Горе

Глава 1

Павел Алексеевич Русаков прибыл на станцию аккурат к обеду, но, несмотря на это, отправился в путь лишь ближе к трём часам. Ехал он на свадьбу к своему университетскому другу Маслову, с которым они не виделись вот уже как три долгих года. И тут, на днях, пришло письмо: Маслов звал Русакова на свадьбу, вспомнил университетские годы и беззаботную их юность. Тронутый до глубины души своей письмом старого друга, Павел и отправился в путь.

Ехать предстояло день: до ночи с первым ямщиком, и утром, до обеда уже с другим.

– Ну что, братец, поедем? – с улыбкой спросил Русаков у хмурого ямщика Кирилла, залезая в телегу. – Уж надеюсь, к закату доберёмся?

– Доберёмся, друг, – устало вздыхал мужик, по-доброму улыбнувшись. – Удобно сели?

– Удобно-удобно! – покивал Русаков. – Поедем же!

На этом их беседа и оборвалась. Кирилл более не говорил ни слова, а Павел и не задавал вопросов. Лишь изредка, когда они выбирались из леса на какую-нибудь поляну, ямщик говорил, но тихо, будто самому себе, как же солнце сильно припекает. Русаков, в свою очередь, лежа в телеге, наблюдал за красотами природы. Особенно взору его представлялись верхушки слегка пошатывающихся от ветра деревьев. Легкий, приятный шум шелеста хвойной листвы, заставлял прикрывать глаза и не думать ни о чем.

Помимо лиственниц и елей, взору также часто попадались березы и липы. Одну из таких березок, что была довольно высока и окружена небольшими елочками, Русакову удалось быстро зарисовать, пока они не проехали то место. Выглядело это довольно интересно, будто малыши елочки кружили хоровод, вокруг своей белоснежной старшей сестры.

Под приятное пение птиц, и шелест листвы, Павла неожиданно начало клонить в сон. Расположившись поудобнее в телеге и перед тем, как заснуть, они с Кириллом выехали на прекрасный луг, что был усеян лиловыми цветочками. От красоты вида Русаков невольно улыбнулся, и отложил свой сон еще на минуту, дабы полюбоваться столь чудным видом. Безумно жаль было ему, что в тот самый момент не было у него холста и красок под рукой. Да только что бы он успел нарисовать? Ямщик вел лошадей на станцию, и даже не думал останавливаться.

По итогу, находясь под палящими лучами солнца, он и задремал.

Пробудился уже когда телега остановилась у ворот станции. Потирая сонные глаза, Русаков увидел, как к телеге спешно подбежал смотритель. Пока он о чем-то беседовал с Кириллом, Павел заметил, как на небе во всю сияли звезды, но не успел он даже и насладиться всею той ночной красотой, как вдруг станционный смотритель схватил его обеими руками за плечи, и принялся трясти, чуть ли не криком, спрашивая:

– Может быть вы отвезете, а? У нее кровь не останавливается! Перевязали всем, чем только могли! Пропадет девка!

– К-к-кровь? – от неожиданности речь Русакова запнулась. – Какая еще кровь?

– Все лицо у ней в крови! В больницу ей надо!

– Я не могу управлять повозкой, – снова ответил Русаков, пытаясь понять, что вообще происходит. – Лошади наши устали... Куда мы поедем?

– Лошадей не дам! – громко произнес Кирилл. – И так добирались, черт знает сколько…

– Есть лошади, есть! – умоляюще крикнул смотритель. – Извозчик нужен!

– Есть лошади? – грубо спросил Кирилл. – Ну-ка показывай.

Смотритель нервно пнул ногой калитку, и повел Кирилла за собой к лошадям. Русаков неспеша вошел во двор за ними. Пройдя к постоялому двору, уже за дверью он услышал, встревоженный женский говор. Резко открыв дверь, на него уставились, и на мгновение замолчали, несколько человек. Три женщины, что крутились около девочки, и мужчина, который угрюмо сидел на скамье, свесив голову на бок. Едва завидев как Русаков вошел, эти женщины налетели на него, словно птицы на хлеб, и глядя своими заплаканными глазами, стали умолять о помощи:

– Голубчик, миленький! С лошадьми обращаешься? Помощь нужна, родненький! Помрет ведь Лиза наша! Кровь из нее ручьем течет!

– Что случилось? – старясь быть спокойным спросил Павел, глядя на женщин.

Самой возрастной была та, что вцепилась ему в левую руку и никак не отпускала ее. Было ей лет сорок, не больше. Прямо за ней стояла вторая женщина лет тридцати, с желтыми, словно пшеница волосами. Своими мокрыми глазами она глядела Русакову прямо в душу, будто уже ожидала услышать ответ, что ничем помочь он им не сможет. Девица, что стояла справа, была самой юной из той троицы. Ей было лет двадцать на вид. Отведя женщин в сторону, она спешно вернулась к Русакову, и ответила на заданный им вопрос:

– Папенька выпить решил со смотрителем станции, так как скучно ему стало. Сидели около часа, но только они одни водку-то с Иваном и пили. Затем он нож резко схватил и сказал, что покажет сейчас как дед наш турков бил. Начал махать ножом, а позади него Лизонька сидела, так он ножом этим ей по лицу-то и полоснул.

– Как по лицу? – ужаснулся Русаков, но виду не подал. – Глаза целы?

– Целы, слава богу, – выдохнула девушка. – Но большой порез идет прям ото лба, через нос, правую щеку и до подбородка… Кровь течет, никак остановить не можем.

– Давно вы здесь? – следом спросил он, дабы хоть как-нибудь отвлечь ее.

– Часа два, – отвечала она, и вдруг разрыдалась. – Кони есть, ваших не просим, пожалуйста, помогите нам! Человек нужен, что Лизу до больницы довезет! Ничего больше не надо, только сестренку бы спасти!

Русаков повернул голову и увидел, как на скамье, лежала девочка и руками держала множество тряпок, что почти полностью закрыли собой ее лицо. Кровь медленно капала с ее щеки на пол, пусть все же и не «ручьем», как говорили женщины. Она тихо всхлипывала, и спиной елозила по скамье, но на удивление, не заливалась слезами, в отличие от её старших родственниц.

Внезапно в дом влетел Кирилл, со всего размаху открывший дверь, и комната моментально наполнилась свежестью трав, и было это очень кстати, так как от кислого запах табака и водки, немного начинала болеть голова.

– Где девка? – громко спросил он, подойдя к женщине с пшеничными волосами. – Давайте ее сюда.

Девочку осторожно взяли на руки и вынесли на улицу. Уходя, Кирилл более не сказал ни слова. За ним Русаков уже не последовал, однако, плач женщин с улицы был слышен им даже через закрытую дверь.

Девушка, с которой Русаков говорил, сидела на стуле, закрыв лицо ладонями и тихо плакала. Снова осмотрев комнату, он заметил на полу окровавленный нож, что лежат аккурат возле мужчины, который все это время так и продолжал молча сидеть, придерживая голову рукой, и глазами уставившись в одну точку. Медленно пройдя к плачущей девушке, Русаков сел рядом с ней и осторожно обнял за плечи:

– Не переживай, – попытался он успокоить ее. – Все хорошо будет. С Кириллом они быстро домчат.

– Очень надеюсь, – всхлипывая ответила она, вытирая слезы. – Бедная моя сестричка…

– Ты откуда будешь? – спросил он тогда, пытаясь отвлечь девчонку от всего увиденного кошмара.

– Родом из Речушкино… а едем до города N мы.

– Был я там, – тут же последовал ответ Русаков. – Правда недолго совсем. Театр там хороший...

– Я тоже была, там живет наш дядюшка… к нему, собственно, мы и едем. Только бог знает, когда доберемся теперь…

– Что с ямщиком вашим стряслось?

– Они водку с папенькой и смотрителем пили, вот он и отсыпается теперь наверху. Я же вам говорила…

– Иваном ямщика вашего зовут?

– Не ямщик он, – ответила девица. – Кучер. Дядюшка наш знатный барин, выдал нам карету…

В этот момент входная дверь отворилась и вошла женщина с пшеничными волосами. С глаз ее текли слезы.

– Тетушка Груня, где же матушка? – дрожащим голосом спросила молодая, поднявшись со скамьи.

– С Лизкой поехала, – ответила женщина, сев за стол и налив себе рюмку водки, выпила ее даже не закусывая. – Все хорошо будет, Машка. Не волнуйся.

– Вы сами то в это верите? Такая рана страшная!

– Верю, конечно! – строго прикрикнула женщина, хлопнув по столу. – Нужно верить! Как же иначе?

Ничего не ответив, девушка лишь закрыла лицо руками, и горько плача, выбежала на улицу, оставив открытой дверь. Запах ночной свежести снова окутал помещение.

– Как звать-то вас? – вдруг обратилась женщина к Русакову, опустошив еще одну рюмку.

– Павел, – осмотрев ее, ответил тот.

Ее волосы были заплетены в слегка растрепанную косу. Сама она была одета в какое-то легкое голубоватое платье с завышенной талией. Подобное одеяние сам Русаков неоднократно наблюдал на милых дамах, весело разгуливающих по Петербургу. Она создавала впечатление доброй, но суровой деревенской женщины, которая на плечах своих вынесла все невзгоды тяжелой жизни, но продолжала быть веселой, настойчивой и по-доброму упрямой натурой.

– Уж не знаю, Павел, – начала говорить она после того, как отломила себе хлеба. – Кровати наверху-то заняты уж все. Или же вы позволите дамам спать на полу? – уточнила она сквозь легкую улыбку, что совершенно не сочеталась с ее мокрыми от слез глазами.

Она пыталась шутить даже после всего того кошмара, что пережили они за вечер.

– Насколько мне известно, – начал говорить Русаков. – Здесь недалеко есть деревенька одна…

– Есть, есть, – перебила его женщина. – Только неужто ж вы пойдете по темноте-то такой? Про кровати пошутила я, потеснимся уж как-нибудь.

После сказанных ею слов, Павлу стало как-то особенно неловко, и даже стыдно. Ему начало казаться, будто своим прибыванием на станции он мешает этим людям… возможно, быть наедине с собой. После всей этой беды с девочкой, они наверняка хотели побыть одни, подумать о своем, поговорить друг с другом без лишних ушей, или же поплакать, а тут он – незнакомый, совершенно чужой человек, перед которым чувства и эмоции свои они не могут выплеснуть, так как неудобно им будет передо ним. Та девушка, Маша, наверняка ведь… а даже и не наверняка, а точно, хотела спокойно себе поплакать, но все это время Русаков был рядом с ней. Страх и печаль терзали ее изнутри, и лишь когда та женщина, близкий ей человек, возвратилась с улицы, и поговорила с ней, она, больше не в силах себя контролировать, вся в слезах выбежала на улицу. Она убежала, потому как не могла отдаться чувствам и эмоциям при чужом человеке.

Убедился Русаков в правдивости своих мыслей тогда, когда вышел на улицу после того, как попрощался с желтоволосой женщиной. Она, улыбнувшись, едва заметно кивнула, после чего он ушёл.

Около конюшни Павел приметил смотрителя станции, который бродил вокруг лошадей Кирилла. От мужчины пахло водкой, пусть и на ногах он стоял уверенно.

– Что у вас стряслось-то? – осторожно спросил Русаков, оглядевшись вокруг.

– Сам не знаю, – неуверенно отвечал смотритель. – Сидели себе спокойно, беседу вели... И вдруг – раз! Крики, кровь... Боги мои, хоть бы все обошлось...

– Говорят: отец родной дочь по лицу полоснул?

– Верно, – замер смотритель, побледнев от страха, и вцепился взглядом в Русакова. – Турков он вспомнил... Зараза, а! Что ж теперь будет? Как же быть то?

– Успокойся, братец! – повысил голос Павел, ухватив мужчину за плечи, и усадив его на землю. – Чего ты стоишь? Посиди, отдохни. Все хорошо будет...

– Лишь бы не померла девка, – с жалостью простонал смотритель, глядя куда-то вдаль. – Помоги же, Господи... Помоги...

Медленно подходя к воротам, Русаков услышал где-то рядом за ними девичий приглушенный плач. Открыв калитку, и выглянув за двор станции, он увидел, как около ворот, на траве, сидела обнявши колени, и плакала навзрыд, та молодая девушка. От смущения Павел тут же закрыл калитку, и встал словно вкопанный, держась за нее рукой. Девушка по итогу его заметила, это было несложно. Начиная успокаиваться, она поднялась с земли, и он услышал, через ее частые и глубокие вдохи, как она начала отряхиваться.

– Ну чего вы там? – спросила она, как-то тоскливо. – Так и будете стоять?

Русаков молча вышел мельком на нее взглянув. Она тут же отвернулась, вытирая слезы руками.

– Решили прогуляться перед сном? – прозвучал ее следующий вопрос.

– Говорят у вас здесь деревня недалеко имеется – ответил он, уперевшись спиной о ворота и подняв голову к звездам. – Хочу вот ее посмотреть.

– Подождали бы до утра…

– Желание это сильнее меня, – отшутился Русаков и отошел от ворот вперед на несколько шагов.

– Тогда я желаю вам приятной прогулки, – опустив взгляд, быстро ответила девица и словно птичка, упорхнула во двор станции.

Павел молча остался стоять, глядя на старые и сухие ворота станции, слушая как мягкие, частые шаги девушки постепенно отдалялись, сливаясь с шумом листвы. В тот момент, к тому же, подул резкий, сильный ветер, от чего его сюртук задрался вправо, и ему пришлось застегнуть его...

И зачем он только сказал о какой-то там деревне? Ведь не собирался он никуда идти. Да к тому же: куда он пойдёт? – ему ехать надо, а не разгуливать. А теперь они и вовсе будут думать, что он ушёл, а он остался... И возвращаться назад уже было даже неловко.

Вернувшись к смотрителю, Русаков увидел, что тому совсем стало дурно: белый был он, словно снег, да так и сидел на земле, покачиваясь взад-вперёд.

Хотел было Павел к нему обратиться, да не успел: раздался со станции крик.

– Отдай графин, лярва! – в гневе кричал отец семейства, обращаясь к женщине с пшеничными волосами.

– Хватит тебе пить! – криком отвечала та, держа графин с водкой в руке. – Иль еще кого зарезать хочешь! Ты смотри, сволочь: ежели Лизка по вине твоей окочурится, я тебя своими руками задушу!

– Не отдашь водку, я сам тебя зарежу! – громко вскричал мужчина, подняв с пола окровавленный нож. – Горе у меня, дай же забыться! Родную дочь изранил... Как же так?

В тот момент на станцию вошёл Русаков. По его приходу мужчина на миг успокоился, но затем бросился к женщине, и вырвал графин у нее из рук.

– Ах ты собака! – вскричала она, попытавшись отнять его назад.

Мужчина выставил нож вперёд, не позволив женщине приблизиться. Та замерла, бросив на пьяницу полный ненависти и презрения взгляд.

Русаков увидел всё это, и по телу его пробежал холодок. Ему стало страшно, но не только за самого себя, а еще и за женщину... Если же с ней и впрямь что-то случится, то он, как ему казалось, просто сойдёт с ума.

Жадно отпив из графина, и утерев губы рукавом, мужчина взглянул на женщину и Русакова, и грозно прошипел:

– Пошли вон отсюда! Один я быть желаю!

На весь этот шум, поднявшийся в стенах станции, прибежала девица Машка, утирая заплаканные глаза.

– Тётушка Груня! – обратилась она к женщине с пшеничными волосами. – Что ж тут творится?

Обернувшись к племяннице, Аграфена крепко обняла Машку, и поцеловала ее в макушку. Затем заметила и Русакова.

– Вот так вот, Павел, – тихо обратилась она к нему. – Некоторым людям пить водку нельзя совершенно...

Ничего не ответив, Павел медленными шагами подошёл к отцу семейства, и протянул ему свою руку, несмотря на то что тот вытягивал на него нож.

– Меня Павлом зовут. А вас как звать?

– Ох, Павел, – тихо зашептала Аграфена. – Не лезьте уж вы к нему, бога ради... Убьёт ещё.

Но Русаков знал, что делает. На слова женщины он не обратил никакого внимания, а лишь с уверенностью продолжал протягивать мужчине руку. Спорить с пьяным затея глупая, а наоборот, дабы избежать бед, нужно найти с ним общий язык.

– Семёном меня звать! – сухо ответил мужчина, крепко пожав руку Русакова.

– Давай выпьем, Семён, за знакомство. Только ножичек свой отложи, подай мне рюмку, будь добр.

– Хватит ему уж пить! – сквозь слезы проговорила Машка.

– Тише, родная, тише! – мигом успокоила ее тётушка. – Не мешай...

Сев за стол, Семён и Павел выпили по рюмке водки. Аграфена и Машка, отойдя чуть в сторону, молча принялись наблюдать.

– Чего ж ты нож-то в руке держишь? – с улыбкой спросил Русаков. – Я зла тебе не желаю, а ты нож... Некрасиво это.

– Не доверяю я тебе, – хмуро ответил мужчина. – Вот выпей со мной еще рюмочку, и буду доверять.

Они выпили еще по рюмке, однако Семён ножа не отложил.

– Не доверяешь? – улыбался Русаков. – Слово дал, так держи его.

– А чего это ты так к ножу моему прицепился? – медленно протянул Семён, не сводя с Павла глаз. – Небось хочешь сам его взять, и меня зарезать?

– Я человека убивать не стану. Совесть не позволит.

– Значится, человек ты, говоришь, порядочный?

– Стараюсь им быть.

– А женат ли ты, Павел? – неожиданно спросил Семён, откинувшись на спинку стула. Нож, при этом, до сих пор оставался в его кулаке.

– Не женат я, – следом ответил Русаков.

Рассмеявшись, мужчина ударил по столу кулаком, и затем обратился к дочери Машке.

– Гляди, какого человека мы сегодня встретили! И порядочный, и не женат! – затем он обратился уже к Павлу. – А возьми в жёны дочь мою! Чего скажешь? Хоть сейчас забирай!

– Я не думаю, что это есть хорошая идея, – вежливо отказал Павел.

– Чего так? – нахмурился Семён, вновь ударив по столу кулаком. – Думаешь, она тебе неровня? Она у меня красавица! Машка, а-ну поди сюда!

Девушка в страхе уже хотела подойти к отцу, но тётушка не пустила ее: обняла крепче, и не пустила.

– Иди сюда, я тебе говорю! – вспылил мужчина, ударив по столу еще пару раз. – Отпусти ее, жаба! Не видишь, тут человек ждёт!

Не дождавшись прихода дочери, Семён подошёл к Аграфене, и пригрозив ей ножом, вырвал Машку из ее объятий. По щекам девушки вновь полились слёзы, когда предстала она пред Русаковым во всей своей красе. От жалости к ней, у Павла будто защемило в груди сердце.

– Ты гляди, какая она у меня красавица! Вся в мать! Они у меня все порядочные, я их в ежовых рукавицах держу! Бабе спуску давать нельзя, а иначе на шею сядет... За проступки бить их надо, чтоб ошибаться впредь было страшно. Машеньку свою я давно уж не трогал, потому как и не расстраивает она меня! Что же, Павел: берёшь мою дочь в жёны, или нет? – ухватив Машу за косы, Семён поднёс к шее её нож. – Двадцать лет уж девке, а жениха так и нет... Уж думаю я: не юродивую ли какую держу в своём доме? Никому она не нужна, сколько б не предлагал!

Закрыв лицо руками, Маша задрожала от страха. Аграфена, схватившись за сердце, медленно села прямо на пол, не сводя с племянницы глаз полных слёз.

– Берёшь в жены? – кричал Семён, глядя на Павла. – Ежели нет, так прямо здесь и загублю!

– Беру! – выкрикнул Русаков, встав из-за стола. Сердце его бешено билось в груди. – Отпусти же мою невесту, будь так добр!

– Невеста! – ухмыльнулся отец, обращаясь к дочери. – Вот и нашёлся тебе жених, Машуня!

– Отпусти девушку, – более спокойно потребовал Павел, сжав кулаки. – Ты пьян, так веди же себя достойно...

– Не надо, пожалуйста! – тихо подала голос Маша, не отводя рук от лица. – Не говорите ему ничего, только хуже будет...

Дернув дочь за косы, Семён повалил ее на колени, подставил нож аккурат к горлу. Девушка взвыла от боли, ухватившись руками за отцовский сюртук.

– Хочешь ты сказать, собака, что я человек недостойный? – рассмеялся Семён, глянув в глаза Русакова звериным, будто и вовсе не человечьим взглядом. – Тогда ж на кой чёрт тебе в жёны дочь недостойного человека? Зачем вообще дочь такого человека, как я, живёт на этом свете? Не должно так быть... Лизоньку я невольно загубил, а тебя, Машуля, зарежу осознанно!

– Не надо, папенька! – вскричала девушка, дергая отца за сюртук. – Пожалуйста, не надо!

– Что ж ты творишь, свинья! – тяжко выдохнула Аграфена, не имея сил подняться. – Последние мозги уж совсем пропил!

– Не дури, Семён! – осторожно проговорил Русаков, вытянул руку вперед. – Успокойся! Давай поговорим, как мужчина с мужчиной! По-мужски поговорим... Понимаешь меня?

– Чего ты хочешь от меня?

– Я хочу..., я требую, чтобы ты положил нож и отпустил свою дочь. Она ведь ни в чём не виновата.

– Я виноват! – вскричал Семён. – Я знаю, что я виноват... Из-за меня наша Лизонька... Всё из-за меня!

– Ты ведь не желал, чтобы так оно все вышло, верно? Нет в этом никакой твоей вины.

– Я не желал этого, да...

– И дочерям своим зла ты не желаешь. Ты просто устал, ты много выпил водки, вот тебя и понесло... Оставь нож, покуда есть еще возможность прекратить совершать глупости.

– Глупости, – тихо повторил Семён, отпустив дочь. Маша, со слезами на глазах, в тот же миг бросилась в объятия тётушки. Отец же, не глядя на них, продолжал обращаться к Русакову. – Красивые слова ты говоришь, Павел... Правильные слова. Однако, как ты смеешь выставлять меня в дурном свете при моих женщинах? Если бы не ты, я бы просто выпил водки, как того и желал, и лёг бы спать... Лизонька моя, – тихо проговорил он, ощущая как слёзы оседают на глазах. – Я не желал всего этого...

– Твоё пьянство горю не поможет, – холодно сказал Русаков, не сводя с мужчины глаз. – Я не виню тебя, но будь твоя голова трезва, вряд ли бы дочери твои сегодня страдали...

Кивнув головой, Семён опустил взгляд, и задумался. Выдохнув, Павел Русаков обернулся в сторону женщин: тётушка и ее племянница сидели в обнимку на полу, и тихо плакали. Невольно Русаков вспомнил об утре и березке, которую рисовал сидя в телеге, и почему-то подумал, что была она гораздо красивее всего того, что наблюдал он этой ночью… Красивее всего того кошмара, что воцарился на этой одинокой станции.

– Не тебе попрекать меня в пьянстве, – неожиданно проговорил Семён, сжав нож в кулаке покрепче. – Ты не знаешь жизни моей... А красиво болтать многого ума не надо! Смеешь винить меня во всех бедах? Я тебе покажу, паршивец...

Не разобрав речи пьяного Семёна, Русаков обернулся на него вновь, но тут же ощутил удар... Нож вонзился ему в грудь, в самое сердце. Повалив Павла на пол, Семён вынул из груди его нож, и нанёс следом ещё удары.

Маша, от ужаса, потеряла сознание. Вскочив с пола, Аграфена схватила со стола графин, и со всей силы ударила им Семёна по голове... Тот упал рядом с Русаковым.

Выпавший из рук графин, раскололся надвое...

Аграфена глядела на лежащих на полу мужчин в ужасе, из которого не сумел вырвать ее даже вошедший смотритель.

– Господи боже, – испуганно прошептал он, упав на колени. – Что ж делается-то, а? Что ж это делается-то, Господи...

* * *

Под утро на станцию возвратился ямщик Кирилл. Очень он удивился, когда никто его не встретил, особенно смотритель, который уж обязан был это сделать. Оставив телегу и коней, распахнул он двери и вошёл...

Увидев женщину с пшеничными волосами, сидевшую в обнимку с молодой девушкой, Кирилл обратился к ним с усталой улыбкой:

– Можете не печалиться, все хорошо будет с вашей Лизой. Мать с нею осталась... Кучеру скажите, дабы к дядьке вашему вас вёз, так мать ваша и просила передать.

Женщины молчали, даже не одарив ямщика взглядом. Удивившись, тот огляделся по сторонам, и замер... Там, в стороне, лежало тело Павла Русакова, того самого, которого он ночью и привёз на эту станцию. Левее сидел отец семейства, связанный по рукам и ногам верёвками. Рядом с ним был смотритель: он и связал пьяницу, и караулил его.

– Что у вас тут случилось? – тихо спросил Кирилл, уцепившись глазами за лежащего на полу Павла. Подойдя к нему, он осторожно взял его за руку. – Эй, братец... Ты чего?

– Умер он, – тут же проговорил смотритель.

– Как умер? – поник Кирилл. – Я ж его вот, ночью сюда привёз... Живой же был... Как же так?

– Убили его, – продолжал отвечать смотритель.

Взглянув на связанного, Кирилл всё понял... И такая вдруг тоска окутала его душу, что сел он рядом с мёртвым Павлом, да склонил голову к земле.

– Я не хотел его убивать, – тихо всхлипывал Семён, не в силах глянуть на мертвого. – Я просто устал... Устал я...

Внезапно послышались шаги: то был кучер Иван, всю ночь спокойно отсыпавшийся наверху станции. Подавив зевоту, он потянулся и с улыбкой обратился ко всем, потирая глаза:

– Доброго всем утра, господа! Чего это вы такие хмурые все, будто и не спали всю ночь...

С безразличием и тоской глянув на пробудившегося кучера, и Аграфена, и Машка, и смотритель станции, и Семён, и Кирилл, глянули на него молча, и не сказали ни слова.

На всей станции стояла лишь тишина. Мёртвая...