Город-сказка. Рассказы о Рио-де-Жанейро

Роза-Мария

Роза-Мария вставала каждый день в семь двадцать. Она выпивала стакан воды, съедала маленький ломтик лайма и выходила на балкон, чтобы принимать солнечные ванны. Если утро выдавалось дождливым, Роза-Мария не спешила покидать постель. В грозу ноги начинали болеть, чему был виной артроз, мучавший её ещё с юности. Розе-Марии было 54 года, и она считала себя абсолютно счастливой, состоявшейся женщиной, у которой было всё, что принято вносить в «lista de mulher sucesso» — иными словами, список успешной сеньоры. Роза-Мария жила в чистом, тихом квартале Ипанемы[1], в двенадцати минутах ходьбы от Лагоа, которое все кариоки [2]единодушно признавали сердцем Рио-де-Жанейро. У Розы-Марии была небольшая, но светлая и уютная квартира в кондоминимуме с охраняемой территорией, две взрослые дочери, Алиса и Бернарда, давно переехавшие строить карьеры в Форталезу, и прекрасный муж, давно прослывший в местных кругах как серьёзный, деловой и вечно занятый человек. Злые языки того же круга любили обносить её Азеведу неприятными сплетнями. Никто из них не упускал случая посудачить о том, что в последний год Азеведу, в связи с повышением в должности, стал довольно заносчивым и перессорился со всеми коллегами, работавшими на его прежнем месте. Многие считали, что именно высокомерие Азеведу — причина того, что он не общается почти ни с кем из соседей. Конечно, это было из зависти, ведь её Азеведу был таким замечательным. Роза-Мария знала, что после работы супруг возвращается домой молчаливым и хмурым, но только из-за того, что слишком устаёт. И как можно быть настолько бесчувственными, чтобы этого не замечать? Именно в таком ключе Роза-Мария вела мысленные беседы со своими соседками, хмуро смотревшими в сторону Азеведу. То, что Азеведу за последний год почти что перестал проявлять ласку и заботу по отношению к жене, Роза-Мария по какой-то причине упускала из виду. Она не могла злиться на супруга — его новое место работы требовало дополнительных сил, и он наверняка каждый раз переживал, когда отправлялся в командировки в Сан-Паулу. В его возрасте ни к чему было переживать лишний раз, и потому Роза-Мария заботливо и смиренно ждала, когда супруг привыкнет к новому ритму жизни. О таком муже, как Азеведу, можно было только мечтать — в молодости он считался самым красивым, сильным и высоким юношей не только Ипанемы, но и всей Южной зоны. Он был умён не по годам и достаточно настойчив, чтобы завоевать внимание Розы-Марии, которая в свои двадцать лет смотрела только в сторону университетских учебников, почти что не одаривая взглядом никого из молодых людей. Они с Азеведу прожили в браке 34 года, а грядущей весной будут праздновать юбилей супружеской жизни. За эти годы чего только не происходило. Конечно, было разное, но Роза-Мария всегда вспоминала только хорошее и светлое. Четыре месяца назад она вышла на пенсию, в то время как Азеведу продолжал работать, не сбавляя оборотов. Возраст не был помехой ни ему, ни его карьерным успехам. Это подтверждало и то, что в последнее время командировки в Сан-Паулу участились, и он мог целую неделю не появляться дома, возвращаясь только на выходные и в понедельник опять улетая на службу. У Розы-Марии были слабые надежды, что, когда она выйдет на пенсию, супруг станет больше времени проводить дома, чтобы ей не было одиноко. Однако на просьбы жена Азеведу отвечал, что никак не может возвращаться домой раньше положенного срока, и что одиночество, о котором рассказывает Роза-Мария, надумано:

— В конце концов, ты можешь записаться на кружок шитья, или завести собачку, — говорил он. — Во всём всегда есть выход, Роза.

Так Азеведу рассуждал вечером в воскресенье, а уже в понедельник утром он, с деловым видом поправляя галстук перед зеркалом, собирался на работу. Перед выходом он целовал Розу-Марию в лоб и уезжал в аэропорт. Не замечая этого неприятного обстоятельства, Роза-Мария продолжала делать вид, что всё хорошо. Некоторые особо неудачливые в браке соседки уже начали посматривать на неё с жалостью. Кто-то из них недавно сказал, что в утреннюю газету Сан-Паулу попал фоторепортаж с праздничного вечера, который проводило руководство крупной торговой компании, в которой работал Азеведу. Компания праздновала заключение выгодного договора, которого добивалась последние три месяца. На нескольких фото был и супруг Розы-Марии — он выглядел бодрым и весёлым, увлечённо позируя репортёрам, и на каждом из кадров был в компании некой дамы средних лет. Каролина, самая сварливая из всех знакомых Розы-Марии, говорила о том, что на прошлом вечере, устраиваемом в честь очередной крупной сделки, Азеведу с интересом общался с другой женщиной, иностранкой, ещё моложе, чем той, первой. Судя по фото, на которых был пойман Азеведу, она была миниатюрной, приятной на вид блондинкой. Роза-Мария, конечно, считала низостью распространять подобные слухи о чужом муже, а ещё большей низостью считала верить в эти самые слухи о своём Азеведу. Судя по непрекращающейся болтовне Каролины, Азеведу сфотографировали с этой самой дамой накануне 22 сентября, а ведь это день их знакомства! Уже утром Розу-Марию ждал букет фрезий — её любимых цветов, которыми милый Азеведу порадовал жену на годовщину. Цветы оказались в руках Розы-Марии после того, как Фелипе позвонил в дверь и вручил их ей. Фелипе работал кровельщиком и сантехником, преданно обслуживая весь квартал вот уже почти двадцать лет. Для округи, где жила Роза-Мария, он стал уже почти что членом семьи — всегда спокойный и приветливый, помогал решать бытовые вопросы с лёгкостью и без мороки.

— Ах, какое счастье! — радостно воскликнула Роза-Мария, с наслаждением вдыхая аромат фрезий. — Доброго дня, Фелипе. И спасибо!

— И вам доброго дня, сеньорина. На здоровье. Цветы так украшают женщину.

Роза-Мария вышла на крыльцо, чтобы проснувшиеся соседки могли наблюдать её с огромным букетом в руках, залитую лучами солнца.

— Фелипе, — обратилась она к сантехнику, — Вы наверняка слышали, что мои не совсем вежливые соседки болтают про моего мужа. Я знаю, что вы человек достойный и так или иначе не поверили ни одному их слову. Они утверждают, что Азеведу совсем разлюбил меня. Какая глупость! Посмотрите на этот прекрасный букет, — Роза-Мария ещё раз с нежностью взглянула на цветы. — Конечно, Азеведу любит меня. Он помнит, что сегодня день нашей тридцать пятой годовщины знакомства, и потому прислал фрезии. Он знает, что это — мои любимые цветы.

Фелипе учтиво слушал Розу-Марию. Он никогда не перебивал её. Когда Роза-Мария закончила, его губы тронула лёгкая улыбка.

— Для вас это очень радостный день, сеньорина, — отвечал он. — Я поздравляю вас. Фрезии вам действительно очень к лицу.

— Спасибо, — светилась Роза-Мария. — Всё ли в порядке с крышей? Как ты помнишь, в том месяце мы заметили протечку. Азеведу высказал предположение, что область поражения может быть сильной…

— Нет никаких поводов для беспокойств, сеньорина. Я проверил. С крышей всё в порядке.

— Благодарю тебя. Фелипе, ты не будешь против, если я выпишу тебе чек чуть позже, сегодня вечером? Сейчас мне нужно позвонить супругу, и…

— Не торопитесь, сеньорина. Я подожду, — Фелипе вежливо кивнул.

— Ещё раз спасибо. Тогда приходи вечером, — сказал Роза-Мария и исчезла за дверью.

Она позвонила Азеведу и говорила с ним ещё более нежно, чем обычно. Поблагодарила его за внимание, но, конечно, о букете не сказала ни слова — это была словно игра, в которой он остался не пойман. Азеведу любил делать ей подарки (хоть и раньше, в первые годы их брака, это было намного чаще), но не любил, когда жена высказывала по этому поводу большой восторг, потому Роза-Мария старалась быть сдержанней. Ей, конечно, становилось обидно, когда муж, вместо того, чтобы сделать комплимент в сторону чувствительности и жизнерадостности супруги, называл это всё «щенячьими нежностями». В шутку, конечно. Роза-Мария знала, что внутри он другой. И тогда обида проходила, и всё снова было хорошо.

Роза-Мария всё меньше хотела сидеть дома. Теперь она часто выходила на прогулку. Особенно ей нравилось бывать на набережной в то время, когда никого не было рядом — то были утренние или вечерние часы. Роза-Мария любила наблюдать, с какой радостью фотографируются туристы в окрестностях Ипанемы и Леблона, однако иногда в толпе было слишком шумно. И всё же ей удавалось любить всех: хозяев с собаками, бегунов, заполняющих набережную к восьми утра, компании молоденьких подружек, мам с детьми и студентов на велосипедах, спешащих на занятия. Наверное, они были единственными, кто куда-то спешил. На Ипанеме царила атмосфера безмятежности. Время словно замирало и, особенно в солнечные дни, всё здесь, казалось, было готово к съёмкам для радужного мюзикла. Роза-Мария любила свой город, свою семью, свой дом, свою улицу и свою Ипанему. Мало что способно было расстроить её надолго, хотя она и обладала мягким, ранимым сердцем, и в свои пятьдесят четыре всё ещё была довольно миловидной. В будние дни она, вслед за студентами, сама брала велосипед и ехала, куда глаза глядят. Да и важно ли, куда ехать, если Рио так прекрасен? В четверг и пятницу Роза-Мария сидела дома — она не могла отойти куда-то надолго, ведь в любой момент мог приехать Азеведу. В один из дней ей позвонила Бернарда. Они болтали какое-то время, пока дочь не спросила Розу-Марию о том, в чём та планирует отмечать их с отцом тридцатипятилетний юбилей.

— Мама, я недавно проходила мимо бутика «Эжени». Да, того самого. У них просто замечательные платья! Я нигде не видела таких фасонов. Мама, когда ты в последний раз покупала себе платье? Раньше ты ведь только в них и ходила.

Роза-Мария задумалась. Действительно, оно обожала платья. Когда-то давно, в дни её молодости, по воскресеньям все кварталы южной зоны заполнялись девушками в красивых, льняных платьях. Как замечательно вспоминать то время. Кубичек[3] был у власти: в Рио спокойно, легко и свободно. Юные девушки всё чаще выбирали не выскакивать замуж, меняя родительский дом на дом семьи супруга, а идти изучать право, историю, медицину и юриспруденцию. И, тем не менее, в отличие от североамериканок, никто из бразильянок не променяла женственность на грубую джинсу, ботинки и комбинезоны. Бразильянки были не только умны, изобретательны и энергичны, но и элегантны. Лёгкая промышленность страны поражала своей красочностью. Люди были одеты в полоску, в горошек, в африканские орнаменты. На их одеждах появлялись рисунки с яркими цветами, сочными тропическими фруктами и разноцветными птицами. Роза-Мария обожала смотреть на людей, которые наполняли моменты своей обыденной жизни радостью и выбирали одеваться красиво. И она, как настоящая бразильянка, любила улыбаться каждому дню и получать удовольствие от жизни. Вот только за последние десять лет, увы, Роза-Мария стала забывать о том, как радовать саму себя. Она была ответственной матерью, заботливой женой и чуткой подругой. Привыкнув отдавать всю любовь тем, кто, по её мнению, в этом точно нуждался, Роза-Мария оставляла себе лишь самую малость. Когда она начала стареть, и каждый день наблюдать в зеркале, как меркнет красота, то почти что махнула на себя рукой и решила, что того, что уходит, точно не вернуть, и продолжала отдавать всю себя семье. Тогда из её жизни исчезли и платья, и серьги, и красивые туфли, и кудри, которыми она до этого всегда украшала свои густые, каштановые волосы.

— Мама, тебе так шёл красный, помнишь? — продолжала Бернарда. — Я пришлю тебе каталог. Выбери себе что-нибудь. У вас ведь такая важная дата!

— Хорошо, моя дорогая. Отец тебе звонил? — интересовалась Роза-Мария.

— Я звонила два раза, но он не отвечал. Потом, спустя час, всё-таки набрал меня. Он куда-то спешил, отвечал впопыхах. Извинялся за своё отсутствие, сказал, что сейчас очень занят, но на меня время всегда найдёт. Мы немного поболтали. Папа сказал, что скоро прилетит в Рио и останется на всю неделю. Мы решили, что я тоже приеду. Мама, я же могу остаться у вас на пару дней? Буду шестого марта.

— Конечно, моя радость, оставайся! Это замечательная новость. Я буду ждать папу и тебя.

— Tá bom[4]. Я пришлю тебе каталог. Посмотри и выбери, что тебе нравится. Целую, мама!

— Целую, amor[5].

Роза-Мария положила трубку. Спустя пару минут в дверь позвонили. На пороге стоял почтальон Инасио, в руках у которого был букет фрезий — ещё больше, чем Роза-Мария получила до этого.

— Мамочки, — Роза-Мария ошеломлённо положила руку на шею. — Boa tarde, Инасио. Как поживаете?

— Всё отлично, сеньора, спасибо. Доброго дня. Это вам, — Инасио протянул букет женщине.

— Какая красота, — с восторгом воскликнула Роза-Мария. — Инасио, я обожаю фрезии. Этот букет, верно, от Азеведу?

— Этого я не подскажу, — с улыбкой развёл руками Инасио. — Даритель не раскрыл своего имени. Меня только попросили отнести цветы к вашему дому.

Роза-Мария кивнула и поблагодарила Инасио, который, попрощавшись, отправился восвояси. Счастливая обладательница роскошного подарка ещё какое-то время стояла на веранде дома. «Конечно, — думала она. — Азеведу ни к чему присылать записки. Я и так знаю, что это он, снова решил порадовать меня». За пышностью букета Роза-Мария сначала не заметила ленты винного цвета, крепко сдерживающей упругие стебли цветков. «Он помнит, как я люблю этот цвет», — думала Роза-Мария. Винный! Что за дивный оттенок. В первые годы брака она почти каждый день подвязывала лентой винного цвета свои волосы, которые от этого становились ещё красивее. В обрамлении винного цвета их оттенок напоминал густой, ароматный шоколад. Вместе с внушительным букетом в руках Роза-Мария снова ощущала себя нужной. Она чувствовала, как внутри закипает стыд от подобной мысли, ведь не кто-то другой, а прежде всего она сама была ответственна за ощущение собственной значимости. Не стоит перекладывать эту заботу на мужа и детей. И всё же как приятно знать, что семья тебя любит, и что радость твоих дней строится не только на ощущении собственной ценности, но и на том, что родня без тебя не может, ведь ты — часть единого целого. Возможно, самая главная часть. Женщина-мать, как огонь, даёт жизнь всему организму, называемому семьёй, и согревает его. Сейчас Роза-Мария как никогда ощущала трогательность этого момента. Скоро её муж будет дома, и дочь, несмотря на расписанную по часам жизнь в Сеаре, выкроила для неё время и тоже скоро обрадует Розу-Марию своим приездом. Вместе с приятными мыслями к женщине пришло желание пройтись по магазинам и принарядиться — хотя бы ненадолго, пока букет стоит в вазе и наполняет дом ароматом фрезий.

Подходило время октября. Погода в Рио с каждым днём становилась теплее. Ещё немного, и лето. В декабре город откроет сезон карнавала, туристов станет больше, поэтому Роза-Мария наслаждалась последними более-менее спокойными деньками на Ипанеме. Когда наступит февраль, они с Азеведу будут выезжать гулять в Ларанжейрас или Барра-да-Тижука, где веселье карнавала не оставляет на себе такой сильный след. Идеальные места, чтобы бродить и неспешно болтать наедине. Сейчас большую часть недели муж отсутствует, и время, проведённое наедине с ним, стало особенно ценно. Хозяйка готовилась к приезду дочери. Дом с появлением Бернарды снова наполнится жизнью, и Рома-Мария будет рада на какое-то время расстаться с привычной тишиной. Дочь будет рассказывать ей о своих приключениях в Форталезе и привезёт фотографии племянницы Сабрины, которой недавно исполнилось 10 месяцев. Шестого числа они уже проводили вместе вечер, готовили ужин и болтали, а с утра Роза-Мария отправилась в магазин «Эжени», чтобы купить себе платье на годовщину, взяв с дочери обещание, что к полудню та присоединится к ней и поможет сделать выбор среди множества фасонов. Домой она возвращалась счастливая. Дочь вела её под руку и рассказывала что-то весёлое, отчего они вместе громко и беззаботно смеялись на всю улицу. Роза-Мария несла с собой большой и красивый пакет с платьем винного оттенка. На следующий день, прямо перед важной датой, Азеведу должен был возвращаться из Сан-Паулу. Роза-Мария с самого утра ждала его звонка из аэропорта — муж не сообщил ей, каким рейсом прилетит. Только к двенадцати он набрал её:

— Amor, — начал он, — Мой рейс задержали из-за этой чёртовой забастовки. В Гуарульюсе[6] встало всё движение. Авиакомпания обещает, что мы вылетим через час, но здесь такой переполох, что, боюсь, они решат это только к вечеру. В Рио я планирую быть к одиннадцати, не раньше, — заключил он деловым тоном. — Извини меня, amor.

Конечно, Роза-Мария расстроилась.

— Как жаль, Азеведу. И именно в такой день…Я надеялась, что сегодня ты будешь вовремя. Нас пригласили на ужин, ты же помнишь?

— Конечно, помню, — с лёгким раздражением ответил Азеведу. — Именно поэтому я сорвался в середине недели, чтобы прилететь в Рио.

— Быть может, ты возьмёшь машину? Так будет быстрее, чем ждать вечера.

— У меня с собой куча вещей. И в каком состоянии я буду после пяти часов, проведённых в машине? Тогда ни о каком ужине не может быть и речи.

Роза-Мария замолчала.

— Извини, дорогая, — Азеведу тяжело вздохнул. — Я сам не ожидал, что всё вот так сложится. Я буду к одиннадцати. Прилечу вечерним рейсом. Иди на ужин одна, договорились? Это лучше, чем сидеть и ждать меня весь день. Развейся и ни о чём не думай. Ладно?

— Ладно, — ответила Роза-Мария.

— Ну вот и отлично. Целую, — Азеведу положил трубку.

На ужин Роза-Мария пошла с Бернардой. Её дочь обожала поговорить и тут же начала знакомиться со всеми, кого знает её мама, благодаря чему раздосадованной женщине удалось избежать вопросов об отсутствии Азеведу. Ей не хотелось об этом говорить. Впервые за последние годы ей было неприятно думать о супруге. Поздно вечером Роза-Мария вернулась в пустой дом. Бернарда тут же начала звонить отцу, однако он — как обычно, когда все волнуются — не брал трубку. Что же случилось? Бернарда, с сочувствием посмотрев на мать, посоветовала не волноваться. Вероятно, всему есть причина. Ночью отец наверняка появится дома и расскажет, что случилось по дороге. Произойди это двумя месяцами раньше, Роза-Мария стала бы переживать и не смога уснуть. Сейчас же, присев на диван и опустив голову на руки, она чётко поняла, что сил на переживания не осталось. Внутри у неё не было ни растерянности, ни грусти, ни опустошения — только усталость и холодная, трезвая пустота. Роза-Мария поднялась, и, поправив своё чёрное шёлковое платье, поцеловала дочь, пожелала ей добрых снов и отправилась спать.

Её разбудил дверной звонок. Было раннее утро. Солнце уже заливало светом гостиную, и Роза-Мария, накинув халат, отправилась открывать дверь. На пороге её вновь ждал Инасио. На этот раз в его руках был букет белых роз.

— Здравствуй, Инасио, — с непривычным спокойствием поздоровалась Роза-Мария.

— Доброго утра, сеньора. Надеюсь, я не разбудил вас. Ваш супруг просил передать, — почтальон протянул цветы.

«Розы для розы, — подумала хозяйка. — Почему я встречаю утро юбилея своего брака вот так? Без супруга и с букетом цветов, которые терпеть не могу».

Попрощавшись с Инасио, Роза-Мария позвонила мужу. К её удивлению, он тут же ответил. Удивление возросло в разы, когда, вместо того, чтобы объяснить, почему Азеведу так и не прилетел, он принялся спрашивать, как дела дома. У Розы-Марии было немало вопросов.

— Я так и не дождался рейса. Прямо в Гуарульюсе мне позвонило начальство и сказало, что я не могу улететь — появились неотложные дела. Знаешь, мы заключаем контракт с одной фирмой, и возникли проблемы с оформлением документов…

Азеведу продолжал что-то говорить, но Роза-Мария не слушала. Ей было горько от того, что потребовалось встретить праздничное утро в одиночестве, чтобы понять, как сильно изменилась жизнь, и как она отчаянно старалась этого не замечать. Она могла бы продолжать заваливать Азеведу вопросами, причитать, говорить, как ей больно и плохо, но она уже не видела в этом смысла. Однако было то, о чём Роза-Мария не могла спросить.

— Пусть так. Объясни мне только одно: я прожила с тобой тридцать пять лет. Почему за всё это время ты так и не запомнил, что мне не нравятся розы?

Азеведу не отвечал, и Роза-Мария представляла себе, как он сидит с поражённым видом и не знает, что ответить.

— Ты никогда не говорила, что они тебе не нравятся, Роза.

— Говорила, и много раз. Но ты не слушал. Точнее, делал вид, что слушаешь.

Азеведу молчал. Роза-Мария прекрасно знала, что он хмурится и думает о том, как сменить тему.

— Почему ты молчишь? — спросила она. — Ты оставил меня одну, хотя клятвенно обещал прилететь. Сколько времени ты не появлялся? Неужели, ты не хочешь извиниться?

— Я извинился в начале, Роза, — холодно заключил Азеведу.

Женщина молчала.

— Хорошо, хорошо, — вздохнул Азеведу. — Если дело в розах, я больше не буду дарить их тебе. В таком случае, какие цветы тебе нравятся?

Роза-Мария опешила. Как же так? Муж прекрасно знал, что ей нравится. К чему сейчас она получает от него этот вопрос?

— Ты же помнишь, что я люблю фрезии. Совсем недавно я получила от тебя два букета.

— Какие букеты?

Роза-Мария ничего не понимала. Неужели, с возрастом у её мужа настолько ухудшилась память?

— Те два букета фрезий, которые ты прислал мне около месяца назад.

— Роза, я ничего не понимаю, — недоумённо ответил Азеведу после долгой паузы. — Я ничего тебе не присылал.

Роза-Мария вздохнула поглубже и устремила глаза к потолку. Она хотела сказать что-то ещё, но передумала и положила трубку. Спустя три минуты в дверь снова позвонили. За дверью был Фелипе. В руках у него был букет свежих, ароматных фрезий.

— Доброе утро, Роза, — с улыбкой сказал Фелипе. — Сегодня у вас праздничный день. Примите это от меня в качестве небольшого подарка, — он осторожно протянул цветы Розе-Марии. — Я желаю вам и вашему мужу ещё столько же лет совместной жизни.

Роза-Мария смотрела на Фелипе, не моргая.

— Не правда ли, замечательно, что в постоянно меняющемся мире есть место для чего-то неизменного? Для семьи, для любви, — продолжал Фелипе. — Я случайно встретил вашу дочь сегодня. Раньше у меня не было возможности встретиться с ней лично, но мы познакомились и немного поболтали. Вы во многом похожи. Я рад, что у вас такая чудная родня, Роза. Желаю отличного дня и больше не задержу вас.

— Бернарда сказала вам про праздник?

— Нет.

— А кто?

— На самом деле, я помнил об этом дне.

— Как? — этим утром Роза-Мария изумлялась всё больше и больше.

— Я помню тот день, когда вы с супругом обручились. Об этом говорила вся округа. Я тогда, как и ваш муж, ещё учился в университете. Многим из местных мальчишек, включая меня, нравилось наблюдать за вами, вы ведь всегда были такой красавицей, да ещё и очень умной. И даже когда прошло немало времени, я всё ещё помнил. Погода в день вашей свадьбы стояла жаркая, солнечная. Собралось много людей и было очень шумно. Наверное, поэтому я и запомнил. Люблю помнить о радостных моментах. Знаете, когда люди счастливы, и всё такое, — улыбнулся Фелипе.

Ноги едва держали Розу-Марию. Если бы не букет цветов в руках, она бы обессиленно опустила их и уселась на крыльцо.

— Фелипе, те букеты фрезий, которые я получила месяц назад, — опустошённо начала Роза-Мария, — Это вы подарили их мне?

— Я, — опустил голову Фелипе.

— Почему вы дарили их мне?

— Я знал, что они вам нравятся.

— Когда я успела об этом сказать?

— В юности мы жили совсем рядом, помните? Наши родители были соседями. Мне хотелось сделать что-нибудь приятное, хотя я и знал, что вы помолвлены. Тогда вы и сказали мне, что любите фрезии. Кажется, упомянули, когда планировали уставить ими весь зал регистрации…

Роза-Мария посмотрела Фелипе прямо в глаза:

— И вы помнили об этом все тридцать пять лет?

— Да, — просто ответил Фелипе. — Помнил.

На следующий день Бернарда завтракала в одиночестве. Через два дня она улетит обратно в Форталезу, и ей было грустно от того, что она так и не увиделась с отцом, который, к тому же, сильно расстроил маму. Вероятно, Роза-Мария ушла гулять. Так и было — выйдя из дома, она тут же отправилась по адресу, который, к собственному удивлению, всё ещё помнила. То было рядом с домом её родителей, который давно им не принадлежал. На его месте была другая постройка, но здание рядом тем не менее сохранилось. Подойдя к нему, Роза-Мария позвонила, оповестив о своём приходе. Ей открыл Фелипе, который явно не ожидал увидеть дону Карвалью душ Сантуш на пороге своего дома, да ещё и утром. Не ожидал, но был рад.

— Доброго дня, сеньорина. У вас что-то стряслось?

На мгновение Роза-Мария пожалела о том, что пришла, но тут же отогнала от себя неприятные мысли.

— Я знаю, что вы начинаете работу в восемь. Я пришла раньше, извините.

— Nada[7].

— Я тут подумала, — Роза-Мария нервно теребила край своего платка на шее, — Не хотите прогуляться? Может, завтра, или послезавтра.

— Давайте сегодня, — с улыбкой кивнул Фелипе.

Роза-Мария выдохнула.

— Я думала, сегодня вы работаете. Я могу прийти и завтра.

— Думаю, лучше сегодня.

— Почему?

— Потому что завтра вы можете уже и не прийти. А я не хочу терять возможности прогуляться с вами.

Она оба засмеялись.

— Только, пожалуйста, отведите меня в какое-нибудь подходящее место. У меня есть одно платье, которое обязательно нужно выгулять. Вот только я не знаю, куда.

— Пойдёмте в музей. Вам нравится архитектура?

— Не сказать, чтобы разбираюсь. А вам?

— Не то слово. Раньше я занимался проектированием.

— А сейчас?

— Сейчас уже нет. После смерти супруги всё как-то перевернулось, знаете. Концентрация потерялась, руки тряслись. Я ушёл с прежнего места. Потом, когда всё было позади, решил, что уже поздно возвращаться.

Роза-Мария кивнула.

— Но хотели бы? — спросила она после недолгого молчания.

— Конечно, — Фелипе смущённо потёр руки.

— А может, всё-таки вернётесь?

Фелипе с просыпающейся надеждой взглянул на Розу-Марию.

— Думаете, чёрт с ним со всем — стоит вернуться?

— Попробовать точно стоит, — с улыбкой кивнула Роза-Мария.

— Да. Я слишком долго себя оправдывал, — усмехнулся Фелипе и посмотрел на небо. — Погода отличная. Пойдёмте в музей, Роза. Надевайте платье. Я заеду за вами, как только позвоните.

Бернарда дозвонилась до матери не сразу. Возвращаясь из магазина, она издали увидела, как Роза-Мария выходит из дома в своём новом винном платье и садится в машину. Бернарда окликнула её, но та не услышала. Машина уехала.

— Мама, всё в порядке?

— В порядке, цветочек. Я сегодня буду позже. Погуляй по городу без меня, хорошо?

— Хорошо, — ответила Бернарда. — Мама, папа звонил. Сказал, что ему жаль, что всё так получилось. Он спросил, чем может загладить свою вину.

— Даже не знаю, — задумалась Роза-Мария. — Передай ему, что, чтобы загладить свою вину, ему потребуется стараться ещё тридцать пять лет нашей совместной жизни.

— Ты простишь его, мама?

Роза-Мария вздохнула:

— Вероятно…

Машина следовала по живописному шоссе Атлантики, с которого открывался потрясающий вид на ярко выделяющуюся на фоне голубого неба Сахарную голову. Роза-Мария посмотрела на Фелипе и улыбнулась.

— И передай ему, что к тому времени, пока он решается прилететь из Сан-Паулу, я могу передумать.

[1] Ипанема - престижный район в южной части Рио-де-Жанейро и расположенный рядом пляж, известный своим белым песком и большими волнами (прим. автора)

[2] Кариока – житель Рио-де-Жанейро (прим. автора)

[3] Жуселину Кубичек – президент Бразилии, который, вступив в должность в 1956 году, обозначил программу быстрого скачка и начал активные реформы во всех сферах развития страны (прим. автора)

[4] Хорошо

[5] Любовь

[6] Главный аэропорт г. Сан-Паулу (прим. автора)

[7] Ничего

Воздушный змей

«…Or would you rather catch the wind That blows steady and pulls to the high open sea You are the force that irresistible might That creates in me the power of flight We're kites in the sky We can fly, we can fly We can fly, we can fly»

A.C. Jobim, «Two Kites», 1980

— Жужу, скорее сюда!

Смуглый босоногий мальчик что-то высматривал из окна своего дома, скорее похожего на маленькую кирпичную коробку. Его глаза усиленно искали кого-то на шумной, многолюдной улице, вид на которую открывался с предгорья холма.

— Жу, они снова хотят украсть его!

Из толпы детей, снующих то тут, то там, выбежала девочка. Их с мальчиком взгляды встретились. Он показал пальцем на небольшую площадь прямо посередине улицы:

— Змей, Жужу! Беги скорее!

— Бету, болван! — крикнула Жужу то ли с упрёком, то ли с недоумением. — Почему ты всё ещё там? Спускайся скорее! Не мне же всё время следить за твоим змеем!

Мальчик кинулся к двери. Жужу была самой быстрой из всех детей в округе, включая парней. Жужу не бегала, а почти что летала над землёй. Она мигом пересекла улицу и спустя пару секунд оказалась на площади, на которой уже была компания таких же, как Бету, смуглых поджарых мальчиков.

— Vai embora, galera! [1]— крикнула Жужу. — Не ваше. Нечего брать то, что вам не принадлежит.

Двоё из трёх парней опасливо оглянулись на Жужу. Третий — видимо, самый главный — приветственно улыбнулся ей.

— Нечего было оставлять его здесь, Жу. Ты же знаешь, в коммуне всё общее. А то, что не общее, храни дома под кроватью.

В этот момент на площадь вбежал Бету.

— Отдайте змея, — запыхавшись, решительно потребовал он. Один из мальчиков успел взять изделие в руки и уже собирался делать ноги.

— Брось, Бету, — продолжал главный и самый высокий из всех, — Ты сам оставил его здесь. Если оставил змея на улице, он уже не твой, и я могу забрать его. Так, ребята? — он обернулся к двоим, стоящим позади. Те с издёвкой кивнули.

— Ты прекрасно знаешь, что я оставил его сушиться, а вовсе не для того, чтобы твоя собачья голова брала его в свои грязные руки.

«Собачья голова» хитро посмотрел в сторону двух других воришек и подмигнул.

— Я ведь хотел забрать его, — он указал пальцем на низенького паренька, крепко державшего змея, — Но теперь вижу, что ты сделал его не так хорошо, как мог. Плохая работа, Бету. Нам ничего не остаётся, кроме как выбросить твоего змея. Эй, Кафу, — долговязый обратился к низенькому, — Ты слышал? Выбрасывай, он всё равно не будет летать.

Кафу кивнул, но главный, подождав пару секунд, продолжил:

— Хотя постой. Какой-то он слишком большой, да? Так просто не выкинуть. Надо его предварительно свернуть…

— Ломаем? — басом спросим Кафу.

— Ломаем! — ехидно улыбнулся главный.

— Матеуш, прекрати, — голос у Бету начал дрожать, но он не подавал виду и старался напрячь одновременно все мышцы в руках и ногах, чтобы выглядеть внушительнее и опаснее. — Я не стану повторять. Ты знаешь, что змей мой. Кафу должен отдать его.

Жужу стояла рядом с Бету, но не подавала голоса. Она наблюдала за тем, как её друг будет выходить из сложившейся ситуации и не хотела мешать. Однако, несмотря на явную несправедливость и то, что компания этих троих вот уже какой месяц кошмарила всех детей в округе, Жу получала удовольствие от игры, которую затеяли Бету и Матеуш.

— Смотри-ка, Бету, — обратился к хозяину змея Матеуш. — Я не согласен. Я не хочу ничего возвращать.

— Вернёшь.

Жужу слышала, как голос Бету с каждой минутой становится всё тише. Любой другой подумал бы, что Бету наливается яростью, и вот-вот в два прыжка окажется рядом и ни с того ни с сего ударит Матеуша. И только Жужу знала, что Бету уже начал терять прежний напор и скоро сдастся.

— Кафу! — Матеуш обернулся и махнул рукой.

— Тише, Матеуш.

Неожиданно рядом с компанией оказался ещё один человек. Спасение пришло откуда не ждали.

— Отдай-ка змей Бету. Не дури, парень, — тяжёлая рука опустилась на плечо Матеуша.

Уверенность Матеуша тут же испарилась. Он знал этот голос, и знал, кто пришёл.

— Тогда пусть он не оставляет своих змеев на общей площади, — раздражённо процедил Матеуш, не оборачиваясь. — Какого чёрта?

— Успокойся и не бранись, rapaz. Эта площадь на то и общая, чтобы на ней можно было оставлять всё, что вздумается, без мыслей о том, что это могут забрать. Посмотри на меня, — тяжёлая рука тряхнула Матеуша.

— Да, сеньор, — Матеуш недовольно уставился на старика Салинаса.

— Ты знаешь правила коммуны. Никто ни у кого не ворует, парень. Отдайте змея Бету и иди-ка.

Сеньор Бениту Салинас был настойчив и порой звучал грозно, но по отношению к детям всегда был ласков и к их проделкам относился с пониманием, хотя и знал, что за любую проделку последует наказание. Кафу положил змея на то место, где изделие лежало с самого начала.

— Идём, — обратился Матеуш к остальным.

Не взглянув на Бету и Жужу, компания поплелась с площади.

— Vai com Deus[2], — сказал вслед всем троим Салинас.

Матеуш, не оборачиваясь, только махнул рукой.

Бету и Жужу остались наедине с Салинасом.

— Иди и посмотри на своего змея, Бету, — сказал Бениту.

Не говоря ни слова, Бету подошёл к изделию и взял его в руки.

— Не так хорошо, как в прошлый раз, но тоже сойдёт, — обратился он к Бениту, внимательно осмотрев змея. — Мог бы сделать лучше, но как вышло.

— Хорошая работа, парень, — Салинас положил ему руку на плечо. — Я помню, сколько времени ты над ним работал.

— Деда, как думаешь, он полетит? — с надеждой посмотрел на Салинаса Бету.

Салинас подмигнул Жужу.

— Ты его сделал. Ты лучше знаешь, полетит или нет. Почему ты, кстати, оставил змея на улице?

— Я нанёс на него ещё больше клея. Так, чтобы в небе не развалился, чтобы было надёжнее. Дома он бы не высох, слишком влажно. А на солнце…

Салинас поднял голову и посмотрел на холм.

— Скоро закат. Пойдём-ка к нам, Жу. Выпьешь кофе. Ты, наверное, целый день на жаре бегала.

Бету и Жужу были друзьями с самого детства. Они родились и выросли в Видигале, в фавеле[3] на юге Рио-де-Жанейро. Так же, как и остальные дети коммуны[4], они любили играть в футбол, прыгать со скал на ближайшем диком пляже и запускать в небо воздушных змеев. Бету был лучшим мастером воздушных змеев в округе. Его родители, получившие шесть классов образования — как и многие, живущие в фавеле — улыбались и говорили, что сыну повезло больше, чем им, ведь у него есть явные задатки инженера. Жужу тоже была сообразительной девочкой, но, в отличие от Бету, не питала любви к своему дому. Она хотела поскорее вырасти и вырваться из этого мира бесконечных перекособоченных домиков, приютившихся на высоком холме. Бету не понимал её желаний. Ему нравилось жить в коммуне, где всё и всегда было понятно.

— Дурак, — качала головой Жу. — Разве ты не понимаешь, что здесь у тебя нет будущего?

Но Бету, которому едва исполнилось десять, не совсем понимал, что значит слово «будущее». Будущим для него являлся завтрашний день, когда он снова пойдёт пинать с ребятами мяч, а потом будет допоздна клеить в своей комнате воздушных змеев.

— Жу, — растерянно говорил Бету, — Разве тебе здесь не нравится? Здесь наши друзья, наши семьи. Наш дом.

— Это не дом, Роберту, а тюрьма.

Жужу закрыла глаза. Берту испуганно оглянулся — вдруг кто слышал слова Жужу?

— Я вырасту и уеду отсюда. Может, в Сан-Паулу, Ресифи или Белу-Оризонти. Я уеду в большой город. Я боюсь всю жизнь прожить так, как они.

— Кто?

— Мои родители.

— Они ведь хорошие. И всегда радуются, когда я прихожу к тебе.

— Да, хорошие и добрые. Но доброта — всё, что у нас есть. Мы бедные. Все здесь очень бедные, Роберту. Мы все такие бедные…

Бету всё хуже понимал Жужу. С недавних пор она стала какой-то задумчивой и раздражённой. Она агрессивнее отнимала мяч у нападающих, ещё быстрее бегала, и ещё хлеще отвечала задирам-старшеклассникам. Бету вспомнил, как год назад они с Жужу прыгали в океан со скал. Родители не разрешали ни ему, ни ей этого делать, но одним утром друзья всё равно тайно сбежали из дома на рассвете и отправились искать приключения вместе с более старшими ребятами коммуны. До тех пор, пока родители не проснутся. В тот день всем детям было так весело. Бету до сих пор иногда видит этот сон — как они с Жужу с разбегу, взявшись за руки, бегут и прыгают со скалы вниз, погружаются глубоко-глубоко, в бескрайнюю синеву, а вокруг них миллионы пузырьков, рыб, медуз, ракушек, морских черепах…

— Жу, не такие мы и бедные, — улыбнулся Бету. Ему хотелось приободрить подругу. —Смотри: у нас есть океан, и солнце, и воздушные змеи. Мы очень богатые, Жу!

— Дурак, — с сожалением ответила Жужу. — Я не понимаю тебя.

— Это я тебя не понимаю. Раньше тебе тоже нравилось. И всё было хорошо. Что с тобой происходит?

— Ты ведь талантливый — и твои руки, и твоя смекалка, и твоя голова. Ты мог бы пойти учиться дальше. Тут ты, дай бог, закончишь четыре класса. А дальше что, Роберту?

Об этом Роберту не задумывался.

— Ну-у-у, — протянул он. — Я пока не знаю.

— А я знаю. Я точно решила — уеду. Не хочу здесь жить. Бету, — прошептала Жу, оглядываясь, — Поехали со мной? Я знаю, что уговорю свою маму отпустить меня. А ты уговори своих родителей.

— Жу, — жалобно отозвался Бету. — Я не хочу уезжать…

Девочка плюнула на асфальт.

—Когда ты вырастешь, Бету, здесь ничего не изменится. И ничего, кроме регулярных драк, которые будут устраивать твои пьяные знакомые, ты здесь не увидишь. Я боюсь этого места, и мне страшно. Но ещё страшнее мне от того, что ты совсем ничего не понимаешь.

Жужу ещё раз посмотрела в глаза Бету и собралась идти домой.

— Жу, подожди!

— Хватит, Бету. Иди к себе. Увидимся завтра, ладно?

Несмотря на то, что с недавних пор Бету и Жужу стали больше ссориться, они всё равно оставались близкими друзьями. Бету понял, что спорить с Жу бесполезно. Она своего не отдаст, даже если знает, что неправа, поэтому он уступал ей, и они снова шли играть. Но была одна вещь, любовь к которой они разделяли оба, и то, что никогда не рождало споров — природа. Дед Бету, сеньор Бениту Салинас, родившийся в коммуне и проживший в ней всю жизнь, обещал отправиться вместе с Жу и Бету на вершину горы «Два брата»[5], на склонах которой и приютилась коммуна. Одним ясным воскресным утром Салинас вместе с Бету постучали в окно Жу.

— Жулиана! — окликнул её Салинас. — Доброе утро, девочка. Вставай, мы собрались идти в гору.

— Как здорово! — завопила показавшаяся в окне Жу. — Я сейчас скажу папе и спущусь.

— Не торопись, — засмеялся Салинас. — И позавтракай. Путь в гору длинный.

Чтобы добраться к началу пути, нужно было подняться к самому верху фавелы. В январе солнце уже с утра палило нещадно, но Жу и Бету, с восторгом обсуждавшие предстоящий маршрут, ничего не замечали, хотя оба уже были взмокшими. Салинас поднимался медленнее. Маршрут к вершине горы состоял из множества кривых деревянных ступенек. Где-то на пути встречалась красная глина, ставшая мягкой от недавно прошедших дождей.

— Не поскользнитесь, — хмурился и предупреждал Салинас, наблюдая, как Жу и Бету бойко скачут по камням. — И не расшибитесь. Сколько народу здесь, таких же шустрых, как вы, ноги себе переломало…

На середине маршрута троица остановилась, чтобы передохнуть и насладиться открывающимся с высоты видом.

— Ещё одна коммуна, — сказала смотревшая вниз Жулиана.

— Это Росинья, — ответил Бениту.

— Огромная!

— А то! Самая большая. Такая же деревня, как и наша, только людей в ней умещается больше раз в пять, — усмехнулся Салинас.

— Не знала, что за холмом тоже есть фавела.

— А ведь раньше эта фавела была девушкой…

Жулиана с удивлённым лицом уставилась на Салинаса. Бету, до этого не участвовавший в разговоре и молча наблюдавший за тем, что происходит внизу, с интересом повернул голову на деда.

— Девушкой? — переспросила Жу.

— По крайней мере, так гласит легенда, — с таинственным видом кивнул Салинас.

— Расскажи, деда, — попросил Бету.

— Вам обоим интересно? — в глазах Салинас забегали игривые огоньки.

Дети кивнули.

— Было это давно, когда ни меня, ни моего отца, ни даже моего деда не было ещё на свете, а вас и подавно. Жили в Рио, нашем любимом, красивейшем городе, двое влюблённых людей. Никто уже не помнит, как их звали, но имена у них наверняка были дивные. Для удобства, мои дорогие, мы будем звать их Уло и Ула. Девушка, Ула, отличалась удивительной красотой — никого в городе не было прекраснее её. Однажды влюблённые гуляли по берегу моря, недалеко от этих мест, — Салинас указал пальцем в сторону района Сан-Конраду, и Бету с Жужу заворожённо оглянулись. — Погода была пасмурная, дождливая, но влюблённые были вместе и ничего не замечали. Неожиданно на безлюдном пляже появился дон Торрегроса — один из богатейших донов старого Рио. Он всё время ходил в своём шикарном белом фраке и носил с собой толстую золотую цепочку, чтобы все вокруг знали, как он богат, — Салинас замолк, достал сигарету и закурил. Прищурившись, он устремил лицо к небу, прищурился и улыбнулся ясной погоде. Бету терпеливо ждал. Он чувствовал, что в конце истории непременно случится что-то плохое, отчего сердце его от волнения усиленно забилось.

— Что дальше, Бениту? Рассказывайте дальше! — Жужу застучала ногами по камням.

— Не торопите историю, сеньорина, — медленно ответил Салинас. — Не торопите, и вы услышите её окончание.

Жужу улыбнулась. Докурив, Салинас продолжил:

— Когда Торрегроса увидел Ула вместе с Уло, то пришёл в ярость. Дон уже давно был влюблён в эту девушку и хотел обладать ею. Торрегроса желал, чтобы Ула стала его женой. Он дождался, пока влюблённые приблизятся и заговорил с Уло. Торрегроса пригрозил ему, что отнимет у него Ула и отдаст ей одной все богатства мира. Ула, услышав это, нахмурилась и сказала, что ей ничего не нужно, а всё, что нужно, ей уже было дано природой и Богом. Уло же, в свою очередь, не рассердился и не испугался. Обняв любимую, он обратился к Торрегроса со всем самообладанием:

— Никто и ничто на всём белом свете не способно разлучить нас, до тех пор, пока мы сами этого не захотим.

Торрегроса лишь усмехнулся и пошёл прочь. На следующий день он отправился к Алькарас — могущественному джину, который был помолвлен на дочери Торрегроса, и который пообещал отдать взамен то, что захочет богатый отец. У Торргероса было всё, чего можно было желать — всё, кроме Улы.

— Помнишь ли ты, что за тобой есть долг? — спросил Торрегроса у Алькараса.

— Помню, папаша, — отвечал Алькарас. — Я исполню то, что ты задумал.

Алькарасу были чужды человеческие чувства. Он не был способен испытывать ни сострадание, ни жалость, ни сочувствие, и потому пообещал Торрегроса, что в тот же день Ула окажется у его ног. Однако влюблённые, предчувствую беду, не теряли времени и попросили защиты у богини Йеманжи[6]. Когда Алькарас пришёл за Ула, Йеманжа преградила ему путь и сказала, что не позволит свершить задуманное. Тогда Алькарас, разозлившись могуществу Йеманжи, поклялся, что его подданые-джины будут всю жизнь преследовать двух влюблённых, мешая им быть вместе. Услышав это, Уло вместе с Ула попросили Йеманжу превратить их в зелёный лес, чтобы Алькарас больше не потревожил их. Йеманжа пробовала отговорить влюблённых, но они были непреклонны. С грустью Йеманжа исполнила их просьбу, а Торрегроса, вне себя от гнева, окончательно теряя рассудок от того, что так и не смог обладать Ула, приказал Алькарасу разделить зелёный лес на две части, чтобы даже будучи не в обличье людей Уло и Ула не смогли быть вместе. Тогда посередине леса выросла гора с двумя горбами и навсегда разделила влюблённых. Прошло немало лет, прежде чем на месте двух зелёных лесов поселились люди. Одна сторона леса стала коммуной Видигал, вторая — огромной Росиньей. Но так или иначе, — качая головой, заканчивал историю Салинас, — Гора всё ещё стоит между влюблёнными.

Поражённые рассказом Бениту, двое детей пару минут просидели, не произнеся ни слова.

— Мы прямо сейчас на этой горе, да, деда? — задыхаясь от волнения, спросил Бету.

— Конечно. Видигал отсюда не видно, зато Росинья вся как на ладони.

Троица принялась разглядывать пейзаж, лежащий внизу, и каждый думал о своём.

— Такая грустная история, Бениту, — жалобно протянула Жужу.

— Грустные истории нужны нам для того, чтобы учиться ценить радостные моменты, так или иначе присутствующие в жизни каждого. Верно, сеньорина?

— Верно, — опустила голову Жужу.

— Деда, откуда ты узнал эту историю? — с неутихающим интересом спросил Бету.

— Мой дед ещё мальчишкой услышал её от одного торговца рыбой, а тому она наверняка приснилась, — развёл руками Салинас. — Что-то вы загрустили, ребятня. Давайте подниматься дальше. Когда вы увидите то, что есть на самом верху, ваши лица тут же засветятся от улыбок.

Жужу, вскочив, отправилась в путь. Она шла впереди всех. Бету, в свою очередь, был сзади. Он то и дело останавливался, чтобы посмотреть на окружавшие его деревья, зелёные кусты, бабочек, ящериц и изредка мелькающих между стволов шустрых обезьянок-мику. От частых остановок дыхание Бету то и дело сбивалось.

— Так мы до вершины никогда не дойдём, — смеялся Салинас. — Давай сюда руку и пойдём скорее, пока полдень на наступил. К полудню на вершине будет очень жарко. А на обратном пути задержимся здесь, в лесу. Я покажу тебе тропы, о которых почти никто не знает. Там будешь ящерицами любоваться.

Теперь компания шла быстрее. Бету, тем не менее, уставал сильнее всех, но не подавал виду и старался наравне с Жужу. Девочка, хоть и любила похихикать над Бету, всё равно поддерживала друга:

— Давай, Бету! Мы почти дошли. До вершины всего пятьдесят два шага, — она обернулась на Салинаса, — Верно, Бениту? Вы же так сказали?

Вспотевший и измученный от восхождения Бету держал голову низко, прислушиваясь к тому, что говорит Жужу. Её звонкий голос придавал ему сил.

— Вот, молодец! Пятьдесят один шаг, пятьдесят, сорок девять, сорок восемь, сорок семь…

— Давайте остановимся, хотя бы на чуть-чуть, — взмолился Роберту.

— Бету, — Жужу подошла к нему, взяла за плечи и легонько встряхнула, — Всего сорок семь шагов! Это совсем немного. Мы почти на вершине. Хватай мою руку, и пойдём вместе.

— Ты не хочешь, чтобы я останавливался?

— Нет.

— Тогда не буду. Я сделаю так, как ты хочешь.

Салинас шёл сзади и с улыбкой наблюдал за диалогом двух маленьких путников. Последние четыре минуты пути шли через самые высокие ступени, которые иногда чередовались с каменистыми выступами скалы. Жужу держала Бету за руку, и вот они уже шли вровень. Рядом с Жужу усталость Бету испарилась, как по волшебству. Улыбаясь ей, он бодро обходил последние препятствия на пути к вершине «Двух братьев».

Салинас провёл вместе с детьми на холме добрых два часа. Он не преувеличивал — виды отсюда действительно открывались потрясающие. Весь город был, как на ладони: отсюда видна гора Корковаду с фигурой Христа-Искупителя, Сахарная голова и длинная, как змея, набережная Копакабаны, лагуна Родригу-ди-Фрейташ, районы Ботафогу и Фламенгу. Громадный лес Тижука, на котором стоял Рио, простирался на многие километры вперёд, его бархатные холмы уходили далеко на север, утопая в синеватой дымке.

— А можно, мы не будем уходить? — спросил Салинаса Бету, щурясь от яркого солнца, от которого на вершине было никак не скрыться. — Деда, а может, в следующий раз я принесу сюда своего змея, и мы запустим его?

— Здесь он летать не будет. Чувствуешь, ветра совсем нет?

— У Бету такие хорошие змеи, да, Бениту? — обернулась Жужу. — Бету толковый. Никто не умеет мастерить змеев так, как он.

— Пусть твои воздушные змеи подскажут тебе, для чего применить свой талант, — Салинас похлопал внука по плечу. — Тогда ты далеко пойдёшь.

Салинас разрешил детям подойти ближе к краю скалы, но при условии, но он будет крепко-крепко держать их за руки. Салинас был стар, но очень силён — Бету мог поспорить, что дед до сих может наравне с самыми лучшими игроками коммуны гонять мяч на поле, и его больные колени ничего, по сравнению с его мускулами. Держась за Салинаса, Жужу вместе с Бету внимательно всматривались в голубые океанские волны, оставляющие за собой белоснежные следы из пены.

— Красота!

— Нужно попросить у Йеманжи помочь Видигалу и Росинье снова быть вместе, — сказал Бету, не отрывая глаз от воды.

— Бету, это всё сказки, глупый. Нет никаких джинов, и нет никакой Йеманжи. Даже если мы закричим, она нас не услышит.

— А что, если услышит? — настаивал Бету. Его глаза сияли от восторга. — А что, если сработает?

Жужу была остра на язык. Она могла осадить кого угодно. Всё, что говорили другие дети, она подвергала сомнению. Среди отпрысков фавелы не такой уж редкостью была ложь и сплетни. Но Бету она верила всегда, хотя и старалась этого не показывать. В череде непростых будней, между ссадинами и ушибами, которые Жужу получала от стычек с другими девочками, она ждала, когда к ней подойдёт Бету и посмотрит на неё своими ясными, полными веры во что-то хорошее, глазами. И тогда Жужу снова вспоминала, как мечтать и надеяться на лучшее. Сейчас она могла бы прервать его игру, и сказать, чтобы он прекратил верить во всякую чепуху. Жужу могла, но не хотела. Она с улыбкой кивнула, и они вдвоём крикнули в самый низ, сколько было силы, так, чтобы их голоса долетели до самых волн:

— Йеманжа-а-а! Йеманжа-а-а!

Никогда больше, по воспоминаниям Бету, океанские волны не сияли от солнечных лучей так ярко и ослепляюще, как в тот день.

— Жулиана, машина приехала. Бери сумку и выходи.

Сеньора Гимараеш звала свою дочку. Спустя две минуты Жужу впопыхах спустилась.

— Скорее, нас ждут уже пятнадцать минут. Как бы не опоздать, — суетилась Гимараеш. — Ты всё взяла, amor[7]?

— Да, — ответила Жулиана, стоя спиной ко входу.

— С домом попрощаться не хочешь?

— Нет.

— Ну, хорошо. Тогда поехали.

По какой-то случайности в этот момент Бету подошёл к своему окну. День был ясный, безоблачный. Он подставил нос полуденной жаре, и увидел, как подруга садиться в машину. Тётя Марта выносила какие-то тяжёлые сумки из дома. Водитель помог ей загрузить их в багажник.

— Жу! — крикнул Бету, надеясь, что подруга услышит его с заднего сиденья.

Сеньора Гимараеш обернулась. Увидев Бету, она улыбнулась, и, хотя уже нужно было ехать, она нашла две лишних минуты.

— Привет, дорогой.

— Привет, тётя Марта. Куда вы едете?

Брови Гимараеш поползли вверх:

— Разве Жулиана не сказала тебе?

— Нет.

Гимараеш обернулась на дочь, сидящую в машине.

— Мы переезжаем, дорогой. В коммуну побольше. Там есть школа, где Жу сможет продолжать учиться. Обучение платное, поэтому мне пришлось оставить это место и переехать к свекрови. Аренда дорогая, amor.

— Да, — ответил Бету. — Понимаю.

Все чувства в одночасье оставили его. Он устремился к вершине «Двух братьев» — туда, где нет ни грусти, ни растерянности, ни смятения. Туда, где остались их с Жужу голоса, зовущие Йеманжу.

— Приходи к нам в гости, дорогой. Я оставлю твоим родителям адрес. Только предварительно позвони — я ещё не знаю, по каким дням Жу будет свободна.

— Далеко вы теперь живёте?

— Далеко, — вздохнула Марта. — Минут сорок отсюда. Но ты всё равно приезжай, если хочешь.

Сеньора Гимараеш помахала Бету рукой и поспешила к машине. Спустя две минуты они уехали. Бету видел, как тётя Марта, садясь в машину, что-то сказала Жужу, но та даже не обернулась, и, кажется, ничего не ответила. Бету хотел попросить у тёти Лины попрощаться с Жужу, но что-то его остановило. Может быть, оно и к лучшему.

Одиннадцать лет, и она была у цели. Наконец-то вырваться из этой огромной деревни, именуемой Росиньей, было для Жулианы неописуемым счастьем. Она могла бы поселиться в другом районе городе, уже не в коммуне, а в кондоминимуме. Правда, пока что только там, где могла потянуть аренду — на севере города, например. До пляжа далеко, но ничего. Главное, подальше от тех мест, рядом с которыми она росла. Тем не менее, Жулиана больше не хотела жить в Рио. Её целью стал Сантос — богатый и развитый город. Сантос был не менее красив, чем Рио, убеждала себя Жулиана. Благодаря своей напористости, упрямству, сообразительности и сильному характеру ей удалось получить профессию юриста. С большими усилиями, но семье девушки удалось найти ей небольшую должность в штате Сан-Паулу, где она могла бы начать свою карьеру. Жулиана и не думала оставаться в Рио. «Бежать, бежать», — твердила себе Жу. Вот только от чего? На этот вопрос ответа не было. Наскоро попрощавшись с родными, Жулиана взяла сумки и отправилась на автовокзал. Спустя день пути она была в Сантосе, где поселилась в небольшой комнате на окраине города и отправилась с документами в здание городского суда, расположенного в центре города. Взгляд у Жулианы светился от того, что теперь она работала в самом ухоженном и обеспеченном районе Сантоса. Пройдёт немного времени — она надеялась — и тогда можно будет переехать ближе к центру. Главное удержаться и не отпустить. Несмотря ни на что, не отпустить. Жулиана поступила на должность работника судебного архива. Будни её и работа были не такими сложными, как казалось изначально. Гораздо сложнее было доказать руководству и коллегам, что она чего-то стоит. Встречаясь со скептицизмом, связанным с её опытом, возрастом и внешностью («такой симпатичной девице бы мужа найти, и больше ни о чём не переживать»), Жулиана повторяла: «Удержаться, и не отпустить». Главное — не отпустить…

Свет от единственной лампочки освещал небольшое помещение. О чём-то задумавшись, Роберту облокотился руками на стол. В пепельнице, стоявшей рядом, лежали два давно остывших окурка.

— Эй, Бету, — позвал кто-то, — Тебя к телефону.

Бету очнулся от своих мыслей и, медленно обернувшись, побрёл на улицу.

— Кто?

— Да не знаю, — пожал плечами Лео, парень, работавший в лавке рядом с Бету. —Какой-то сеньор. Настойчиво звал именно тебя, не сказал, в чём дело. Может, кент твой?

Бету взял трубку:

— Слушаю.

Не шевелясь, он держал старый проводной телефон у уха. Потом, тяжело вздохнув, опустил трубку на пару мгновений, о чём-то задумался, и ответил:

— Где она?

Спустя минуту, закончив разговор, юноша зашёл обратно в помещение, взял с собой кофту и отправился ко входу коммуны. Спустя двадцать минут к нему подъехал небольшой серый фиат. Из машины вышел сеньор — тот самый, с которым говорил Бету.

— Доброй ночи, — поприветствовал юношу пожилой мужчина. — Я пытался спросить, в чём дело, но девушка не отвечала. Сказала, чтобы я отвёз её к вам. Она здесь, — старик указал на заднюю дверь. — Уже поздно, и я планировал отправиться спать. Вы уж мне скажите, молодой человек — она с вами останется, или мне её обратно везти?

Бету удивлённо посмотрел на старика и ещё раз вздохнул.

— Со мной останется.

Сеньор открыл заднюю дверь машины, и оттуда показалась Жулиана. Выглядела она более, чем уставшей — растрёпанные волосы, мятые вещи, и сланцы, явно не по размеру, которые она, оказавшись ногами на земле, тут же сняла и протянула сеньору.

— Бог с тобой, девочка, — он покачал головой. — Оставь их себе.

Бету стоял и смотрел на Жулиану — как она, протянув обувь старику, стояла голыми ступнями на холодной от ночного воздуха земле. Вещей при ней не было, сумки тоже.

— Тогда я поехал. Молодой человек, я могу на вас надеяться? — с подозрением обратился к Бету старик.

Бету кивнул.

— Езжайте, — сказала Жулиана.

Старик кивнул, и, сев в машину, исчез в ночи. Жулиана и Бету остались одни. Вокруг не было ни души. Коммуна крепко спала. В темноте было сложно что-либо разглядеть, но даже так Бету видел, что, Жулиана, опустив голову, не находила сил посмотреть на него. Не решаясь сказать хоть слово, они стояли так пару минут.

— Пойдём, Жу.

Жулиана почувствовала, как Бету приблизился и приобнял её.

Спустя десять минут они вдвоём сидели за небольшим столом в крохотном заведении знакомого Бету, открытого для поздних посетителей, в которое, тем не менее, ночью почти никогда не заходили. Жу сидела, сжавшись, всё так же не решаясь поднять голову. Выглядела девушка так, словно не спала три дня.

— Воды? — тихо спросил Бету. — Может, кофе?

— Перестань, — с болью в голосе ответила Жулиана. — Прекрати любезничать со мной. Я знаю, что заслужила твой гнев. Лучше прямо сейчас выскажи мне всё. Иначе я не выдержу, — Жулиана подняла глаза на своего старого друга. В глазах у неё был страх и мольба.

Бету был спокоен.

— Что высказать, Жу? Ты за всю жизнь не сделала мне ничего плохого.

Жулиана снова опустила голову и закрыла лицо руками.

— Я принесу кофе, — Бету укутал Жу в свою кофту и исчез за дверью то ли кухни, то ли складского помещения.

Жулиана снова подняла голову, когда почувствовала у своего носа аромат горячего напитка.

— Прости меня.

— Не за что мне тебя прощать, — улыбнулся Бету, севший напротив девушки. — Ты почему такая грустная? И где твои вещи?

Жулиана, кажется, не слышала слов Бету.

— В Сантосе я опомнилась. Начала спрашивать о тебе у родни. Потом попросила их найти твой номер. И безрезультатно. Я ждала два месяца, и мысли о твоей жизни меня не отпускали. Мне было очень страшно, — голос Жулианы задрожал. — В один день позвонила бабушка. Сказала, что твоего адреса так и не нашла — ты переехал — но зато узнала, что случилось сильно после, когда мы уехали, в тот день…

Бету кивнул. Он всё ещё был спокоен.

— Боже, это я во всём виновата, — по щекам Жулианы потекли огромные слёзы. —Роберту, прости меня.

Жулиана плакала. Громко и навзрыд. Бету молча встал и, придвинув свой стул ближе к Жу, сел рядом. Он гладил её по волосам, но девушка не успокаивалась.

— Ну всё, — сдержанно, но добродушно сказал Бету. — Здесь не о чем лить слёзы, Жу. Всё позади. Посмотри на меня, — он тронул девушку за плечо.

Жулиана, кивая и всхлипывая, подняла голову.

— Жу, у меня и правда бывало разное, — продолжал Бету. — Но твоей вины в этом никогда не было. Во всём сомнительном, что было в моей жизни, виноват я один.

Жу слушала и смотрела на Бету растерянными, как у ребёнка, глазами.

— Я понял, что наркотики — не выход. Спасибо судьбе, богу или кому-то там ещё, понял я это довольно быстро. Правда, за то время, что гулял с той шайкой, успел заслужить себе недобрую славу. Благо, о том, к чему я пристрастился, знало не так много народу.

Сердце у Жу сильно стучало, отчего она тяжело и с сильным сопением дышала, не отводя испуганных глаз от Роберту.

— Пару лет своей жизни я навсегда вычеркнул из памяти. Навсегда. Пару человек говорили, что я везунчик — организм сильный, генетика. Не знаю, насколько это правда. В общем, я выкарабкался, снова встал на ноги. Иногда, правда, просыпаюсь по ночам весь мокрый и понимаю, что вдохнуть почти не могу. Минута, и это проходит. Память иногда подводит, и шрамы остались, но в остальном я в норме, — Бету примирительно взял девушку за руку. — А ты, Жу? Ты в норме?

— Неужели, тебе не хочется снова? — горько спросила после долгой паузы Жулиана. —Снова пойти туда, к ним? Это ведь не лечится, Бету.

— Я, хоть и болван, но сильный, — улыбнулся Бету. — Ничего весёлого в этом нет, но справляюсь как-то.

— Как?

— Хожу гулять, — Бету указал головой в сторону «Двух братьев». Перед рассветом вершина горы начала заливаться мягким розовым цветом. Ночь была почти позади. —Гуляю, бегаю вниз-вверх, ору, как не в себя. Проходит.

Девушка ушла в свои мысли.

— А я беспробудно пью. Я не знаю, что мне делать.

Бету ещё раз внимательно осмотрел Жулиану. На её лице не было явных следов зависимости, хотя Жу действительно выглядела сильно уставшей. И, что самое замечательное, она всё ещё была красавицей.

— Почему, Жу?

— Я не знаю. Этот город, Сантос, поджал меня под себя. Работы куча. В один момент мне показалось, что я ни с чем не справляюсь. Начала переживать, что меня уволят — а куда я пойду? Я так боялась возвращаться в Рио, хотя что плохого меня здесь ждёт? Да, работу, может, не с первого раза бы нашла, но зато здесь родные. И, тем не менее, я не хотела возвращаться. Начала истерить дома по вечерам. Потом начала пить — сначала немного и потихоньку. Потом всё больше. В один момент я не смогла выйти из дома, потому что…— Жулиана осеклась, залилась краской. Вздохнув, она продолжила, — потому что меня без перерыва рвало. Вызвала врача. Он сказал, что у меня сильная интоксикация. По его словам, это хороший знак — значит, организм борется. У других бывает хуже — они просто пьют без видимой реакции, и потом, в один день, просто не просыпаются.

Бету кивнул.

— Знаешь, я думала, что тоже не проснусь однажды. Так мне было плохо. В один момент, когда была не в себе, пьяная, вспомнила о тебе. Меня всю сжало. Я думала и думала о том, как уехала от тебя в тот день, и не сказала. Не сказала, потому что боялась. Боялась увидеть твои глаза, которые бы остановили меня. Вдруг я бы передумала? Устроила бы истерику маме, и она перестала бы платить за мои уроки. Бету, ты же приезжал к нам, — Жулиана закрыла губы рукой. В её глазах снова показались слёзы. — А я не выходила. Я делала вид, что тебя больше не существует. Бету, ты ведь тогда привозил мне своих змеев.

И Жулиана снова плакала — так, как никогда в жизни. Бету сидел рядом и гладил её по волосам. В помещении, где они сидели, постепенно становилось светлее. Близился рассвет. Где-то в далеке послышались первые петухи.

— Я решила, что приеду к тебе. На работе уже начали ходить слухи обо мне. Благо, до начальства пока не дошло. Я подумала, что если мне тоже в один день не суждено будет проснуться, я хотя бы успею попросить у тебя прощения. Бету, мне так жаль. Я бы всё-всё исправила, если бы могла. Я так хотела остаться с тобой, но страшнее для меня было остаться в коммуне. Там, где у меня бы ничего не было. Я не могла там дышать.

Девушка сжала ладонь Роберту.

— Прости меня. Если не простишь, я пойму. Я за всё расплачиваюсь сейчас.

Бету отмахнулся:

— Да брось, Жу! Я же сказал…

Девушка остановила его на полуслове:

— Нет. Пожалуйста, прими мои извинения.

— Хорошо, хорошо. Если тебе от этого легче, я тебя прощаю.

Жулиана кивнула.

— И больше никогда и ни за что не проси у меня прощения, Жу. Теперь ты пообещай.

— Обещаю.

Бету нечасто улыбался, но сейчас остался доволен.

— Всё у тебя будет хорошо, Жу.

— Откуда ты знаешь? — без особой надежды спросила Жулиана.

—Я людей вижу. Вижу, у кого будущее светлое, а у кого тёмное, как мои беспробудные загулы. Те, которые раньше.

Девушкапожала плечами:

— Я не знаю, что мне делать. Я стала бояться работы. Даже заикаться слегка стала. Я боюсь, что вернусь и снова сорвусь.

— Не сорвёшься. Мы сильные. Нас защищают.

— Кто? — простодушно удивилась Жулиана.

— Йеманжа, — сдержанно улыбнулся Бету.

— Брось шутить. Пожалуйста, Бету, мне и так непросто…

— Это ты брось, балда. Я же правду говорю. А ты никогда не верила.

Жулиана нахмурилась. На этот раз Бету сжимал её ладонь.

— Ну-ка, посмотри на меня. Ты вернёшься в свой город, вернёшься к работе, и всё будет по-новому. Будет новая Жулиана, которая помнит, какая она замечательная. Когда будешь испытывать трудности — у себя в кабинете, или когда будешь отчитываться перед начальством — выдыхай и говори: «Я даю себе ещё один шанс». Потихоньку, не требуй от себя много. Мы очень молоды, Жу. Мы только учимся жить. И если мы будем брать на себя очень, очень много, то в конце концов надорвёмся, и всё придётся начинать сначала. Снова подниматься. Не бери на себя ненужную вину. И ни от чего не беги — Рио не страшный зверь, чтобы бояться сюда вернуться. И даже если вернёшься, никто не запрещает тебе попробовать снова. Выдохни и начинай снова. И всё будет хорошо, Жу.

— Бету, подари мне своего воздушного змея. Любого. Если мне станет плохо, я буду держать его в руках.

— Я уже давно этим не занимался, Жу. Я больше не делаю змеев.

Впервые за долгое время девушка оживилась. На её лице появилась хитрая улыбка:

— Врёшь!

Не сдержавшись, Бету засмеялся:

— Ладно, вру. Хорошо, как скажешь. Змей твой.

Жулиана улыбнулась, а потом снова отчего-то загрустила.

— Бету, а что, если не получится?

— Получится, — твёрдо ответил Роберту, смотря в глаза Жулиане. — А что, если сработает, Жу?

Последние следы грусти покинули лицо девушки. Какое-то время они сидели вдвоём, не говоря ни слова.

— Между нами больше нет горы, Бету?

— И никогда не было. Я же к тебе приезжал, балда. Ты не открывала.

— Прости.

— Прощаю. Не извиняйся.

Небо стало совсем светлым. День обещал быть безоблачным. Высоко над вершиной «Двух братьев» мирно летали птицы. Так же мирно было теперь и на душе у Жулианы.

Они снова молчали. На одно мгновение Бету подумал, что Жулиана может и не уехать. Хотя с чего бы это? Но, может, есть причина — какая-нибудь малюсенькая причина — по которой она бы хотела остаться?

— Жу, — тихо сказал Бету.

— Да?

— Я сильно расстроился, когда ты уехала, и понаделал глупостей. Но несмотря ни на что, в моей жизни остались прекрасные вещи. Я их чудом не растерял. Всё, что самого прекрасного есть в моей жизни, есть благодаря тебе, Жу.

Жулиана улыбнулась:

— Воздушные змеи? Я здесь не причём. Просто ты талантливый.

Несмотря на светлый момент, что-то внутри Бету уколола печаль.

— Да, Жу. Змеи…

Жу выглядела лучше, но всё ещё была уставшей. Бету предположил, что её мучала бессонница. Он проводил девушку до своего дома и дал ключи:

— Там открыто. Если хочешь, можешь не закрываться — никто не зайдёт. У нас никто не закрывается.

— Я знаю.

— Поспи, пожалуйста.

Бету на время оставил Жулиану. Ему не спалось. Он погрузился в свои мысли, и ноги унесли его далеко — сначала к дикому пляжу, где они давным-давно проводили с Жу время, потом к безлюдной, но уже пробуждающейся Ипанеме. Бету был рождён кариокой, и, как все кариоки, он был непредсказуемым. Но было у всех кариок одно единое средство от всех болезней, напастей и душевных ран — океан. Звуки океана, долетающие до домов той части фавелы, расположенной ближе к Сан-Конраду, убаюкивали детей коммуны, заменяя им колыбельную. Океан лечит. Океан дарует жизнь и пропитание. Из океана пришла Йеманжа. «Йеманжа», — вспомнил Бету. Прошло около двух часов. Нужно было возвращаться — глаза слипались, в теле чувствовалась усталость и слабость. «Нужно вздремнуть, — подумал Бету, направляясь обратно в коммуну. — Скоро и Жулиана проснётся». Бету улыбнулся своим мыслям — вот она снова дома, так, будто бы не было между ними этих тринадцати долгих лет. Сегодня Жулиана проснётся, свежая и отдохнувшая, без терзаний на сердце, и Бету подарит ей одного из своих воздушных змеев. Бету подошёл к своему дому. Мысли его были светлыми, настроение — приподнятым. От чего, он и сам не знал — будто бы первый луч света за неделю непрекращающихся дождей осветил его комнату, возвещая о солнечных выходных. Все его приятели уже давно спали, один Отавиу ещё копошился в мастерской. Роберту услышал звук проезжающей машины. Обернувшись, он увидел, что она остановилась недалеко. Из машины вышел мужчина. На вид он был ровесник Роберту, но выглядел куда солиднее и серьёзнее. Лицо у него был обеспокоенное. Бету бросил взгляд на номер машины. Все признаки говорили лишь об одном. «Да, — с горечью подумал Бету. — А о чём я думал?». Заметив взгляд Бету, мужчина приблизился.

— Здравствуйте, — начал он. — Меня зовут Пауло. Я не местный, только приехал. Сильно спешил, — прокашлявшись, он продолжил, — Мне сказали, что у вас здесь пару часов назад остановилась одна девушка…

Бету ещё раз взглянул на этого парня. Вид у него и правда был встревоженный. Пауло с надеждой смотрел на Бету:

— Скажите, это так? Она где-то здесь? Может, вы видели её? Какой-то пожилой сеньор привёз её сюда, к давнему знакомому, как она выразилась. Я подумал, может, вы видели её…

Пауло дождался, пока Жулиана проснётся. Выйдя из дома на улицу, она увидела его, сидящего за старым пластмассовым столом. Пауло скрестил руки и прикрыл глаза. Услышав шаги, он очнулся от своих мыслей. Его лицо осветила обеспокоенная улыбка:

— Жу! — Он в спешке встал и подошёл к ней. — С тобой всё в порядке?

— Да, да, — растерянно кивала сонная Жулиана, ища глазами Бету. Он стоял неподалёку, облокотившись на железную балку.

— Как же так, Жу, — продолжал Пауло. — Ты уехала, ничего не сказала. Я беспокоился и думал, что на пути в Рио с тобой что-то случилось.

— Да, прости меня, — опустила голову Жулиана. — У меня здесь были нерешённые вопросы.

Пауло не понял, что девушка имела в виду, но, кивнув головой, обнял её:

— Главное, что ты цела. Прошу, поедем в отель — ты выспишься, а потом мы отправимся домой.

Жулиана вздохнула, видимо, приняв какое-то важное решение.

— Подожди меня у машины. Я скоро приду.

Пауло кивнул, и обернувшись на Бету, обратился к нему:

— Спасибо, что уделили ей время. Вы хороший человек.

— Да не за что. Вы, по всей видимости, тоже хороший.

Пауло отправился к машине, оставив Жу и Роберту наедине.

— Отдохни, пожалуйста, — обратился к девушке Бету. — И помни, что тебе здесь рады. Ты тоже кариока.

— Да, — смущённо ответила Жулиана и проводила глазами Пауло, садящегося в машину. — Я ведь тебе не сказала.

— Ничего.

— Бету, можно я буду писать?

Парень усмехнулся:

— Только, если он не будет против. Я вот был бы против.

— Не будет. Я объясню.

Бету кивнул.

— Жу, ты всегда была очень избирательна в людях. Он и правда хороший?

— Да, — твёрдо ответила Жу.

—Ну, славно. Значит, буду спокоен, — на лице Бету была натянутая улыбка, в глазах читалась тоска. — Езжай и передохни. Выдыхай, Жу. Всё будет хорошо.

— А если не будет? — сомнения всё ещё не отпускали девушку.

— Сорок семь шагов до вершины, Жу. Осталось совсем немного. Последний рывок, и, я обещаю, всё наладится.

Жулиана глубоко вздохнула, медленно выдохнула. Расправила плечи. Закрыла глаза. А когда открыла, Бету снова увидел в ней ту девочку, которая осталась в его памяти — сильную, бойкую и пробивную.

— Я больше не буду пить. Не буду, потому что не хочу. И не захочу уже.

Роберту принёс ей своего воздушного змея. Осмотрев его, Жулиана восхитилась — изделие было ещё прекраснее тех, которые она видела в детстве. Бету вырос в своём мастерстве.

— Обещай мне продолжать.

В глазах у Бету забегали огоньки:

— Ты не хочешь, чтобы я останавливался?

— Нет.

— Тогда не буду. Я сделаю так, как ты хочешь.

Девушка помахала и пошла к машине. Бету провожал её глазами. Спустя минуту машина завелась, и Пауло увёз Жу. Куда? Наверняка в какое-то хорошее место. Роберту не знал, что Жулиана будет делать дальше, чем закончится её сегодняшний вечер, завтрашнее утро, и где она окажется через неделю. Но рано или поздно она вернётся в... О каком же городе она говорила? Точно, Сантос. Жу вернётся в Сантос. Ей тоже придётся нелёгко, но она справится. К тому же, рядом с ней всегда есть помощь. Бету не сомневался, что помощь эта рано или поздно поведёт Жу под венец, отчего на душе у него становилось печально. Тем не менее, какое-то незримое спокойствие окутывало Бету, когда он думал о дальнейшей судьбе Жулианы.

Ещё одно утро в Рио. Коммуна постепенно просыпается. Из-за дома послышались звуки. Грузчики, нанятые владельцем небольшой забегаловки разгружали палеты с пивными бутылками, отчего те ежесекундно жалобно бренчали друг о друга. Бету посмотрел на холм, густо поросший растительностью. Где-то высоко-высоко, у самой вершины, так же, как и в его детстве, кружили птицы. Погода принесла с океана ветер, и первые проснувшиеся мальчишки спешили запустить в небо воздушных змеев, сделанных Бету. Несколько из них — пёстрых и накрепко склеенных — уже показались над домиками фавелы. Красиво. Взгляд Бету скользил всё дальше и дальше вверх, пока не добрался до самой вершины. Там покоятся только многолетние камни, трава и птичьи гнёзда, спрятанные между кустарников в недоступных для путников местах. Всё исчезло из памяти — легенда про Видигал и Росинью, безжалостного дона Торрегроса и джина Алькараса, мольбы влюблённых Уло и Ула. Ушёл и дедушка, когда-то рассказавший Бету эту историю. Остались мы — наша жизнь, наша борьба и наше сочувствие друг к другу. «И наше, я надеюсь, — думал Бету, — Светлое и радостное будущее». Что-то уйдёт, а что-то останется навсегда — как те два детских голоса на вершине «Двух братьев», сцепившиеся вместе, как два воздушных змея, от радости и восторга кричащие в самую бездну океанских глубин: «Йеманжа! Йеманжа!..».

[1] Убирайтесь отсюда!

[2] Иди с богом

[3] Фавела («favela») — трущобы в городах Бразилии, часто расположенные на склонах гор (прим. автора)

[4] Комунна (порт. «comunidade») — то же, что и «фавела» (прим. автора)

[5] Холм «Два брата» (порт. «Dois Irmãos») — гора, расположенная в южной части Рио. Разделяет собой районы Леблон и Сан-Конраду (прим. автора)

[6] Йеманжа (Iemanja) – самая почитаемая богиня бразильцев. Согласно мифологии, живёт в океане и покровительствует роженицам, детям и морякам (прим. автора)

[7] Любовь

Гавань «Веселье»

Цветущий порт. Гавань «Веселье». Сказочный город. Город больших возможностей. Гордость Гаучо. Как только не называли Порту-Алегри — столицу штата Риу-Грани-ду-Сул. Порту-Алегри был громадным, цветастым, сияющим по ночам от тысячи огней. Если бы он в одночасье стал человеком, наверняка выглядел бы, как пузатый низенький весёлый бразильский мужичок с большими чёрными усами, чёрными глазами и стильной шляпой «порк-пай», которую во все времена носили уважающие себя джазмены. Лола представляла в своём воображении этого весёлого, слегка пьяного розовощёкого мужичка, и ей становилось тошно. Для неё Порту-Алегри был городом беглецов, обманщиков и тех людей, которых обычно называют «скользкими типами». И ещё городом скрывшихся от ответственности отцов. Лола знала об этом не понаслышке. Её собственный папа, например, сбежал именно туда — в далёкий Риу-Гранди-ду-Сул, оставив в Рио всех, с кем прожил последние семь лет — жену с пятимесячным ребёнком на руках, и Лолу, которой в том же месяце исполнилось шесть. Лола не знала, как это объяснить, но отчётливо помнила, что детство её закончилось в тот день, как исчез папа. Отчего-то Лола знала, что ушёл он не просто так, и уже вряд ли вернётся, и вряд ли уже она его увидит, только если не поедет за ним сама. Мама Лолы никогда не жаловалась дочери ни на жизнь, ни на отца. До того, как он ушёл, Симоне часто улыбалась. А после почти перестала. Если улыбка и появлялась на её лице, то всегда смешивалась с грустью. Бывало и так, что Симоне сидела, обняв Лолу, и улыбалась, а после начинала плакать. Маленькой Лоле это было сложно понять:

— Почему ты плачешь, мама?

— Какая ты несчастная, радость моя.

— Почему?

— Вот смотрю на тебя, такую хорошенькую, и думаю: если со мной что случится, куда такая красота пропадёт, на кого останется? Моя ты радость, — утирала слёзы Симоне. — Такая хорошенькая, и такая несчастная.

Лола знала, что слёзы мамы так или иначе ведут мыслями к отцу. Симоне не говорила об этом вслух, но дочь-то всё понимала без слов — она росла очень проницательной. Красавицей Лола так и не стала, зато с детства была сильной — и характером, и образом мыслей, и поступками. Даже тело её было крупнее и будто бы прочнее, чем у остальных детей. Она никогда не сомневалась в своей силе, и в том, например, что сможет навалять кому угодно, если этот кто-то решит привязаться к ней или её полуторагодовалой сестре. Семья Лолы жила на севере Рио, на самой окраине района Тижуки, вдалеке от океана и белоснежных пляжей. Лола никогда не видела богатых бледных туристов в белых костюмах, прилетевших издалека — из Европы или Штатов, не слышала ласковых мелодий босса-новы[1], слышимых из любого бара Ипанемы в субботу, начиная с шести вечера, не видела красивых торговых центров, к которым ежеминутно подъезжали дорогие автомобили кариок, беспечно обитающих в своих кондоминимумах южной зоны Рио. Жизнь Лолы было сложной, но нескучной. Дети северной части города не отличались особыми манерами и вежливостью. Их воспитывали добрые, но грубые и довольно хабалистые люди — крупные полные женщины с чёрными глазами и пышными волосами и высокие мужчины, после работы сразу отправляющиеся в ближайших засаленный бар, чтобы в компании таких же, как они, смотреть очередной футбольный матч и пить пиво. Мать Лолы была другой. Симоне родилась кариокой, но кожа её была на несколько тонов светлее, чем у остальных, волосы не тёмными, а приближенными к цвету жжёной карамели. Телосложение у неё было хрупкое, а рост на полтора десятка сантиметров выше, чем у низеньких подружек-соседок. Симоне было, чем привлечь внимание, а вот Лола внешностью пошла в отца. Тоже была низенькой, крупной и черноглазой, и, в отличие от мамы, бойкой и не переносящей бытовых нежностей. Симоне была похожа на лёгкую вазочку — раз, и от порыва ветра слетит со стола и разобьётся. Однако Симоне смогла в одиночку вырастить двоих дочерей. Лола была благодарна за это. Она не могла ответить на вопрос, что такое любовь и как она проявляется, но чувствовала, что после ухода отца в ней поселились горькие семена обиды — за то, чего она была лишена. Не было в жизни девочки отеческой ласки, отчего Лола с каждым годом острее чувствовала несправедливость жизни. Тем не менее, её семья продолжала жить, как ни в чём не бывало. Всё шло своим чередом. Крупные проблемы, graças a Deus, обходили их стороной. До тех пор, пока на пятнадцатом году жизни Лолы мама не свалилась в обморок. Самая младшая так испугалась, что ни слова не сказала. Лола побежала к соседям. Вызвали врача, мать увезли в больницу. Вечером к Лоле пришла соседка, грубоватая, но добрая Патрица, и сказала Лоле, что будет заходить к ним домой пару раз в день и приглядывать за маленькой, пока Симоне в больнице. Так прошло два дня. На третий день, почти что сойдя с ума от волнения — Лола почему-то была убеждена, что у Симоне рак или заражение крови от обострившегося аппендицита — девушка, заикаясь от волнения, пришла к Патрице:

— Скажите, что с мамой? Она умирает? Я знаю, знаю, что у неё рак…

Патрица, разбуженная внезапным приходом Лолы, удивлённо ответила:

— Какой рак, девочка? С твоей мамой всё хорошо. Обычная гипертония. Разволновалась, нервы разыгрались, давление подскочило.

Лола молчала, с недоверием уставившись на Патрицу. Патрица недовольно закатила глаза:

— Говорю же тебе, это правда, глупая. Нервничает она. Ей неделю назад какое-то письмо пришло. Она как его прочитала, так стала бледная ходить. На мои вопросы не отвечала, хотя я пыталась разузнать, чего это она…

Постепенно Лола стала ощущать землю под ногами. Слова Патрицы походили на правду. Девушка заметила, что в последние дни мама была более молчаливой, чем обычно, но не придала этому значения. Лола пустила в ход свою проницательность. Она была почти уверенна, что письмо, полученное Симоне, было как-то связано с отцом, но что он ей такого написал спустя девять лет, не могла представить. В ту ночь Лола не спала. Районы Тижуки освещались слабо, и потому с наступлением темноты здесь были отлично видны звёзды. Лола считала их из своего окна, лёжа под пледом и чувствуя, как к горлу подкатывает отчаяние. Лола редко плакала, но сейчас ей хотелось упасть в чьи-нибудь объятия и разрыдаться. На пару мгновений девушке начало казаться, что она распадается на кусочки и исчезает. Рядом с кроватью послышалось сопение младшей Риты. Присушиваясь к её спокойному дыханию, Лола с трудом, но пришла в себя. Она снова чувствовала свои руки и ноги. После отчаяния пришла отрезвляющая злость. Как же так? Этот человек, негодяй и подлец, бросивший их когда-то, до сих отравляет жизнь. Из-за него, этого сукиного сына гринго, мама в больнице и, возможно, сейчас ей хуже. Лола была уже вполне взрослой, чтобы принимать участие в решении семейных проблем. В ту ночь девушка налилась решимостью. Она не намерена пускать всё на самотёк. Мать принимала всё, происходившее в жизни, как данность — если пришло, значит надо. Если ушло, тем более. Когда маме было больно, она не жаловалась детям, а молилась. Мама была доброй, но слабохарактерной. Одному богу известно, как она смогла вырастить их с Ритой в одиночку, хотя Рита ещё была маленькой. В ту ночь, задыхаясь от злости под звёздами, Лола решила: она поедет к отцу. Она потребует объяснений, а если он ей откажет, дочь заплюёт его такими грязными ругательствами, чтобы он до конца жизни не отмылся. Утром Лола не пошла в школу. Проводив Риту, она отправилась к Патрице, почти каждый день сидевшей дома, и попросила позвонить маме в госпиталь. Сердечная Патрица не отказала. Спустя две минуты Лола слушала гудки, с волнением прижимая трубку старого проводного телефона к лицу. На той стороне отозвались.

— Я дочь сеньоры Симоне. Симоне Амарал. Позовите её к телефону, пожалуйста, или дайте трубку. Это срочно.

Лола была готова к отказу, однако молодая девушка с приятным голосом на той стороне попросила подождать и спустя три минуты переключила Лолу на палату Симоне.

— Лола, ты здесь?

Это был голос мамы.

— Мама, — с волнением прошептала Лола. — Мама, как ты? Тебе очень плохо?

— Нет, моя радость, мне совсем не плохо, — ответила после некоторой паузы Симоне. — У меня небольшая слабость, но я в порядке.

— Мама, я так волнуюсь. Тебе станет лучше?

— Господь с нами, моя радость. Скоро я поправлюсь и вернусь домой.

Всю свою жизнь Лола удивлялась тому, что эфемерный невидимый бог, в которого верили все взрослые, действительно был рядом с Симоне. Иначе как объяснить то, что со своей доверчивостью и сочувствием ко всему живому мать дожила до своих лет, оставшись невредимой? Север Рио был абсолютно непредсказуемым местом.

— Что было в том письме, мама?

Симоне замолчала. Думала. Лола перестала слышать её дыхание.

— Дочка, скажи доне Патрице, чтобы она проводила тебя в школу, хорошо?

— Целую, мама.

— Целую, родная.

Лола положила трубку. Ещё утром она перерыла весь дом, но то самое письмо не нашла. Вероятно, мать его спрятала или сожгла. Это снаружи она всепрощающая, а внутри наверняка клокочет от злости на папашу своих детей. Ладно. Лола задумалась: у неё есть ещё около недели до возращения мамы. Соседка сказала, что ей ставят капельницы. Нужно только убедить Риту пожить у Патрицы пару дней. О своём намерении отправиться в Порту-Алегри Лола никому говорить не планировала. Она знала, где лежит материнская шкатулка с их небольшими накоплениями. Следующим утром Лола отправила Риту в школу, сказав, чтобы та после занятий шла к Патрице и передала ей конверт. Лола сказала, что в конверте были счета за свет, чтобы у младшей не возникло желания открыть его и прочитать содержимое. В конверт девушка вложила письмо, в котором просила Патрицу приглядеть за Ритой пару дней. Собрав сумку с небольшим количеством вещей, еды и воды, Лола, проскочив мимо домов соседей незамеченной, села на автобус и поехала на автостанцию. Там, дождавшись автобуса до Порту-Алегри, она отправилась в путь. Ей не было страшно и в пути её не преследовали мысли о том, что делать дальше. Она отчётливо знала, что сделает, когда приедет в Порту-Алегри. Первым делом отправится на улицу Нея Бастоса — именно там, насколько помнила Лола, и живёт её отец, сеньор Хосе Медейрос Амарал. Лола предполагала, что отец мог и переехать. К тому же его точный адрес был ей неизвестен, была известна лишь улица. Но девушка была настроена серьёзно. Или она зря проделала такой долгий путь из Рио? Она провела в автобусе тридцать часов, и её чуть было не стошнило, но водитель вовремя остановился и позволил выйти. К трём часам следующего дня Лола была на автостанции Порту-Алегри. Здесь всё было другим: воздух, здания, небо и даже кошки. Отдышавшись от изнуряющей езды, Лола стала думать, как добраться до нужного адреса. Может быть, отец за прошедшие годы стал известным человеком, и его имя было у всех на слуху? Стоило спросить, но девушка постеснялась. Среди окружавших её взрослых она была единственным подростком. Дежурный станции, сидевший рядом со входом в автовокзал, начал подозрительно смотреть на Лолу. «Сейчас подойдёт и спросит мои документы, — испугалась Лола. — Позвонит маме, обо всём расскажет, а потом посадит меня в какую-нибудь камеру для сбежавших из дома детей. Или, что ещё хуже, отправит обратно в Рио». Лола поняла, что дело худо. Подняв с пола дорожную сумку, она поспешила уйти. Увидев это, дежурный встал и вышел из своей будки. Лола ускорила шаг.

— Ei, moça! [2]— крикнул он.

Лола сообразила, что её так или иначе догонят. Нужно было остановиться и смотреть, что будет дальше.

— Эй, — обратился к ней подошедший дежурный. — Здравствуй. Тебе нужна помощь?

— Да, благодарю вас. Мне нужно добраться до улицы Нея Бастоса, — ответила побелевшая Лола.

Дежурный нахмурился, о чём-то задумался.

— Садись на девятый автобус. Выходи на предпоследней остановке, — кивнул он. — Немного пройти пешком, и будешь на месте.

— Спасибо, — опустила голову Лола.

Наверняка сейчас он спросит, что она здесь делает и как оказалась на автостанции. Акцент кариоки выдавал Лолу — стоило открыть рот, как все окружающие тут же понимали, что она не местная. Дежурный продолжал смотреть на Лолу.

— Пойдём-ка, — сказал он. Лола не стала спорить. Дежурный провёл её через автостанцию и вывел на небольшую остановку. На лавочке курило трое полных мужчин в рубашках.

— Рони, когда отправляешься?

Один из них с добродушным бритым лицом не спеша опустил сигарету и посмотрел на часы:

— Три минуты.

— Отлично, — дежурный обернулся на Лолу. — Рони довезёт тебя. Скажи, что тебе нужно на улицу Нея Бастоса. Tá bom[3]?

— Aceito[4], — кивнула Лола.

Хмурый до этого дежурный слегка улыбнулся, и, махнув рукой остальным, удалился. Прежняя уверенность на время оставила Лолу. Она впервые была одна в большом незнакомом городе. До этого она выезжала только в Нитерой и Дуки-ди-Кашиас c бабушкой на дни рождения. Это были хорошие дни, весёлые. Одни из лучших в жизни Лолы. А сейчас ей было неуютно. Водитель докурил и отправился к автобусу. Лола зашла за ним и протянула несколько реалов. Рони только отмахнулся.

— Садись, — сказал он. Помимо девушки в салоне было ещё несколько человек. Никто из них не обратил на неё никакого внимания. — Куда тебе, девочка?

— На улицу Нея Бастоса.

Рони кивнул, и автобус тронулся. Лола ничего не знала о Порту-Алегри, кроме того, что здесь живёт отец, и потому с интересом разглядывала мелькающие за окном здания, парки, площади и магазины. Воздух здесь действительно был другой. В Рио дышалось легко, потому что рядом с городом был океан. В Порту-Алегри было иначе. Город примыкал к водоёму Гуаиба. Пляжей здесь не наблюдалось, но веселья было не меньше, чем в Рио. Спустя пятнадцать минут Лола оказалась в центре города. За окном оставались множество зелёных скверов, мощных исторических построек, разнообразных музеев и дорогих бутиков. По ночам Порту-Алегри светился от богатой иллюминации, а днём от назойливых рекламных вывесок, солнечного света, отражающегося от стеклянных поверхностей и множества низкопробной бижутерии, продававшейся на развалах местного рынка, куда стекались разомлевшие от веселья туристы. Всматриваясь в лица прохожих, Лола каждый раз вздрагивала — вдруг случайно увидит отца? Дома у них была одна его фотография. Она не стояла на виду, и у неё не было рамки. Мама хранила её где-то между документов и страховых выплат. Для чего хранила? Глупый вопрос. Как же можно было иметь двоих детей и не иметь даже одной фотографии их отца? Как странно сейчас думать об этом. В Рио Лола закипала от злости при одной мысли о Хосе. А здесь, в Порту-Алегри, в ней поселилось волнение. Она думала об их встрече, думала, что скажет ему. Что же она скажет? Помимо волнения, появилось в душе Лолы ещё кое-что, о чём думать было неловко. Может быть, это была лёгкая, совсем незначительная, на секунду появившаяся радость от возможности скорой встречи? Лола брала каждое из этих странных чувств и запихивала поглубже, где им самое место. Нет. Не было в возможности их встречи ничего сентиментального или трогательного. Не в этом городе. Она здесь по другой причине — напомнить о своём существовании, о существовании мамы и младшей сестры, которой в этом году исполнилось девять лет. Она здесь для того, чтобы лично сказать отцу, как он ей противен, и уехать. Навсегда. На этот раз она его бросит и даже не дождётся, пока тот додумается что-то ответить. Вот и всё!

Автобус миновал центр города. За окном показались жилые кварталы. Они были скромнее, чем роскошные постройки, протянувшиеся вдоль главного проспекта. Время близилось к вечеру. Спустя полчаса водитель обернулся и крикнул Лоле:

— Твоя остановка!

Лола встала и направилась к выходу.

— Подожди, — остановил её Рони. — Выходи и сворачивай направо. Идти один квартал, около семи минут по прямой. Дальше выйдешь к небольшой площади. Там и будет самое начало улицы.

— Спасибо, — тихо поблагодарила Лола.

Рони улыбнулся:

— Vai com Deus[5].

Лола вышла и свернула направо. Пять минут она шла в указанном водителем направлении. Наконец, миновав площадь, увидела нужную улицу. Ей казалось, что здесь будет тихо и безлюдно, но по Rua Ney Bastos то тут, то там сновали люди. Вот Лола и пришла. В растерянности она стояла и не знала, что делать дальше. Может, спросить прохожих? А если никто не знает? Что она будет делать дальше? Лола почувствовала неприятные спазмы в животе. С утра ничего не ела. Всё вокруг было в новинку, вот она и думать забыла о еде. Лола пошла дальше по незнакомой улице. Первый дом, второй, третий…Постройки здесь были старыми и пошарпанными, но видно, что в них живут. Район, по всей видимости, был заселённым. Недалеко Лола увидела небольшую забегаловку. У неё ещё оставались деньги, не считая тех, которые потратит на путь домой. Зайдя внутрь, Лола увидела компанию посетителей, сидевших за одним столом и ведущих беседы на отвлечённые темы. Рядом с ними, ближе к выходу, копошилась толпа детей. Они боялись зайти вглубь помещения — хозяин заведение недобро посматривал на них. Одна девочка, самая маленькая из всех — на вид ей было лет семь — подошла к Лоле с круглыми жалостливыми глазами:

— Тётя, я голодная. Купите пирожок.

Глаза девочки гипнотизировали Лолу, и та так и осталась стоять на месте.

— Тётя, — незнакомка дёрнула Лолу за рукав кофты.

Вздрогнув, Лола вышла из транса и, смущаясь, подошла к хозяину, стоящему за прилавком. Её живот не переставал недовольно урчать, но она, тем не менее, решила первым делом спросить про отца.

— Здравствуйте, доброго вечера, — пролепетала Лола. — Подскажите, вы не знаете, где живёт сеньор Хосе Медейрос Амарал? Я знаю, что где-то на этой улице, но точного адреса мне не дали…

Хозяин, прекратив протирать прилавок от хлебных крошек, уставился на Лолу.

— Привет, — кивнул он. —Тебе только кофе, или ещё чего-нибудь?

— Кофе, пожалуйста, — вздохнула Лола. По

всей видимости, придётся спросить про отца в другом месте. Лола представляла, как будет до поздней ночи ходить по этой кривой, шумной улице и бесконечно задавать один и тот же вопрос. Хозяин вернулся с кофе, и Лола, решив рискнуть, обратилась к нему повторно с той же просьбой:

— Может быть, вы что-нибудь слышали о сеньоре Хосе Медейрос Амарал? Или знаете тех, с кем он знаком? — Лола испытующе смотрела на мужчину.

— Ещё бы, — хмыкнул тот. — Знаю, чего же не знать. Вон, — он указал пальцем на бесцельно толкающихся у входа детей. На улице начал накрапывать дождь, и небо совсем потемнело, — Дочка его.

Брови беглянки стремительно поползли вверх. Она обернулась на девочку, просившую у Лолы еды, на которую указал сеньор.

— Вы в этом уверенны? — прошептала Лола.

— А как же, — удивился хозяин. — С чего бы мне тебя обманывать? Эй, Камила, — он свистнул стоящей девочка, которая, по его заверениям, была дочерью Хосе, —Подойди сюда.

Камила, не сводившая с Лолы своих выпученных глаз, тут же оказалась у прилавка. Лола обратила внимание, что одета она была не по погоде, слишком легко. На ней было красивое, но старое платье в жёлтый цветочек, на ногах — сандалии, тоже слишком открытые для августовской погоды бразильского юга. Тёмные, жёсткие вьющиеся волосы и такие же тёмные глаза у неё были точь-в-точь, как у Лолы.

— Тебя зовут Камила? — спросила обескураженная Лола.

— Да, — кивнула девочка, осмотрев Лолу с головы до пят, — А тебя?

— Лола. Скажи, подруга, ты знаешь что-нибудь о Хосе Амарале?

Камила пожала плечами, и, заморгав глазами с длинными ресницами, ответила:

— Папа вот уже как два года умер.

Хозяин нахмурился, покачал головой и продолжил елозить тряпкой по прилавку. Лолу словно огрели ведром по голове. Камила произнесла это так, будто бы говорила о чём-то обыденном, о чём в её возрасте говорят дети: об игрушках, друзьях и о том, что она бы хотела получить на Рождество. Ничего трагического не было ни в её тоненьком девичьем голосе, ни в отсутствующем взгляде. Второй раз за жизнь Лола почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног.

— Умер? — переспросила она, то ли у хозяина лавки, то ли у Камилы.

— Умер, девочка, — тихо подтвердил сеньор, отложив тряпку. — Как говорят, утонул. Одним днём отправился с приятелями далеко на дикий пляж, почти за чертой города. Там, где у реки течение быстрое и непредсказуемое. Там, видимо, выпили чего. Амарал развеселился, пошёл к скалам, прыгал и прыгал с одного камня на другой, а потом раз, и поскользнулся. Упал и ударился головой, потерял сознание. Пока приятели поняли, что тот пропал, его, синеющего, дальше по течению относить начало…

Лола побледнела. Её начал бить озноб. Хозяин испугался:

— Что это с тобой? Воды? — и достал из-под прилавка кувшин. Лола, качаясь, присела на ближайший стул. Сеньор подал ей стакан воды и кофе.

— Выпей-ка, — сказал он. — Не надо было мне тебе рассказывать. Маленькая ещё. Эх, голова моя дырявая…

Лола закрыла глаза и с силой выдохнула.

— Ты, видно, приехала издалека, — сочувственно сказал хозяин. — Куритиба?

— Рио.

— Рио, вот оно что, — покачал головой сеньор. — Скажи-ка, кем ты приходилась Амаралу?

Лола поняла, что больше всего на свете сейчас хочет избежать ненужных вопросов. Она встала и почувствовала, как у неё кружится голова, а на лоб накатывает густая, тяжёлая боль.

— Сколько с меня?

Хозяин отмахнулся.

— Что же ты, сюда совсем одна приехала?

Лола кивнула.

— А когда обратно?

— Сегодня же.

Сеньор вздохнул:

— Я позову свою жену. Она отвезёт тебя, куда скажешь. Посиди немного.

И исчез за дверью.

Лола без чувств опустилась на табуретку и уронила голову на руки. Камила, наблюдавшая за разговором обоих, уставилась на девушку, растерянно моргая. Лола почувствовала возню перед собой и, устало подняв голову, ещё раз пристально посмотрела на Камилу. Девушке захотелось, чтобы весь мир прямо сейчас исчез из поля зрения, позволив ей отдохнуть наедине со своими мыслями. Точнее, она хотела, чтобы и мысли исчезли, слишком уж они были тяжёлыми. Лола отчаянно чувствовала всю безнадёжность положения. Ей стало холодно и зябко. Как назло, с наступлением сумерек на улице Нея Бастоса начали собираться люди. Улица эта, по всей видимости, была известным уголком «дешёвых удовольствий»: алкоголя, горького скверного пива, крепкого табака и чего-нибудь ещё. Полиция наверняка сюда заезжает нечасто. Лола подняла голову выше и увидела далеко на небе отблески ночных вечеринок, на которые уже начали съезжаться жители Порту-Алегри. Тысячи танцующих огней на чёрном небосклоне. Чей-то весёлый крик отвлёк Лолу. Нет, здесь сидеть она не может, иначе сердобольный сеньор и впрямь отвезёт её обратно на автовокзал и она не успеет узнать главного. Медлить нельзя. Стараясь держать отяжелевшую голову в ясности, девушка, достав из кармана конфету и протянув её Камиле, спросила:

— Эй, amor, ты здесь совсем одна?

— Нет, — ответила Камила, обрадовавший появлению конфеты. — Со своими друзьями. Они в том углу играют.

— И живёшь ты тоже с ними?

— Нет, я живу с мамой.

«Уже лучше», — подумала Лола.

— Amor, я куплю тебе ещё конфет, и ты отведёшь меня к своей маме. Tá?

— Tá bom.

— Пошли скорее, — торопила Лола. Сеньор, обещавший отвезти её обратно, ещё не успел прийти.

Девочка вела Лолу странными тропами. Кое-где дома не освещались и Лола почти что теряла из виду силуэт Камилы, не представляя, как та может передвигаться в такой темноте. Наконец, девочка остановилась перед одним из вереницы каменных домов и постучала. Внутри горел приятный, мягкий свет. Лёгкие занавески за стеклом слегка колыхнулись. Дверь открыла худая, высокая женщина. В ту секунду Лола подумала, что это, всё-таки, была плохая идея. Что она сейчас скажет? И с чего взяла, что мать Камилы захочет с ней говорить?

— Boa noite, senhora[6], — робко улыбнулась Лола.

Незнакомка посмотрела на Камилу. Девочка, чихнув от влажного ночного воздуха, проскользнула внутрь.

— Спасибо, что привела её, — женщина сдержанно улыбнулась Лоле. — Я иногда хожу по улице и не знаю, где искать дочь. Проходи.

Лола не ожидала столь тёплого приёма и не была готова к тому, что её пригласят войти. Сделав пару шагов внутрь, девушка замерла.

— Простите, как вас зовут?

— Лидия.

Женщина стояла спиной к Лоле и ставила чайник на огонь. Лола оглянулась: обставлена кухня была не слишком богато, но со вкусом. Вокруг чисто и пахнет черносливом. Рядом с плитой горел один единственный светильник. На старом деревянном столе лежала клетчатая клеёнка, на которой покоились подтаявшие свечи. В углу стены расположилось небольшое отверстие с молитвенником и фигурой Девы Марии.

— Садись, дорогая. Ты, наверное, замёрзла.

Лола задержала взгляд на Деве Марии.

— Меня зовут Лола.

— Очень приятно, — улыбнулась Лидия и сняла воду с плиты. — Ты пьёшь чай из лимонной травы? — она прокашлялась. — Я приболела, и это единственное, что спасает. В последнее время идут дожди, влажно. Ноги мёрзнут.

— Да, — кивнула девушка. Чем больше минут она проводила наедине с Лидией, тем большей тоской наливались глаза Лолы. — Сеньора, я приехала из Рио.

Лидия удивлённо обернулась.

— Вот как. Я думала, ты живёшь здесь и знакома с Камилой, — она аккуратно поставила перед Лолой кружку с ароматным настоем.

— Нет. Я встретила вашу дочь два часа назад.

— Рио далеко. Ты приехала сюда с родителями?

Лола опустила голову.

— Сеньора, я его дочь. Дочь Хосе Амарала. Вы ведь…Вы его знаете, да? — Лола испытующе смотрела на Лидию.

Лидия замерла и медленно прикрыла рот рукой. Отчего-то Лоле стало стыдно, и она густо покраснела. Минуту они сидели молча.

— Моя дорогая, — сказала, выйдя из оцепенения Лидия, — Боюсь, здесь ты его уже не встретишь…

Глаза Лидии наполнились слезами и замерцали при слабом свете свечей.

— Я знаю, — твёрдо ответила Лола, испугавшись, что Лидия заплачет. Больше всего она не выносила женских слёз. — Знаю, и поэтому пришла, чтобы спросить вас.

Лидия, казалось, не услышала просьбы, и, как зачарованная, рассматривала Лолу. Она словно не могла поверить в признание девушки, которую знала не более двадцати минут, и колебалась. Лола понимала её сомнения. Она сама едва поверила в то, что умудрилась встретить родную сестру в месте, куда зашла по случайности.

— Вы мне не верите.

— Верю, — отстранённо кивнула Лидия.

— Вы вся белая.

Лидия отмахнулась и пощупала лоб рукой.

— Голова…Опять голова разболелась, — Лидия без сил опустилась на стул рядом с Лолой. — Как же горько на душе. Ты пришла, и принесла с собой столько воспоминаний.

— Я могу уйти и больше не доставлю вам хлопот, — холодно ответила Лола.

— Нет, нет, — забеспокоилась Лидия. Глаза её были влажными, лицо встревоженным. Она тяжело дышала. — Как же я могу прогнать ребёнка?

Девушка отвернулась.

— Не злись на меня, Лола. Я совсем не ожидала встретить тебя.

— Вы не знали о моём существовании?

— Думала, что не знала. А потом ты сказала, и я вспомнила, что он рассказывал мне.

Лидия затихла.

— Я не вернусь в Рио до тех пор, пока вы не скажете мне, — Лола с вызовом смотрела на Лидию. — Я хотела застать отца живым. Хотела высказать ему в лицо всё, что думаю. Теперь у меня нет этой возможности. Я хотела вернуть то, чем он сам наградил меня. И маму, — Лола прожигала взглядом стол. — Вы можете не сдерживаться. Скажите, что мой отец — последний на свете негодяй, и я успокоюсь.

Лидия сочувственно посмотрела на Лолу.

— Ты хочешь услышать от меня то, что твой отец — негодяй?

Лола с жаром кивнула.

— Если бы всё было так очевидно. Жизнь тогда стала бы проще и менее печальной. Думаю, мне всё-таки есть, что тебе рассказать.

Лола смягчилась и сделала глоток из кружки.

— Мы с Хосе прожили вместе недолго. Всего около пяти лет. Когда мы только познакомились, я была довольно юной. Закрывала глаза на многие вещи — например, на то, что он мог пропасть на два дня, так, что мне о нём ничего не выведать, а по возвращении он не считал нужным объясниться. Это было невыносимо. Два раза я пробовала уходить. В первый раз он сам меня вернул, во второй раз я вернулась сама, поняв, что не смогу разлюбить его, — Лидия горько усмехнулась. — Сейчас понимаю, что в этом было много болезненного. Хотя думать об этом больше нет смысла. Что было, тому суждено было случиться.

Лидия погрузилась в воспоминания, и Лола принялась рассматривать её. Вдова Амарал выглядела довольно хрупкой. Её отличала заметная худоба, красивая, ровная кожа на лице и длинная шея. Глаза у Лидии были темнее кофейных зёрен, а плечи усыпаны родинками. «Папин типаж», — подумала Лола.

— Я вернулась и вышла за него замуж, а спустя пару месяцев узнала о Камиле. Я всю жизнь мечтала о ребёнке и была такой радостной, хотя и выносить её под сердцем оказалось непросто. Когда появилась Камила, твоему отцу пришло письмо. Он скрыл, кто был отправителем, однако спустя пару дней я случайно обнаружила на его столе фотографию. На ней была девочка, на вид не более двух лет. Я смутилась. В голову лезло столько мыслей…

Лола помрачнела.

— Сколько лет вы были знакомы с папой?

Лидия задумалась:

— Около шестнадцати.

Девушку пробил озноб.

— Значит, он был знаком с вами ещё до того момента, как я родилась?

Лидия опустила голову.

— Мне самой было непросто узнать об этом, — тихо сказала она.

— Продолжайте.

Вдова вздохнула:

— Я потребовала объяснений. Он нехотя признался, что в Рио у него живёт двое детей.

— И жена, — нахмурилась Лола.

— Прости меня, дорогая, — сочувственно произнесла Лидия. — Но они не были расписаны.

Второй раз за вечер Лола почувствовала, как горят щёки.

— Я злилась на твоего отца, на продолжала любить. Ничего не поделаешь. Позже он умолял о прощении и говорил, что не сообщил о вас, потому что боялся, что я уйду, —Лидия замолчала. — Лола, мне очень жаль твою сестру. По большим праздникам я молюсь за неё.

Лола подняла брови. Она не ожидала подобной благосклонности.

— Благодарю вас, но с ней всё более чем в порядке.

Лидия в секунду обмерла. Лола насторожилась.

— Как же так? — глухим голосом спросила вдова.

Девушке стало жутко.

— Но твоему отцу, — Лидия вскочила со стула, — Пришло письмо о том, что она —прости меня, я не помню имени — слегла от тифа, и спустя неделю…

Лола выпрямилась и побелела. Её пальцы крепко сжали обивку кресла.

— От кого пришло письмо?

— От твоей матери, — дрожа, ответила Лидия.

Обе замолчали.

— Но с моей сестрой всё в порядке, сеньора, — завертела головой Лола.

Лидия опустила руки. На ней не было лица. Вдова выглядела так плохо, что Лола уже была готова ловить её.

— Сеньора, что с вами? — подскочила девушка.

— Нет, нет, — замотала головой Лидия. — Это невозможно. Невозможно…

Лоле потребовалось еще какое-то время, чтобы привести вдову в чувства. На улице была глубокая ночь. Светильник на кухне продолжал гореть. Уставшая Лидия удалилась в комнату, чтобы убедиться, что её дочь спит. Лола, сжавшись, продолжала сидеть на месте. Она не могла предположить, что могло вызвать у женщины такую реакцию. Новость о том, что её сестра не болела и оказалась жива? Но это странно. Какое Лидии есть дело до ребёнка чужой семьи? И почему мама когда-то отправила отцу такое страшное письмо? Лидия вернулась. Она выглядела спокойнее, но этот вечер сильно подкосил её. Вдова протянула Лоле шаль:

— Оставайся у меня. Ты в городе всё равно никого не знаешь?

Лола кивнула.

— Пойдём, я провожу тебя в комнату, — ласково сказала Лидия.

— Но я думала, вы расскажете мне…Что всё-таки случилось, — у девушки пересохло в горле. Сердце забилось сильнее.

Лидия присела на краешек стула и задумалась.

— Ты ведь всё равно узнаешь?

Лола решительно кивнула. Лидия прищурилась, протёрла глаза.

— Хорошо, — кивнула она. — Если ты всё-таки хочешь, я расскажу. Я не люблю вспоминать то письмо. Она связано с моим последним воспоминанием о муже. В тот день, когда он узнал о смерти твоей сестры, он больше не говорил. Вышел из комнаты и положил его на кухонный стол. Я взяла и прочитала. Потом весь день ходила, как в тумане. Веришь или нет, мне тоже было плохо. Я люблю детей. Ни одна женщина не заслуживает того, о чём писала твоя мать. Слава богу, твоя сестра жива. Но это не отменяет главного.

Лола насторожилась. Её сердце продолжало бешено биться.

— В тот день твоего отца будто бы переломало. Это было видно по глазам. Он не разговаривал. На следующий день куда-то ушёл, а вернувшись под вечер, сказал, что поедет к вам. Голос у него был севший, тихий-тихий. Я перепугалась и захотела поехать с ним. Хосе отговорил. Боялась, как бы ему не стало хуже. У него тогда было такое лицо…Не могу описать.

Лидия закрыла глаза и замолчала. Лоле захотелось встать и убежать. Ночь была прохладной, но девушка чувствовала, как по шее стекают капли пота.

— Ещё через день я проснулась одна. Хосе отсутствовал с самого утра. Я разволновалась ещё сильнее и кинулась звонить — друзьям, в ближайший бар, где покупала продукты, почтальону. Может, кто его видел. К полудню мне сообщили, что он уехал далеко, на окраину города, туда, на дикий пляж…

По лицу Лолы потекли огромные слёзы. Не шелохнувшись, она продолжала слушать, пока слёзы продолжали падать на её сцепленные пальцы.

— Прости меня, Лола. Дальше ты знаешь.

— Я ничего не знаю, — всхлипывала Лола. — Один человек сказал мне, что отец выпил лишнего и утонул в реке. Сказал, что в тот день ему было очень весело.

Вдова начала растирать свои виски.

— Весело. Я никогда не видела его таким потерянным и безнадёжным. Вечером накануне что-то подсказало мне, что мы больше не увидимся. Я, конечно, вспомнила об этом сильно позже. Лола, у него было такое лицо, будто бы он всё решил.

Головная боль снова ударила по Лоле. Веки горели огнём, к горлу подкатывала тошнота. Она прижала ледяную ладонь к горячему лбу и закрыла глаза.

— Как же так, — продолжала Лидия. — Дочь оказалась жива, а отец — мёртв…

Дальнейшие слова женщины превратились в один протяжный, глухой звук. По крайней мере, так помнила Лола. В голове туман. Ей отчего-то резко захотелось спать. Спустя минуту образ слабо освещённой в ночи кухни расплылся перед глазами, и Лола то ли заснула, то провалилась в забытье.

К полудню следующего дня девушка была на пути в Рио. Всё вокруг оставалось прежним, однако мир, который наблюдала Лола внутренним взором, бесповоротно изменился. Пассажиры вокруг неё не болтали, как обычно, а таинственно затихли. В автобусе не осталось ничего, кроме лёгкого посвистывания и шума от проезжающего транспорта. Лола прислонилась к окну и прокручивала в голове последние слова, которые сказала ей перед уходом Лидия:

— Если хочешь, приезжай. Я тебе рада.

И хотя в её голосе было много скорби, Лола знала, что это правда. Здесь, на забытой богом улице в богатом, весёлом и беззаботном Порту-Алегри ей будут рады, несмотря на то, что с приходом Лолы вдове Амарал открылась тайна, с которой Лидии теперь придётся смириться и из-за которой ближайшие несколько ночей она не сомкнёт глаз. Лола знала, что Лидия переживает о своей дочери. Быть может, не будь Камилы, вдова не зазывала бы Лолу обратно. Уходя, девушка кивнула и подняла с земли свою сумку. Лидия захотела обнять, но Лола не позволила. Дура. Надо было обнять в ответ и не отворачиваться. Уже отойдя от дома, девушка услышала обречённый голос Лидии.

— Ты же вернёшься? Как-нибудь…

Лола остановилась и обернулась.

— Вернусь.

Девушка знала, что Лидия ей верит. Потому что как-нибудь Лола действительно вернётся в этот странный, громадный и шикарный город огней, развлечений и торжественных голосов. В гавань «Веселье».

[1] Босса-нова — музыкальный жанр, зародившийся в Бразилии в конце 50-х годов и ставший широко известным по всему миру (прим. автора)

[2] Эй, девочка!

[3] Идёт?

[4] Договорились

[5] Иди с богом

[6] Доброй ночи, сеньора

Каза Жерониму

«Você bem sabe eu sou rapaz de bem A minha onda é a do vai e vem…»

Johnny Alf, «Rapaz de bem», 1953

— Puta que pariu! — нахмурившись, Ренату сидел за столом и читал газету. — Опять. Одно и то же. У этой выскочки совершенно отсутствует воображение.

Глаза Ренату жадно скользили по листу, и с каждым новым прочитанным предложением он заводился всё сильнее. Наконец, не выдержав, он в сердцах хлопнул рукой по столу, опрокинув при этом кружку с утренним кофе, которая, пролив всё содержимое на стол, газету и самого Ренату, вдребезги разбилась, упав на кафельный пол.

— Merda, — процедил Ренату. Его светлая форма была испорчена. — Какого чёрта она не может оставить меня в покое? Я что, звезда мировой величины? Ненормальная. Чего она ко мне привязалась?

Сам того не замечая, Ренату высказывал всё своё недовольство вслух.

— Не иначе как эта дура в меня влюбилась. Ещё бы…Статья за статьёй. Надо будет пустить про неё слушок. Что-нибудь остренькое. Попрошу Хьюго придумать. Вот так-то! — Ренату, встав в позу, плюнул на газету и, рассеянно оглянувшись, нашёл на столе тряпку.

Зайдя на кухню, Виктория увидела, как её сын неуклюже вытирает большую коричневую лужу на полу. Виктория передвигалась почти бесшумно, с присущей ей элегантностью и осторожностью. Ренату, почувствовав, как воздух стал заполнять аромат её пудровых духов, обернулся.

— Ренату, что на этот раз? — вздохнула Виктория.

— Только кружка, mãe[1].

Виктория аккуратно, чтобы не помять белый костюм, присела и подняла с пола осколки.

— Португальский фарфор, — она недовольно взглянула на сына и покачала головой. — Привезла его прошлой осенью. Думала, сохранится на десятилетия, в качестве семейной реликвии. Боже, Ренату, почему стоит тебе только зайти в дом, как что-то происходит?

— Прости, mãe, — виновато промямлил Ренату.

— Поднимись-ка, — приказным тоном бросила Виктория. — Ещё и форма, Ренату. Мне опять перестирывать? Meu Deus[2], на вас с отцом отбеливателя на напасёшься. Оба выросли совершенными неряхами. Ладно, — вздохнула она. — Иди в комнату и переоденься. Грязное оставь в корзине на входе.

Ренату, с угрюмым видом выдержав материнское ворчание, удалился. Вернувшись в прихожую, он увидел, как мама, с грациозностью, как у первой леди, надевает босоножки, одновременно пытаясь открыть входную дверь.

— Я уже опаздываю, дорогой. И ты тоже не задерживайся. Помнишь, что вечером к нам придут друзья папы? Густаву надеется, что ты не будешь гулять допоздна и придёшь познакомиться с ними, — Виктория наконец справилась с босоножками и выпрямилась, чтобы поцеловать Ренату в щёку. Она поправила сыну волосы и улыбнулась, — Até mais. Te amo[3].

— Te amo tambem, mãe.

Открыв дверь, Виктория притворно свела брови и сделала недовольное лицо:

— За кружку всё ещё злюсь.

— Да, мам.

Ренату закрыл за матерью дверь и остался один в тишине солнечного утра. Прохладный ветер то и дело залетал в дом через открытую дверь балкона, радостно развевая лёгкие сатиновые занавески. Ренату почесал затылок и вернулся на кухню. На столе всё ещё лежала открытая газета, залитая кофе.

— Возьму с собой, — решил Ренату. — С этим надо что-то делать.

Ренату только исполнилось шестнадцать лет. Он жил вместе с отцом и матерью в спокойном районе Ларанжейрас, и, как любой отпрыск более-менее обеспеченной семьи юга Рио ходил в хорошую школу с углублённым изучением английского и естественных наук. Как и многие бразильские дети, выросшие в атмосфере любви и благополучия, он бывал несносным, своенравным, взбалмошным и совершенно непредсказуемым. Отец, не отличавшийся таким же умом, как мать Ренату, по большей части закрывал глаза на проделки сына, перекладывая всё на трудности воспитания неуёмных детей гордой бразильской нации. Мать Ренату, души в нём не чаявшая, тем не менее была довольно требовательной и местами бескомпромиссной. В общем и целом, жизнь у Ренату была радостной и безоблачной — до того момента, пока юноша не вляпается в очередную историю и мать, сидя перед ним в своём любимом ротанговом кресле, не будет высказывать претензии того толка, что она вкладывала силы в воспитание сына не для того, чтобы тот вырос «беспутным хулиганом». Отец, занимавший приличную должность в крупной компании, занимавшейся лёгкой промышленностью, относился ко всему проще. Будучи настоящим бразильским семейным мужчиной, он любил пляжи, футбол, пиво, отвлечённые разговоры с друзьями, конечно, свою жену и чтобы «паразиты конкуренты не предпринимали попытки выкупить у нас долю». Возвращаясь с работы, Густаву меньше всего хотел, чтобы жена забивала его голову тонкостями воспитания, разговоры о которых он всё же стойко переносил, кивая и думая при этом о чём-то своём. Как и Виктория, сына он любил и считал, что тот стал «славным малым». В общем-то, Ренату действительно вырос достойным парнем, не считая некоторых нюансов. В последнее время он был довольно нервным и то и дело огрызался из-за абсолютных пустяков. Причина была в двух вещах. Первая и самая главная — Алисия, кажется, всерьёз решила его игнорировать. Последние две недели она стала избегать его, а если он подходил и заводил разговор, делала вид, что не желает иметь с ним ничего общего. Друзья Ренату находили это забавным и говорили, что Алисия «просто играет».

— Девчонка младше тебя на год. У тебя самого мозгов-то ещё нет, у неё и подавно, — смеялся Хьюго. Ренату не видел в этом ничего милого.

— Да брось! Не бери на себя. Не обращай внимания, и она сама к тебе прибежит, — продолжал Хьюго после того, как Ренату одаривал его недовольным взглядом.

Юноша, несмотря на свою своенравность, был довольно чувствительным и потому никак не мог успокоиться из-за того, что Алисия внезапно охладела к нему. Хьюго и Лукаш видели его переживания и не знали, чем помочь. Романтическая лихорадка Ренату по-доброму забавляла их, и они не упускали случая пошутить на эту тему. Оба предполагали, что поведение Алисии может быть связано с появлением в их Colégio новой компании старшеклассников, приехавших из Сан-Паулу учиться по обмену. Самый взрослый из всех паулистас[4] — Тину — был, как и Ренату, капитаном футбольной команды. Во время занятий они с Тину почти не пересекались и держались на расстоянии, но на поле были настоящими противниками. Друзьям Ренату казалось, что напряжение между ними двумя росло день ото дня, и не знали, связано ли это с Алисией. Второй причиной расстройства Ренату была его череда проигрышей в этом сезоне школьной футбольной лиги. Ренату не терял своей хватки и ловкости, однако, к несчастью, последние три матча его команда раз за разом терпела поражение, и всё недовольство болельщиков Colégio ложилось на его спину. Однако не недовольство сверстников выводило Ренату из себя. Его фигура капитана команды всё чаще становилась главной темой для обсуждения в одной из самых читаемых университетских газет Рио — «Folha de Carioca». Некая Жандира Сантос, ведущая одной из колонок и занимающая должность редактора, регулярно писала о Ренату всякую «гадость», как он сам выражался. Стоило ребятам Ренату проиграть, как эта Сантос на следующий же день печатала про него разгромную статью, говоря о том, что «Жакарэ» теряют былой запал. Фамилия Ренату была довольно известна не только в округе Ларанжейрас, но почти во всей zona sul[5]. Отпрыск Густаву Серра-де-Велуду рос талантливым игроком, и ему даже предрекали место в сборной Бразилии. Но у его локальной славы были свои минусы, ведь на слуху у местных семей были не только победы, но и поражения «Жакарэ». От этого было не скрыться. Ренату держал концентрацию и помнил, что глупо обращать внимание на всякие пустяки типа статей Жандиры Сантос. И всё же статьи Жандиры набирали популярность. Более того, к негодованию Ренату, они были ещё и складно написаны, в результате чего в Colégio над капитаном стали подшучивать. После выхода очередной статьи, в которой Сантос в красках описывала не только «внутренности» команды «Жакарэ», но и личность самого Ренату, в него то и дело прилетали язвительные комментарии одноклассников и цитаты Жандиры, которые ученики Colégio стали с удовольствием заучивать.

— Чёртова писака. Пальцы бы ей повыдёргивать, — злился Ренату. — И без неё дел хватает.

Хьюго и Лукаш, конечно, статьи «Folha de Carioca» тоже читали, но всегда оставались на стороне Ренату. В тот день, когда юноша так некстати разбил кружку из любимого сервиза Виктории, в газете красовалась свежая статья Жандиры, из-за которой и был не только вдребезги разбит фарфор, но и испорчена белая игровая форма Ренату. «Представляю, что сейчас начнётся, — думал Ренату по пути в школу. — Очередная заметка. Наверное, в Colégio у этой девчонки скоро появится фан-клуб». Капитан ехал в школу в футболке «Флюминенси[6]», зная, что фанаты «Фламенгу», которых в учебном заведении было подавляющее большинство, будут бросать на него косые взгляды. «Пусть думают, что ничто не может сломать мой боевой дух. И статьи Сантос – к чёрту!». У входа в школу Ренату встретил Хьюго.

— Я думал, cara[7], что уже не увидимся. Где ты припозднился? — приветствовал Хьюго. — И где твоя форма?

— Отвяжись, Хью.

— Тебя к телефону, — Хьюго указал на будку рядом со зданием школы. — Кое-что интересное.

— Выкладывай.

— А можешь ты, в конце концов, быть повежливее? — обиделся Хьюго. — Я к тебе вообще-то с хорошей новостью. А ты грубишь, язва. Вот этот номер, — Хьюго показал Ренату бумажку, на которой были криво нацарапаны цифры.

— Потом позвоню, Хью. Сейчас опоздаю, и Перейру мне весь урок по голове стучать будет.

— Ну нет! Дело срочное. Давай, звони, — настаивал Хьюго.

Ренату закатил глаза и поплёлся к старой телефонной будке. Считая гудки, он надеялся, что ответа не последует, и Хьюго отстанет от него.

— Alô? — послышался бодрый мужской голос.

— Доброго дня, — лениво отозвался Ренату, — Colégio Laranjeiras. Я от Хьюго.

— А, это ты, rapaz[8]. Помню. Ну как, будешь покупать?

— Что именно?

— Значит, тебе не сказали. Меня зовут Ларри. Сегодня утром я прилетел в Рио, а завтра к полудню отправляюсь обратно в Манчестер. Я продавец пластинок, владелец магазина «Diaphanous Records». У меня в чемодане лежит «Guns’n’Roses» 1990-го года выпуска.

У Ренату перехватило дыхание:

— Вы не шутите?

— Нет, rapaz, шутки в сторону.

— Выпро «Sweet Child o’ Mine»?

— Он самый, — засмеялись на той стороне, — Чудом нашёл на барахолке в Штатах. Планировал увезти в собой в Англию, но покупатель нашёлся раньше, и, к моему везению, уже в Рио.

— Она бесценна. Пластинка, имею в виду…

— Разумеется. Поэтому я не сомневался, что ты позвонишь. Парень, я в Рио всего на сутки, и, если она тебе нужна, давай встретимся где-нибудь, и я тебе её передам. Ты сегодня свободен?

— Вообще-то, да, — обернулся на Хьюго Ренату. Тот показал ему большой палец и показал зубы.

— Отлично. Я планирую быть во Фламенгу, недалеко от «Сахарной головы», ближе к трём часам. Приземлюсь на время в баре «Каза Жерониму».

— Сколько стоит пластинка?

— Ты платишь в долларах?

— Нет. У меня только реалы…

— Ладно, не проблема. Две пятьсот, и она твоя.

Ренату выдохнул. Он знал, что заберёт себе эту пластинку, сколько бы она ни стоила. Если бы сумма была неподъёмной, он беспокоился бы не о том, как сбить цену, а о том, где найти деньги к назначенному времени.

— Две пятьсот, — повторил Ренату, — По рукам.

— До встречи, rapaz!

Послышались гудки. В перерыве Ренату нашёл Хьюго и Лукаш во внутреннем дворе школы. Они распаковывали ланч и болтали. Заметив друга, Лукаш поднял руку и помахал.

— Не хочешь с нами в Бузиус? Планируем на ближайшие каникулы.

— С собой ничего, кроме рюкзака и досок для сёрфа не берём, — добавил Хьюго.

Ренату задумался:

— Помню про этот Бузиус. Посмотрим. Если не завалю экзамен по физике. И ближайший матч…

— Ты чего такой хмурый?

Ренату достал из рюкзака утреннюю газету.

— Да вот чего.

Хьюго и Лукаш переглянулись и, сдерживая смех, кивнули.

— Не хотим тебя расстраивать, но почту по утрам приносят не только тебе. Я уже читал, — сказал Лукаш.

— Я не об этом, — буркнул Ренату. — Если это в скором времени не закончится, спокойной жизни мне здесь не видать. Двое ребят из «Жакарэ» уже странно на меня смотрят. Уверенны, что я приплачиваю этой, — с презрением указал Ренату на статью, — Чтобы поднимать свою…известность. Известность, мать его.

— Тёмная реклама — тоже реклама, да? — вставил Хьюго.

— Puta que pariu…Что, они правда так думают? Ты, видать, там единственный с мозгами, — хмыкнул Лукаш.

— Потому и капитан.

— Então[9], что планируешь делать?

— Надо найти Сантос и перетереть кое о чём.

— Какой ты дипломат, — скрестил руки Хьюго.

— А что ты предлагаешь?

— Ничего.

Ренату прищурился:

— Опять, как в прошлый раз, втихаря отправишь е-мейл с угрозами?

Хьюго недовольно отвернулся:

— Чего ты опять начинаешь.

— Прибью тебя, если узнаю. Этого ещё не хватало. Ты представляешь, что она обо мне напишет в следующий раз, если этот е-мейл всё-таки дойдёт?

— Какого чёрта тебя вообще волнует чужое мнение? — вспылил Хьюго, — Ну пишет, и пишет. Какое тебе дело до этой малолетки?

— Ещё и прыщавой, наверняка, — вставил Лукаш.

Ренату отвернулся и засунул руки в карманы.

«Злится», — подумал Хьюго.

— А, кажется знаю, — осенило его. — Алисия.

— Да брось, Ри. Нашёл, о чём переживать.

— Я не переживаю. Я думаю. Она вторую неделю делает вид, что меня не существует, и я думаю о том, с чем это может быть связано.

— Думаешь, со статейками этой ненормальной? Перестань, Ри. Конечно, нет! Наоборот — твоей девчонке должно быть лестно. Если о тебе пишут, значит, завидуют или в тайне восхищаются.

— Ла-а-а-дно, — протянул Ренату, — Хью, найдёшь мне её телефон? Или, бог с ней, почту электронную…Только сам не пиши, умоляю. Поболтай с кем-нибудь, расспроси. Наверняка тут кто-то её знает. Если получится найти сегодня, завтра звякну ей. А может, она это и добивается, — осенило Ренату, — Чтобы я ей позвонил?

— Ты больно-то о себе не выдумай, — засмеялся Хьюго. — Мачо с больной коленкой.

— Ри, как колено? — поинтересовался Лукаш.

— Да нормально, — Ренату взглянул на свою ногу, обвязанную эластичный тейпом, —Проходит уже.

— Помнишь, что тебе сегодня надо пластинку забрать?

— Помню. Я только об этом и думаю.

Крайний час занятий Ренату выпал на общее собрание учеников. На повестке дня стояло обсуждение того, кто из обучающихся собирается принять участие в подготовке к празднованию Дня независимости.

— Queridos voluntários[10], заполните бланки, которые вам сейчас раздадут, — говорила приятная темнокожая женщина средних лет с густой копной вьющихся волос. Некоторые из учащихся опаздывали, и потому при появлении каждого нового студента дети в зале начинали галдеть, что организатор терпеливо выносила, призывая всех снова вернуться к тишине. — Все, кто посещает музыкальный клуб, бланки могут не заполнять — вы уже внесены в списки участников! Седьмого сентября вы освобождаетесь от занятий.

Спустя четыре минуты зал был почти заполнен. В воздухе витали ароматы стойкого женского дезодоранта, средства для укладки волос, газировки и старой деревянной мебели, щедро отполированной воском. Ренату стал оглядываться: Алисия отсутствовала. Тину тоже нигде не было. Странно…

— Vou indo, gente, valeu[11], — шепнул он сидящим рядом Хьюго и Лукаш.

Друзья одновременно показали ему большой палец.

— Давай, cara. Беги за своим сокровищем, — подмигнул Хьюго. — Расскажу потом, как я вышел на Ларри.

Ренату обожал Guns’n’Roses. Во-первых, потому что вся бразильская молодёжь умирала по западной музыке. Во-вторых, американский рок помогал Ренату справляться с интенсивными переживаниями, которые так или иначе настигают любого человека его возраста. Даже самого крутого (каким себя Ренату, к слову, не считал). «Гансы» отличались от других какой-то привлекательной «сыростью», провокациями и реалистичностью, что подкупало юных бразильцев, мучавшихся от последствий переходного возраста. В том числе и «золотую молодёжь», к которой себя Ренату причислить не мог, хотя и достаток родителей был выше среднего. Выходя из школы, он постарался не попасться на глаза директрисе. Ренату сел на велосипед и спустя пятнадцать минут был дома. Мамина машина стояла на своём месте. «Освободилась пораньше, — понял Ренату, — Значит, надо проскочить незаметно, иначе из дома потом будет не выйти». Ренату хотел уйти без шума ещё и по причине того, что хотел избежать расспросов о пластинке. Виктория не осуждала музыкальный вкус сына, однако ей он был не совсем понятен, как это часто бывает. Пару лет назад она пробовала знакомить сына с более «благозвучными» жанрами — классикой самбы, джаза и португальским фаду. Однако результата это не принесло, и Виктория, смирившись, молча выносила периодически раздающиеся из комнаты Ренату звуки агрессивного вокала Эксла Роуза, Бон Джови и Стивена Тайлера.

Ренату, беззвучно отворив дверь, прошёл в свою комнату. Вещи здесь почти всегда были разбросаны, однако то, что было нужно, Ренату всегда находил. Вот и сейчас он, опустив руку в нижний ящик рабочего стола, вынул оттуда металлическую коробку. «Копили на Бузиус с ребятами. А теперь как быть? Нет, пластинку не упущу». Ренату задумался. Упёр руки в бока, постучал ногой по полу. «У родителей просить? Потом неизвестно, когда мы в этот Бузиус выберемся. Дальше хреновы экзамены, и все каникулы торчи в Рио». Ренату глянул на часы. Без двадцати пяти минут третьего. «Надо торопиться». Он засунул коробку в рюкзак и ещё раз оглядел комнату. «Нет, у родителей не буду просить. Ещё чего придумал. На внеклассные занятия с мелкими запишусь. Будем в футбол играть. Снова накоплю на Бузиус». Ренату представил, как на взятые у отца деньги едет в Бузиус, а по возвращении мама ласково, но требовательно просит от него носить рубашки — в качестве чисто символической выплаты долга. Ренату терпеть не мог рубашки. Уж лучше с мелкими в футбол.

Так же незаметно покинув дом, Ренату бросился к велосипеду и поехал в район Фламенгу. «Может, взять такси? Да нет, бесполезно — встанем в пробку и не успею». Погода весь день стояла ясная и тёплая. От назойливого солнца болели глаза. Ренату потянулся за очками. Проезжая мимо Копакабаны, Ренату заметил множество развлекающихся туристов. «Вроде не сезон, а столько народу. Рио в этом году балует теплом. Зима, а на улице плюс двадцать семь». Миновав Копу и Леме, Ренату свернул в сторону Ботафогу. По набережной рядом с пустым пляжем бегали люди. Некоторые сидели на газоне, слушали музыку и танцевали. Ренату ещё раз бросил взгляд на часы — чёрт, не успевает! Нужно было остановиться рядом с ближайшей будкой и предупредить Ларри о небольшой задержке. Убрав со лба и носа капли пота, Ренату набрал нужный номер и поднёс трубку к уху.

— Ларри?

— Он самый. Вы по какому вопросу?

— Это Ренату, по поводу «Sweet Child o’ Mine». Я не успеваю к трём к «Жерониму».

Ларри немного помолчал. По его весёлому, расслабленному голосу и медлительности можно было предположить, что весь день он радостно жарился на пляже и выпил немало пива.

— Да я, честно сказать, и сам туда к трём не успеваю, — беззаботно засмеялся продавец пластинок, — Но буду там в течение сорока минут. Клянусь, rapaz! Или же…Если ты рядом, то можешь заскочить в «Fogo de Chão». Я тут с одним знакомым о покупке усилителей договариваюсь. Если будешь в течении следующих десяти минут, увидимся.

— Понял. Тут недалеко. Скоро буду.

— Давай, rapaz! До скорого.

Ренату помчался в противоположную от набережной строну. За свою небольшую жизнь он успел объехать почти все улицы южной зоны и хорошо ориентировался. Вот и сейчас он, вспоминая, как быстрее всего добраться до чурраскарии[12] на RuaDe Passagem, надел наушники и включил музыку. Спустя двенадцать минут Ренату был на месте. Тем не менее, зайдя в помещение, он не обнаружил никого, кроме компании возрастных дам в цветастых платьях, радостно чокающихся бокалами шампанского. Попросив у официанта позвонить, Ренату снова набрал Ларри.

— Caramba[13], парень, — отвечал ему Ларри. — Я, кажется, дал тебе неправильный адрес. Тот «Fogo de Chão» был на улице Второго Декабря.

— Но это Ларгу-ду-Машаду, а не Фламенгу.

— Именно, — отвечал Ларри. — Ладно. В общем, уже неважно, — на фоне был слышен женский смех и чьи-то оживлённые голоса вперемешку со звоном стекла. — Мы уже выдвигаемся в сторону Фламенгу. Будем через двадцать минут. Приедешь?

— Встречаемся в «Каза Жерониму»?

— Isso[14].

— Tá bom.

— Valeu[15]!

Ренату вышел из бара и снова сел на велосипед. Этот англичанин, косивший под бразильца (хотя и говоривший на португальском) явно хотел погонять его по городу. Видно, в Рио он совсем не ориентируется. Делать нечего, нужно снова ехать во Фламенгу. Сев на велосипед, Ренату прищурился от резкой боли. Колено. Надо ехать медленнее, иначе, при таких нагрузках, на поле он выйдет не скоро. Путь Ренату пролегал через живописнейшие маршруты города. Проезжая мимо главной яхтенной гавани, он ненарочно любовался открывавшимся на Сахарную голову видом. «Bonito pra caramba[16], — улыбался своим мыслям Ренату. — Сомневаюсь, что в Бузиусе есть что-то такое же клёвое». Его хорошее настроение омрачила неприятная новость — прямо на дороге так некстати встряла большая фура. Рабочие в оранжевой униформе перекрыли путь. «Теперь только в объезд, — с досадой думал Ренату. — Да ещё и плетусь, как черепаха, из-за ноги. И зачем я только поехал на ту улицу? Добрался бы до «Жерониму» и спокойно ждал». Ренату ударил себя по лбу. Добрался юноша до места встречи только через час, запыхавшийся и недовольный. Бар «Каза Жерониму» как всегда был полон людей. Это заведение пользовалось большой популярностью и по какой-то причине было излюбленным местом молодых тусовщиков юга города. Даже знакомые Ренату, которым едва исполнилось четырнадцать, иногда встречались здесь. Оставив велосипед, Ренату принялся искать глазами Ларри. Да где же он? Пришлось снова набрать.

— Да, парень, мы уже тут. Я вот только отлучился. Вернусь через пару минут, cara. Моя компания внутри. Заходи, познакомься. Кстати, насчёт пластинки…

Ренату напрягся. Он надеялся быстро купить пластинку и вернуться домой к приходу папиных друзей. Опоздание грозило недовольными взглядами матери, которые он едва выносил. Судя по интонациям Ларри, сейчас он мало того, что опаздывал, так ещё и мог потерять то, ради чего носился по городу добрых три часа.

— Тут одна девчонка пришла. Позвонила мне после тебя. Говорит, вчера узнала про то, что у меня в наличии «Гансы». Я-то про тебя помнил, и думал, что ты быстрее приедешь, поэтому сказал ей как есть. Мол, да, в наличии. А она раз, и спустя двадцать минут пришла. Пластинка пока что у неё, но senhorina ещё не заплатила. Пока меня нет, может, успеешь её увидеть. Подойди, переговори. Может, что-то решите.

Ренату не ответил, и, сжав губы, положил трубку. Ясно. У Ларри и правда выдался весёлый день в Рио, и он наплевал на все обязательства. Мог бы сказать, что, мол, пластинка уже продана, или хотя бы не отдавать её незнакомке. Любой, кто хоть раз в жизни покупал пластинку, знает правила этой игры — на торгах диск остаётся у того, кто первый взял его в руки. Тем не менее, Ренату не собирался сдаваться. «Найду её, сейчас же», — подумал он и решительно отправился к двери. Однако зайти не успел — дверь открылась, и девушка с уже знакомой пластинкой в руках оказалась прямо перед носом Ренату. Ренату нахмурился, пригляделся и поморгал. Не может того быть. Это какая-то чёртова шутка.

— Ты, — прошипел Ренату.

Девушка растерянно смотрела на него, прижимая к себе пластинку:

— И не проси. Я их не отдам.

Ренату прожигал её взглядом. Они стояли друг напротив друга около двух минут. Всё это время Ренату на сводил с неё бешеных глаз. Люди, выходящие и входящие в «Жерониму» даже оглядывались на него. Девушка прижималась к стене, вцепившись в импортный винил с надписью «Guns’n’Roses». Сначала незнакомке было страшно, потом стало не по себе, а в конце происходящее даже показалось ей интересным. Что этот парень скажет дальше, и что всё это значит? «Что бы ни случилось, не отдавай пластинку», — думала она.

Наконец Ренату, сжав кулаки, выдохнул и отвернулся. Девушка уже было решила, что конфликт, не успев начаться, остался позади. Победа за ней! Она тоже носилась за этой пластинкой весь день. Даже с занятий раньше ушла! А у неё ведь по расписанию урок португальского с младшеклассниками. Представить страшно, что ей скажут завтра по поводу отсутствия…

— Скажи-ка, — повернулся к ней Ренату. Взгляд его был решительным, но спокойным. — Вас там учат другим жизнь портить? Или ты сама по себе такая?

Девушка недоумённо смотрела на него. Ренату усмехнулся:

— Да брось. Неужели ты меня не узнаешь? — он хитро прищурился. — Присмотрись повнимательнее, Сантос.

Вообще-то, Жандира была довольно сообразительной и схватывала быстро, но напор этого юноши, его сила и резкость напугали её, и все мысли разом вылетели из головы.

— Я ничего не понимаю, честное слово.

Ренату разочарованно развёл руками:

— Да ладно. Я думал, ты себя по-другому будешь вести. Язвить мне, как язвишь в своих статьях-писульках. А ты, Сантос, оказывается, вон какая зажатая. Даже в лицо мне прямо посмотреть не можешь.

Жандира поняла, кто перед ней. Она растерянно вскинула голову. Глаза её были круглыми, рот приоткрыт от удивления. Поначалу девушка действительно не знала, что сказать. Ведущая своей колонки совсем забыла, что под каждой заметкой, кроме имени и фамилии, была её фотография. Жандира не знала и про то, что герой её последних заметок не только их читает, но и давно запомнил, как выглядит их автор. Конечно, осознанно — врага надо знать в лицо.

— Узнала? — язвительно кивнул Ренату. — Конечно, кто я такой, чтобы тебе указывать, но я всё-таки требую объяснений, — вспылил он. — Какого чёрта, Сантос? Что я тебе сделал?

Жандире явно не понравился этот крик. Она пождала губы и гордо подняла голову.

— Не собираюсь отвечать, пока ты не понизишь тон голоса.

— Батюшки, — усмехнулся Ренату. — Ты у моей мамы этому училась? Ладно, леди, я буду говорить совсем тихо.

Девушка замолчала. Брови её слегка нахмурились.

— Что, не хочешь отвечать? Ладно. Да мне оно и не надо. Я же знаю, какие вы, писаки из школьных газет. Пишете дёшево и посредственно, чтобы вас никто, кроме узколобых одноклассников, жадных до сплетен, и не читал, — язвительно улыбнулся Ренату. — И ты такая же, Сантос. Глупая и посредственная.

— Не смей! — закричала Жандира. — Мне не меньше твоего достаётся, burro!

На этот раз замолчал Ренату. Сглотнув, Жандира продолжила:

— Я из кожи вон лезу, чтобы меня заметили. Мне почти шестнадцать. В следующем году я переезжаю в Сан-Паулу в Colégio de Francisco Belisario. Я хочу быть журналистом. И стану! Я пишу в школьную газету регулярно, и трачу всё свободное время, чтобы научиться писать интересно и захватывающе с первых строк. Я не виновата, что ты со своей командой вечно у всех на слуху! Если бы вы выигрывали, я бы писала про ваши победы. Но вы мажете по воротам, и выбора не остаётся. Мне нужно, чтобы меня заметили, Ренату.

— Не оправдывайся, Сантос, — разочарованно ответил Ренату. — Ты сама знаешь, что про победы читать никому не интересно.

— Неправда. Мне вот было бы интересно. Я помню, какую серию матчей вы с «Жакарэ» провели в начале года. У меня тогда ещё не было своей колонки. Я пришла тогда, когда…— Жандира хотела подобрать слово, но Ренату перебил её.

— Говори прямо: когда этот осёл Серра-де-Велуду стал кривоногим и разучился бегать. Всё, — Ренату рассёк рукой воздух, — Баста!

— Не огрызайся, — Жандира надула губы.

Ренату недоверчиво покосился на неё.

— Зачем тебе вообще ехать в этот Сан-Паулу?

Девушка ответила не сразу. Она хотела закончить этот неприятный разговор с ещё более неприятным молодым человеком и зайти в бар, закрыв за собой дверь. Посмотрела бы она, с каким видом Ренату пошёл бы за ней. Тем не менее, что-то её остановило, и она осталась.

— По-настоящему талантливым журналистом я стану только в Сан-Паулу.

— Не гони, — усмехнулся Ренату. — Это неправда.

— Не смей, Ренату. У каждого есть мечта. И у тебя тоже. Я не стану смеяться над твоими мечтами.

Юноша опустил голову.

— Окей. И зачем тебе рваться к месту под солнцем в этой своей газете?

— Мне нужна рекомендация от совета преподавателей. Рекомендации для поступления дают только тем, кто, по итогам голосования, был наиболее читаем за весь учебный год. Направленность статей не важна. Важна структура и то, насколько это интересно читающим.

«И поэтому можно поливать меня грязью, ни о чём не переживая. Главное, чтобы это было интересно», — подумал Ренату.

— Ренату, если тебе так нужно моё извинение, прости меня, — Жандира подняла голову. — Но мне это было нужно. Я знаю, где должна быть. Я получу эту несчастную рекомендацию и уеду.

Ренату замолчал и задумался о чём-то.

— Ренату, мне правда жаль. Я знаю, что писала о тебе не совсем лестные вещи и иногда преувеличивала.

— У меня теперь прозвищ до окончания школы хватит. А может, и до университета, — ворчал Ренату.

Жандира расстроенно опустила голову. От чего-то Ренату стало её жаль. Поначалу гордость не позволяла, но потом он всё-таки продолжил:

— Ну всё, ладно тебе. Не дуйся.

Жандира украдкой посмотрела на него.

— Подумаешь, сплетни. Как-нибудь переживу. Я, в конце концов, мужчина. В жизни и не такое дерьмо встретишь.

Жандира засмеялась и прикрыла рот рукой.

— Извини, вырвалось.

— Ничего.

— Ренату, я не думала и не думаю о тебе ничего плохого.

— Спасибо, — кивнул Ренату. — Что, правда? Прямо совсем ничего плохого? Брось, Сантос. Наверняка ты представляла меня, как тупоголового богатого папенькиного сынка, который и в лигу-то прошёл только из-за своей фамилии. В твоём богатом воображении у меня наверняка и пузо было.

Жандира усмехнулась. Как хорошо, что некоторые вещи не выходят за рамки воображения. Вообще-то, Ренату был вполне хорош собою.

— Признайся, было? — добродушно потребовал Ренату.

— Самую малость.

— Ну вот. Так и знал, — Ренату улыбнулся и отчего-то смутился.

Жандира вспомнила про пластинку, которую всё ещё держала в руках.

— Ренату, — она указала на винил. — Что нам делать?

— Извини, подруга. Этим я уступать не готов.

— Значит, надо звать Ларри.

— Не знаю, galera. Не могу же я решать, кому из вас нужнее, — Ларри почесал голову. Может, бросите монетку?

Ренату и Жандира посмотрели друг на друга.

— Хотя, знаете, — вспомнил Ларри. — Всё-таки ты, Ренату, был первым. Ты первым мне позвонил, и я обещал пластинку тебе. Юная леди набрала мне позже, хотя и приехала первой. Думаю, cara, пластинка всё же твоя. — Ларри сочувствующе посмотрел на Жандиру. — Извини, подруга. Если бы у меня была вторая такая же, я бы не раздумывая отдал тебе, знаешь?

Жандира кивнула и, опустив голову, протянула пластинку Ренату. Ренату взял пластинку в руки, повертел её, полюбовался обложкой. Он тихо усмехнулся, закрыл глаза. «Если бы о том, что я собираюсь сделать, узнал Ренату из прошлого — например, тот, которым я был ещё утром — он бы придушил меня на месте. И зачем только я с ней столкнулся». Ренату будет жалеть, если отдаст эту пластинку. Но ещё сильнее будет жалеть, если не отдаст.

— Нет, Сантос, — он завертел головой и протянул пластинку обратно. — Она твоя.

Жандира уставилась на него, не веря в то, что услышала.

— Джентельмен, — кивнул Ларри и закурил.

— Нет, Ренату, она твоя, — смутилась девушка.

— Я сейчас передумаю, — юноша начинал закипать. — Если ты не возьмёшь её, через три секунды я передумаю навсегда.

Жандира продолжала стоять на месте. Что-то в ней колебалось, но виду она не подавала.

— Раз! — гаркнул Ренату.

— Хорошо, — испугалась Жандира и забрала пластинку. — Спасибо, Ренату.

Как только пластинка снова оказалась в руках девушки, сожаление отпустило Ренату, и он тут же успокоился. Ещё утром эта пластинка была для него недостижимой мечтой. Сейчас это была пластинка, которую, при должных усилиях, он сможет достать где-нибудь ещё. Может, через год, а может, лет через пять. Но достанет — он знал. А если и нет, то, по крайней мере, Жандира сегодня ляжет спать счастливой.

— На здоровье, Сантос, — кивнул Ренату.

— Сколько? — обратилась к Ларри девушка.

— Две пятьсот, моя радость.

От неожиданности Жандира приоткрыла рот. Её глаза забегали. Она смущённо закивала и, опустив голову, положила пластинку рядом с Ларри.

— Я думала, это будет дешевле. Конечно, она стоит того. Просто я не ожидала, — бормотала Жандира.

— Сколько ты хотела отдать?

Девушка посмотрела на Ренату. Его вид теперь вызывал доверие.

— Тысяча семьсот.

Ренату кивнул:

— Хорошо. Я добавлю.

Достав из сумки деньги, он протянул Ларри недостающую сумму. Затем Жандира отдала Ларри свою часть.

— Есть же романтики среди футболистов, — сказал продавец, пересчитав реалы. — Так держать, парень. Таких как ты, господь не оставляет. Понимаешь, что потерял? Это, всё-таки, Guns’n’Roses, — прищурился Ларри.

Ренату пожал плечами и улыбнулся.

— Ладно, galera. Я поеду. Мне за ночь еще пол Рио исколесить надо. И вот что, Ренату: оставь свой номер у меня. Как найду что-то стоящее, наберу тебе. Договоримся, отправлю тебе винил по почте через океан. Выйдет, конечно, дороже, но оно того стоит, парень. Ты знаешь.

Ренату улыбнулся и показал большой палец. Жандира засмеялась.

— Valeu, amigo[17].

— Tchau[18]!

Ларри отошёл от «Каза Жерониму», и, обернувшись на ходу, послал им обоим воздушный поцелуй. Из бара вышли две высокие бледнокожие девушки, с восторгом обсуждающие что-то, и направились к машине Ларри. Спустя две минуты компания уехала. На Рио спускались сумерки, но в небе ещё теплились остатки заката.

— Ренату?

— А?

— Спасибо.

—Ой, — закатил глаза юноша, — Прекрати.

— Вот ворчун, — улыбнулась Жандира.

— Сама такая.

Они снова засмеялись.

— Но правда, спасибо, — Жандира вздохнула, опустила голову. — Это первое моё большое воспоминание о папе. Папа обожал Guns’n’Roses.

Ренату украдкой посмотрел на Жандиру. Та загрустила.

— Здорово. Забери её с собой в Сан-Паулу. Будет у тебя хорошее вспоминание о Рио.

Жандира представила, как, приехав в бизнес-столицу Бразилии, поступает в школу, о которой грезила последние два года.

— Ренату, я больше не буду писать о «Жакарэ» то, что писала.

— Выкуп из писательского застоя стоил всего восемьсот реалов? Бери выше, Сантос.

— Мне почему-то казалось, что интересно писать можно только о чём-то «сомнительном». Когда с боем погружаешься в тему, знаешь.

— Ага, знаю. Билась-то ты с бумагой, а по голове всё равно прилетало мне.

Жандира замолчала.

— Всё, всё. Это последняя. Я больше не злюсь. Это позади.

— У меня тоже всё позади.

— Ну и славно.

Они какое-то время стояли на улице, наблюдая, как густые и тёмные сумерки съедают последние остатки заката.

— Куда ты сейчас?

Ренату пожал плечами:

— Не знаю. У родителей сегодня что-то типа званого вечера. Дома сейчас, кажется, целая толпа. И я вроде как обещал, что буду. А теперь, — юноша потёр лоб, — Даже не знаю, что мне утроит мама, когда я приду.

Ренату вздохнул.

— Я ещё и кружку её разбил. Верно, от меня одни неприятности. Одни проигрывают, другие лишаются дорогущего фарфора…

— А я вот с пластинкой.

Ренату посмотрел на улыбающуюся Жандиру с винилом Guns’n’Roses в руках.

— Верно! Значит, не всё потеряно.

Дверь в кафе открылась, и из-за неё выглянул гарсон.

— Эй, rapaz. Тебя к телефону.

Ренату дал девушке знак ждать и проследовал за человеком в фартуке.

— Ренату на линии.

— Oi amigão[19]! Как жизнь? Пластинка у тебя?

— Допустим. Ты чего звонишь-то?

— Тут кое-что случилось, — замялся Хьюго. — В общем, это не моё дело, ты знаешь. Но меня Алисия попросила…

Ренату нахмурился:

— Ну?

— Ты же знаешь, что она случайно потеряла твой номер, поэтому попросила меня передать, что хочет встретиться с тобой на выходных.

— С чего бы это? Она вроде обижалась непонятно на что. А тут такое радушие.

Хьюго не отвечал.

— Не молчи, Хью.

— Я же сказал, что это не моё дело.

Слова Хьюго ещё сильнее ввели юношу в замешательство.

— Сегодня — твоё. Выкладывай, Хью.

— В общем, сегодня Тину с приятели сказали, что через две недели возвращаются в Сан-Паулу. Доиграют последние три матча, и домой, — нехотя сказал Хьюго. — Ри, можешь прибить меня, но я сам видел, что Алисия после этих слов как-то переменилась…

Сделав паузу, Ренату продолжил:

— Так. Ты мне не звонил и ничего мне не передавал. Entendeu[20]?

— Entendi.

— Вот как странно, — потирал лоб Ренату. — Я за ней три месяца бегал. И продолжал бы. Терпения у меня, видимо, вагон. А она резко замолчала. Я, идиот, всё думал, что причина во мне. А оно вон как. Я-то думал, что заслуживаю лучшего отношения. Хотя бы какого-никакого объяснения, — Ренату покачал головой. — А оно вон как… У меня на пути встал не Андраде, и не Ривелино[21], а белобрысый и долговязый Тину. Честно, я рассчитывал на соперника получше. Ну, да ладно. Чего уже об этом.

— Люблю тебя, парень, — сочувствующе сказал Хьюго. — С ней, значит, всё?

Ренату молчал.

— Зато теперь у тебя есть пластинка, Ри. Всё налаживается.

«И как Хьюго удаётся каждой следующей фразой делать так, чтобы мне искренне хотелось его прибить?», — подумал Ренату.

— Ate mais, cara[22]. И спасибо.

— Да скорого, Ри! Мы же им наваляем на поле в следующий раз?

— Наваляем.

— Доброй ночи!

— И тебе.

Ренату положил трубку и, махнув гарсону, вернулся к Жандире. Та уже извлекла пластинку из пластмассовой обёртки и с нескрываемым восхищением рассматривала обложку. Услышав шаги Ренату, она подняла голову.

— Хочешь послушать её?

Глаза Ренату загорелись. Конечно, он этого хотел! Ради этого момента он носился за Ларри по жаре всю вторую половину дня.

— Не знаю. Если не приду сегодня на ужин, то мама всё-таки расстроится, — Ренату колебался. — Как думаешь, если я куплю ей цветы, она меня простит?

Девушка неуверенно посмотрела на него.

— Ладно, — продолжил Ренату, подумав с минуту. — После я куплю ей цветочный магазин. А мы будем слушать пластинку. Идём?

— Идём, — звонко рассмеялась Жандира.

[1] Мама

[2] Боже мой

[3] До скорого. Люблю тебя

[4] Паулиста — житель Сан-Паулу

[5] Южная зона

[6] Популярная футбольная команда Рио-де-Жанейро (прим. автора)

[7] Чувак, парень. Слэнговое слово, часто использующееся в неформальном диалоге (прим. автора)

[8] Парень

[9] Итак

[10] Дорогие волонтёры

[11] Я пошёл, ребята, до скорого

[12] Заведение, специализирующееся на жарке мяса (прим. автора)

[13] Проклятье

[14] Именно

[15] Спасибо!

[16] Чертовски красиво

[17] Спасибо, приятель

[18] Пока!

[19] Привет, дружище!

[20] Понял?

[21] Популярные бразильские футбольные игроки (прим. автора)

[22] До скорого, парень