоткрылась, и в дверях появилась полноватая медсестра.

— Можете не торопиться, второму пациенту операция не потребуется.

— Как не потребуется? — нахмурился я. — Очень даже потребуется, я же видел его состояние.

— Мёртвым уже ничего не требуется, — сказала она, и в голосе послышалась вина. — Внутрибрюшное кровотечение… Мы недооценили масштаб повреждений.

Она поджала губы и захлопнула дверь. Я замер и напрягся.

— Не терзайся, — попытался подбодрить меня Юрий. — Ты в любом случае не смог бы ему помочь: операция всё ещё идёт, а второго хирурга нет.

Я кивнул. И этот кивок не был ответом на его слова, скорее, он был частью моего внутреннего душевного монолога. Шумно и с облегчением выдохнув, я на мгновение прикрыл веки. Справедливость всё-таки свершилась, кто-то невидимый остановил мою руку, уберёг меня от великого преступления, и смерть, смерть ненавистного мне мужчины, даровала этой девочке жизнь.

Прежде чем открыть глаза, я услышал пронзительно ровный писк монитора. Сначала я не понял, что произошло. Со страхом в глазах, взволнованно, как юнец, я вгляделся в лицо Юрия, затем сестры и только потом, когда сердце забилось в горле, а шум в ушах перекрыл все остальные звуки, я, бросил взгляд на больную, точнее, уже мёртвую… Я понял, что скальпель всё-таки успел прорезать мягкие ткани. Сначала мне казалось, что это только он, только скальпель сделал с ней это. И лишь спустя восклицания Юрия и сестры, перенаправление тела в морг, спустя тишину в пустой, забрызганной кровью операционной и несколько сигарет на январском морозе я услышал голос дочери, пронесшийся надо мной отчаянными рыданиями, и понял истину. Даже две. Первая — я убил невинного человека. Вторая — никогда в этой жизни месть не лечит старую рану, она создаёт новую…