Голос за две недели.

Глава 1

— Ну вот, дорогуша, ты и влипла, — подумала Наталья, когда поезд Минск – Адлер, мерно покачиваясь, нёс её в ночь, в жару.

В купе, где она лежала на второй полке, уткнувшись лицом в подушку, пахло копченой курицей, отварными яйцами и ещё чем-то, что всегда пахнет в поездах — мокрыми полотенцами, ака чужими ногами. Она уже битых два часа лежала здесь молча, с закрытыми глазами, но сон не шёл.

Сбоку храпел плотный мужчина, да храпел так, что можно было подумать, что это какой-то новый инструмент.

А внизу, на нижних полках, лежали две женщины, которых она еще вечером успела мысленно окрестить «картошка» и «сельдь».

И все почему?

Так они же всю дорогу то ели, то обсуждали своих зятьёв, то снова ели, а теперь лежали как селедки и сопели в четыре ноздри. Но даже не храпели, а издавали какие-то странные звуки, похожие на свист, мешающие не только спать, но и думать.

После одного их пронзительного свиста-всхлипа с переливами Наталья не выдержала и, тихонько приоткрыв дверь, просто выскользнула в коридор.

Там было прохладно, пахло углём и чем-то знакомым с детства. Она прошла почти до конца вагона, остановилась у окна и уставилась на мелькающие телеграфные столбы.

Прямо как из её детства, когда она еще маленькой девочкой со всей семьей ездила на море. Папа тогда покупал мороженое, и она с братом так же стояли около открытого окна по вечерам с этими шоколадными эскимо на палочках. Ей даже на минутку показалось, что мама сейчас выйдет из купе и скажет: «Дети, ну хватит уже стоять, простудитесь».

Но мамы нет, и она уже не скажет.

Вздохнув, она хотела уже пойти обратно, как вдруг услышала чей-то голос за дверью, ведущей в тамбур.

Прислушалась: это был явно подросток, лет шестнадцати – восемнадцати, не больше, ибо его голос все ещё ломался, и был такой нервный, срывающийся. Парень явно тренировался говорить как мужчина, намеренно занижая тон голоса на более низкий.

Наталья не выдержала. Было скучно, середина ночи, и ей до смерти захотелось узнать, о чем он говорил. Ну да, ее вечное любопытство давало о себе знать, так что, может, одним ухом? Она тихонько открыла дверь и увидела парня в синей рубашке, который стоял к ней спиной около двери с телефоном.

— Нет, мама, я не пойду к нему больше. Он же сказал, что у него целый класс конкурсантов, ну куда мне в этот класс, я там буду десятым. Ну чего навязываться?

Наталья замерла, потому что этот голос был таким же, как те, что она часто слышала от своих студентов, когда у них что-то не получалось.

Сзади кто-то шел, и она, пропустив вперед заспаного мужчину, зашла сразу за ним и пристроилась в тамбуре у двери напротив. Подросток явно был увлечен разговором и ничего не заметил.

Повернувшись к нему боком, она начала усиленно делать вид, что рассматривает мелькающие огни за окном, ловя каждое слово.

А он говорил все более раздражённо:

— Тем более нет, мам. Как ты вообще это себе представляешь — пойти к профессору вдвоём? Он же подумает, что я мальчик, который без мамы не может. И нет, я никуда не пойду с тобой. Ты же вообще не музыкант, даже ноты не знаешь. Ну зачем?

Потом подросток внезапно простонал и начал бросать слова отрывисто, с каким-то отчаянием:

— Да какое письмо, ма, зачем ты его отправила? Я же не просил! «Возьмите его к себе» — что, как товар, что ли? Возьмут, не возьмут, какая разница? И зачем ты написала, что я занимаюсь на скрипке в туалете? Кому это вообще надо? Профессору скрипки какая разница, где я занимаюсь?!

После ответа он закатил глаза, нервно дергая себя за красивые волнистые волосы, ещё плотнее прижимая телефон ко рту, и буквально зашептал панически, быстро:

— И про медаль по борьбе написала, ма, ну все, кринж полный. При чём это вообще? Он подумает, что я идиот!

И тут надо же так, что у Натальи резко запершило в горле — явно какая-то пыль попала из открытого окна. Она так закашляла, раза три-четыре, прямо душераздирающе.

Парень конечно же, услышал. Он быстро повернул голову в ее сторону, потом кинул в трубку: «Мам, тут люди, я перезвоню». И тут же, не глядя на Наталью, начал дергать тугую ручку двери, явно намереваясь испариться. А она, прокашлявшись окончательно, сказала:

— Извините, кажется, я всё слышала. И как профессор университета, могу сказать, что ваша мама сделала главное, написав именно про вашу медаль и про ваши занятия в... ммм, комнате отдыха. И знаете почему? Нам мало просто хороших мальчиков и девочек. Нужна страсть, мамина или студента, неважно, вот тогда и будет настоящий результат.

Он посмотрел на неё так ошарашено и буркнул:

— А вы кто?

Наталья ответила, что преподаёт вокал и фортепиано в одном университете Канады. Он фыркнул:

— И что?

В его голосе было столько недоверия, что Наталья чуть не фыркнула сама, но удачно сдержалась. Она открыла свою почту на телефоне, и найдя нужное письмо, протянула ему телефон.

— Вот, прочтите. Это письмо от мамы, после которого я взяла её дочь к себе. Было 6 лет назад, но я его сохранила, оно интересное.

Он заглянул в её телефон, увидев тему: «СрочноВокалДляПолиныШвэнг», и хмыкнул:

— Это что, спам?

— Читайте дальше, — сказала Наталья.

Парню явно неохота было читать, телефон он не брал и уже намылился идти в вагон, но что-то его задержало.

Наталья просто всунула ему в руки телефон со словами «Так удобнее», он ошарашенно взял и почти воткнувшись в экран глазами, явно читал. А она начала наблюдать.

Парень был с живой мимикой, его пальцы находились в постоянном движении. Она даже улыбнулась – эта вечная привычка у музыкантов: постоянно что-то наигрывать в уме и конечно же, пальцы рефлекторно реагировали.

Вот и сейчас: парень явно погрузился в чтение, а его пальцы теребили свои волосы на висках в каком-то странном ритме: одно быстрое накручивание волос, потом два медленных.

Еще он попутно комментировал себе под нос — явно неосознанно, с той саркастической подростковой интонацией, когда на всё хочется иметь своё мнение, и оно обязательно должно отличаться от общепринятого.

А письмо было занятное.

«Здравствуйте, уважаемая Наталья. Это пишет вам мама Полины Швэнг. Уверена, что вы слышали о ней, а если нет, то могу просто напомнить, что она входила в топ 100 танцоров Саратова, когда ей было еще 9 лет и даже танцевала в Кремле!»

На этом месте он улыбнулся так снисходительно:

— Танцевала в Кремле, ну-ну. Неужели? На детском утреннике, если только.

Наталья тоже улыбнулась, вспомнив свою похожую реакцию тогда, и сказала:

— Именно так, но вы читайте дальше.

Его глаза снова забегали по строчкам и голос забубнел:

«Чувствую, вы уже вспомнили. Так вот, почему-то я уверена, что вы нам сможете помочь с вокалом по нашим срокам, потому что вы специализируетесь на начальном уровне. Ваша коллега из университета Монреаля, мадам Катерина, лично порекомендовала вас и дала ваш номер с такой рекламой, что вы творите чудеса со студентами.»

Внезапный толчок поезда на секунду прервал чтение, заставив и Наталью, и парня схватиться за поручи, но уже через пару секунд он продолжил.

«И я, если честно, подумала: а не могли бы вы за такие рекомендации сделать нам скидку, ну, хотя бы на первое занятие или на воскресные утра. Потому что воскресенье — это вообще-то выходной и все нормальные люди спят...»

Парень внезапно выдал:

— То есть она первый раз пишет и сразу требует скидку? Это чего, нормально вообще?

Наталья усмехнулась, ибо тогда она подумала то же самое, только в десять раз короче и буквально двумя нецензурными словами.

А парень, тем временем, продолжал:

«...но я понимаю, что вы профессионал и ваше время дорого. Просто я мать-одиночка, если честно, хотя не жалуюсь, у меня каждая сотня на счету. И вдруг вы нам пойдёте навстречу, а мы в ответ будем самыми благодарными учениками и никому не скажем, что вы дали нам скидку, чтобы другие не набежали.»

Возвратился тот самый заспанный мужчина, но уже переодетый и выбритый. Наталья чуть посторонилась, пропуская его в вагон.

«Ведь мы как раз ищем себе учителя на месяц максимум для постановки голоса, да и то с запасом, как говорит наш дорогой продюсер РукаГлаз: "Вам хватит двух недель!" — потому что у Полиночки не голос, а просто бомба по тесситуре, как резинка растягивается. Это же фантастический талант, и, кстати, он у нее от меня, природное...»

На этом месте он поднял глаза на Наталью и спросил:

— А этот РукаГлаз, он что, вокалист? Кто он вообще такой, я его в первый раз слышу. И что реально голос за две недели?

Наталья дернула головой, так, что это означало: «Не мели чушь», и сразу кивнула.

Кивок был красноречивый, и парень понял: нет, не реально. Он усмехнулся, покачал головой и снова уткнулся в телефон, потому что теперь ему стало интересно, что там дальше.

Пробормотав себе под нос: «Ну мама, ну даёт», он продолжил читать, и его губы задвигались, как бы проговаривая слова письма:

«...но, понимаете, у нас не в таланте дело, а в том, чтобы найти 2 часа в неделю между тхэквондо, хип-хопом и акробатикой. Потому что девочка очень талантливая, хочется развить все, пока есть возможность. Но, по правде сказать, Полиночка пока не хочет именно вокал, поэтому приходится вот так через "нимагу"».

На этом месте он просто не выдержал и, оторвавшись от телефона, сказал возмущенно:

— Нафига её пичкать всем, да ещё и вокалом, которого она не хочет? У неё тхэквондо, хип-хоп, акробатика, она устала уже, наверное, а тут ещё и петь, которое она не хочет. Ну зачем?

Он так искренне возмутился и смотрел на Наталью с таким видом, будто она и была той свихнутой мамой из письма и она не выдержала:

— Знаете, я тоже так подумала и даже более откровенно: «Зачем я вообще это читаю?»

Он хмыкнул:

— И что, вы её взяли после этого? Реально?

Наталья на мгновение задумалась, а потом сказала:

— Читайте до конца, там и будет ответ.

Он покачал головой и сказал:

— Ну блин... ну не знаю, я бы на вашем месте послал... не стал бы связываться.

И снова впился глазами в телефон:

«Ничего не сделаешь, наши дети все ведь такие, вечно не ценят родительских сил и денег, вам же это знакомо. И ещё, Полиночка пишет свои песни в телефоне, но там мат через слово. И я говорю ей: "Так нельзя!" — а она говорит, что это самовыражение. И я не вмешиваюсь, потому что дети должны искать себя».

Он снова не выдержал и, подняв глаза от телефона, забормотал скороговоркой, обращаясь к стене:

— Зачем она ей разрешает такие песни сочинять? Лучше бы с самого начала запретила, а потом уже будет норм. А так она просто всё запустила и теперь удивляется, что дочка матерится через слово. Ну мама... ну серьёзно...

Поезд явно подъезжал к какой-то станции, ибо за окном показались домики, трубы и много железнодорожный путей.

А парень, ничего не замечая, продолжал читать.

«Но что поделать. Думаю, минут 10 в день мы наскребём на домашнюю работу, если вы как учитель сможете найти нам подходящую методику. Правда не знаю, какие методики есть онлайн. И пожалуйста, сразу прошу: не Сузуки!! И не предлагайте это мычание и гагакание, я терпеть такое не могу из-за того, что эти гагага и гегеге просто тянут мои деньги. А то эти недоучителя называют это красиво "распевкой", а сами еще со временем часто финтят: указано 45 минут урока, а проводят 43».

Он поднял глаза и так изумленно сказал:

— Нафига она говорит учителю, как ей учить, если она сама не разбирается? Две минуты — жесть, она что, с секундомером там сидит? Вот это вообще...

— Знаете, это уже давно в Канаде. Все родители изучают методики и знают своего ребёнка лучше учителя. И да, вы правы, они сидят с таймером.

Он криво улыбнулся:

— Вот поэтому Россия всегда лучшая в искусстве, не то, что ваша Канада с таймером.

Поезд остановился. Небольшой перрон наполнился голосами «Рыба! Копченая рыба! Недорого!», «Абрикосы!», но все перекрыл визгливый голос «Мороженое! Кому мороженое?!»

Наталья даже засмеялась и посмотрела за окно: огромная и очень загорелая женщина везла на тележке холодильник, над которым поднимался пар. Вот как бывает: сколько лет прошло, а ничего не поменялось: та же рыба и то же мороженое.

Она тряхнула головой и заглянула через плечо парня, который уже глотал следующее:

«И я считаю, что это ненормально так тратить мои же деньги. Но про вас такое не говорят, не волнуйтесь. И да, сразу простите, что немного сумбурно всё, но вы профессионал, разберётесь и со временем, и с расписанием.»

Раздался голос диктора, гнусаво обьявляющего прибытие нового поезда и это «Будьте осторожны». Потом голос затих.

«О, точно, по расписанию вспомнила: мы свободны в воскресенье рано утром. Не волнуйтесь, Полиночка приучилась рано вставать, поэтому с 6 утра она уже может учиться. Хотя, погодите, есть еще среда с 10 до 11 вечера. Но у нас соседи психованные, сразу по батареям начинают барабанить, только мне ребенка нервируют, а ей нельзя, она душевная такая, а таким нужны особые условия...»

И тут подросток закатил глаза и, сунув телефон Наталье обратно, выдал, что ему надоело читать этот бред, и он устал, и ему нужно перезвонить маме, которая давно ждёт.

Она только спросила, если он всё ещё обижается на маму, на что подросток буркнул «нет» и быстро убежал внутрь вагона.

Вкладка с письмом была открыта, и Наталья машинально дочитала это письмо уже сама.

«Плюс еще Полиночка у нас с характером. Бывает, спорит, отстаивает своё. А если ей не нравится, может сказать учителю что-то неприятное, знаете, как незакрытое окно зимой — вроде холодно, но дышать можно, и не закроешь, потому что она так устроена. Но это не со зла, просто язык хорошо подвешен, вся в папу пошла, это не лечится.»

Наталья знала эту форточку, прекрасно знала, ибо сама много раз замерзала, боясь закрыть эту маленькую щелочку в чужую душу.

«Из-за этого мы уже сменили двух учителей по танцам. И первый-то был неплохим, только он требовал, чтобы она не была такой болезненно эмоциональной, а она ему в глаза заявила: "Я не собираюсь превращаться в лед, чтобы вам было комфортно!" — и ушла, хлопнув дверью. А второй был слишком мягкий, всё смеялся, улыбался и говорил “молодец" за каждый шаг. И конечно, она не выдержала и сказала ему: "Не надо мне врать, я так никогда ничему не научусь!" Так тот учитель обиделся, а я осталась виноватой, что к ним привела. Но мне сказали, что именно вы точно найдете подход к сложным подросткам».

Стоя в тамбуре, она вспомнила своё собственное «Какая же ты эмоциональная!» – сказанное разными людьми в разное время.

И свое молчание в ответ. Зачем спорить? Пусть думают как хотят. А она не собиралась переделывать себя под каждого, мало ли кому и что может не понравиться.

И ведь все равно люди к ней потянулись. Не все конечно, а «свои», кому нравилась она сама вместе со своим шумом.

Наталья вздохнула и продолжила читать дальше:

«Так что я на вас очень надеюсь. Поэтому с уважением к вашему опыту и времени, буду очень ждать вашего ответа по воскресению. Так получилось, что вы наша последняя надежда. Не подведите, пожалуйста. Потому что если вы откажете, я уже не знаю, куда мне звонить, и, наверное, придётся самой учить её петь, а я не умею. Я просто очень люблю её, и это единственное, что я умею по-настоящему. Кристина».

Поезд медленно проезжал арку пешеходного моста и, набирая ход, двигался дальше, к адлеровскому теплу и ее любимому Черному морю. Наталья задумчиво смотрела на розовую полоску горизонта, на эти мягкие переливы света на небе, на нежный рассвет.

Неужели ночь уже прошла? Она глянула на часы – да, почти четыре утра. Уже хотела закрыть вкладку, и машинально глянула на время отправки письма - там было 3.16. Да уж, Кристина отправила его ночью, может, так же глядя на рассвет. Дежавю.

И Наталья вспомнила, как тогда ей хотелось спать и она почти закрыла письмо, сказав себе: «Всё завтра». И решила для себя, что женщина, пишущая в 3:16 утра про Кремль и «люблю», могла бы надеяться на пробный урок.

В поезде стало прохладно и под мерный стук колес её наконец-то потянуло в сон. Она выключила телефон, и вздохнув, пошла к себе в купе.

Аккуратно забравшись на верхнюю полку, она уже хотела провалиться в сон, благо соседи почти перестали храпеть.

Но в этот момент, когда она уже отложила телефон и перевернулась на бок, вдруг что-то внутри неё ёкнуло.

Снова поднесла телефон к лицу, перечитала последнюю строчку из письма Кристины: «я просто очень люблю её» — и почувствовала, как у неё резко защипало в носу.

Вот же, это же она, ее собственная мама в девяностые.

Денег тогда не было совсем, а она откладывала с каждой зарплаты на лучшего учителя, отпрашивалась с работы, чтобы ездить с ней в столицу и ходить по кабинетам профессоров, выслушивая отказ за отказом.

Эти тупые правильные слова, которые маленькая Наташа запомнила тогда прямо дословно: «Мы не берём с улицы», «У меня полный класс», «У меня одни конкурсанты».

Но мама шла дальше и стучалась в каждый кабинет с одной фразой: «У меня талантливая девочка, играет Шопена в 12 лет, можно к вам на прослушивание?»

Как же было стыдно за тот напор, за те унижения, как будто она не человек вовсе, а просто товар, который надо всучить хоть кому. И парень тот ощущать то же.

Откуда ей было понимать своим детским умом, что мама это делает для ее же будущего, и эта смелость быть смешной и навязчивой и есть мамина любовь.

А Кристина? Тоже писала отчаянные письма в никуда и очень хотела, чтобы ее дочь училась у лучших преподавателей.

Наталья зажмурилась, потому что не хотела плакать, особенно в четыре утра в поезде, и особенно из-за письма шестилетней давности.

Но она, всё-таки вытерев глаза ладонью, подумала, что если бы её мама не была такой навязчивой, то Наталья бы никогда не окончила консерваторию с красным дипломом и не лежала бы сейчас здесь.

Может, именно поэтому письмо нельзя было просто закрыть и забыть. Потому что ее собственная мама стучалась в каждый кабинет, пока кто-то все же не открыл.

И еще вспоминала с улыбкой, как тогда, шесть лет назад, её палец сам собой, как будто помимо воли, потянулся к кнопке «Ответить».

Быстро напечатала : «Приходите в воскресенье в 6 утра, ссылку вышлю за сутки». А затем, помедлив секунду, приписала: «И не вздумайте опаздывать!»

А всё потому, что в том идиотском письме в конце стояло это беззащитное «я просто очень люблю её». Ну что с этим делать? Конечно, захотелось попробовать.

Было ясно как божий день, что снова начнется карусель с таймером ровно на сорок пять минут или 2700 секунд и не секундой меньше, как считают такие мамы. Пусть так, ладно. Но зато Наталья не будет тупо жалеть и думать: «А может, эта мама просто тревожная, а ребёнок действительно способен, и я своим отказом убью настоящий талант?»

Ведь в музыке главное — не зацикливаться на ошибках, а просто исправлять их по ходу, и как часто говорят её коллеги: «Не ошибаются либо дураки, либо гении».

Стук колес убаюкивал, и она медленно проваливалась в сон, а скорый поезд, мерно отстукивая колесами время, на всех парах несся вперед.

Туда, где цветут магнолии и шумит теплое море.