гиперосмия.

Глава 1

Проклятый диагноз у ребёнка заставлял его родителей смотреть на их собственного сына с жалостью. Тогда он стал ненавидеть эту слабость.

Врач говорил, что это редкость, что таких случаев крайне мало для огромного мира. А его мир теперь состоял из напудренных простыней, двух комнат и нерегулярных посещений врача.

Он не любил маски, не любил затычки для носа. Не любил, когда приходится дышать ртом, а не носом, как все остальные люди. Не любил мокрые или смоченные в соде шарфы. Поэтому решил, что дом, где нет почти ничего (включая планировку), кроме воздуха, будет лучшим вариантом его жизни.

На полках специальные бутылки для уборки без запаха, холодильник полупустой. Если бы что-то сгнило в нём, пришлось бы выкидывать и холодильник, закрывая рот ладонью, не позволяя уже привычной физиологической реакции взять вверх.

Он вырос. Жалость родителей сменилась тишиной.

А потом тишина сменилась её присутствием.

Не то чтобы он был очень рад вторжению на свою территорию, но и своё «против» никогда не показывал. Точнее, его просто не было. Он просто смотрел, как она теперь чаще задерживалась на кухне, старательно нарезая овощи и мясо для ужина, который сама же решила устроить. Окно нараспашку, работает кухонная вытяжка. И запах почти не чувствуется, даже её собственный пропадает где-то на периферии сенсоров.

Она включала какие-то глупые фильмы, которые он бы сам никогда не начал смотреть. Заставляла выходить на улицу, почти таща его за руку: «Погода же хорошая, хватит дома тухнуть, придурок!» А он сдавался под лучами солнца. Не того, которое светило на небе. А своего, маленького, светящего в сотни раз ярче.

Убиралась два раза в неделю. Говорила, что везде пыль. Хотя пыли быть не могло. Он её не чувствовал, значит, ничего не было. А она упрямилась, всё равно вкладывала в его руки тряпку и жестом руки приказывала вновь и вновь стирать невидимую пыль с полок и книг под какую-то попсу, играющую на колонке, которую она, кстати, и принесла. Она знала почти все песни наизусть, нелепо пытаясь вытягивать высокие ноты на припевах, и так же нелепо опускала голос на целый тон.

Предварительно выкуривая сигарету на улице, ещё стояла, ждала, когда выветрится запах из одежды. А только потом заходила внутрь и старательно елозила мыло в руках, окончательно избавляясь даже от намёка на свою вредную привычку. Кажется, если бы она так не делала, то в первый же вечер после мнимого отдыха он бы выгнал её шваброй и освежителем воздуха, пытаясь не вывернуть содержимое желудка прямо возле входной двери. Сама же всё утверждала, что после сигареты чувствовала себя лучше. Звучало как бред. Она сама не верила своим словам. Он заметил.

Она тащила его к большой собаке с намордником на пасти и толстым ошейником на мохнатой шее. Улыбалась, спросила хозяина, можно ли погладить. Получила согласие и чуть ли не упала на колени перед четвероногим созданием. Тискала, как игрушку, тянула за мягкие уши, зарывалась пальцами в шерсть и поворачивалась к нему, всё предлагая тоже попробовать. «Опять ты как статуя. Ну будь же ты человеком, мать твою!» И он тянулся к этому животному, начиная дышать ртом.

Она сказала, что задержится на работе. Проекты требуют своего немедленного решения и окончания, а оставить своих коллег по беде ну просто не могла. Он не был против, просто попросил, чтобы она своевременно вставляла в свою работу приёмы пищи, пусть и редкие. Она улыбалась ему в трубку, шептала что-то, отвернувшись от коллег, прикрывая рот рукой, чтобы больше никто не слышал. Он почти видел это на расстоянии, даже улыбнулся. А потом сбросила вызов, когда на заднем фоне её позвали по полному имени. Всегда говорила, что начальство строгое. Теперь он убедился собственными ушами.

Терпеливо ждал. Даже сам приготовил ужин. Через силу, с затычками в ноздрях, но сам. Это было почти героическим поступком, который он не принимал на свой счёт. Как-то пропустил мимо себя, хотя старательно пытался понять, как же вкусно(?) она готовила до сих пор. И почувствовал себя каким-то бытовым инвалидом, потому что без неё теперь квартира даже казалась какой-то слишком простой. Совсем без запахов.

Она пришла поздно. Разделась, легла. Он не спал, слушал, чувствовал. Повернулся к ней, она обняла, извиняясь за то, что очень сильно опоздала. Устало проклинала метро, которое уехало прямо перед её носом, и ужасно высокие цены на такси.

Утром он проснулся один. На кухне пахло едой. Она оставила её перед тем, как уйти на работу. И записка на столе: «Жди меня, не переводи продукты». И какой-то цветочек на самом уголке.

Пришла снова поздно. От её пальто теперь пахло не сыростью дорог и слишком сладким освежителем из машины такси, не потом людей в метро, а чем-то... Мускусным, неприятным. Он сморщился, когда она легла рядом. Делал вид, что спал. Она поверила.

Вечера менялись — запахи тоже. То кофе, то другой вкус табака, то мужской одеколон. Но всё садилось на языке, надавливало, заставляло закрывать рот, а иногда и вовсе делать шаг назад от неё. Не потому что разлюбил, потому что если будет стоять там дальше, то попросту захлебнётся в собственной рвоте.

Он вышел в магазин, потому что вся провизия из холодильника исчезла, и на полках откровенно вешался исхудавший грызун. Листья под ногами воняли затхлостью, источая какой-то мёртвый аромат лета. Конечно, так пахло каждую осень, но не каждую осень он пытался выйти на улицу за чем-то настолько простым, как поход в обычный магазин. Просто утоление физических потребностей в виде голода стояло в приоритете над тем, чтобы снова заказать еды на дом. Она такое не любила, он запомнил.

Звуки не сбивали запахи, а только всё усложняли. Например, после звука торможения было ясно, что вскоре он почувствует запах жжёной резины, а когда ребёнок упадёт и разобьёт колени, после крика почувствует металлический привкус на языке. Сырость, влажность, отвращение.

А стало оно больше, когда он краем глаза заметил знакомую фигуру у входа в метро. Она стояла рядом с каким-то мужчиной, который так до дрожи мышц лица касался её волос, заправляя пряди за ухо. А она и не была против. Стояла, улыбалась. Как дурочка.

Он подошёл, не знал даже, что сказать, но подошёл. Так уверенно, как никогда никуда не ходил. Кулак впечатался в левую скулу, а потом его согнуло пополам от слишком резкого запаха одеколона того, кого он ударил. Вырвало прямо на улице. Низко, но в то же время с каплей уверенности.

Она хлопотала вокруг обоих. Возле мужчины, потому что пыталась помочь встать, осмотреть то место, куда пришёлся удар. А на него даже не посмотрела. Он почувствовал себя униженным.

«Почему ты не сказала раньше?»

Он хотел сказать, но не мог. Желудок скрутило сильно. Да так, что казалось, грядёт ещё одна волна кислого ощущения во рту. Промолчал. Хотя очень хотелось кричать. Впервые в жизни он пытался повысить голос, и то не смог.

Она долго плакала, извинялась. А он сидел, слушал и ничего не отвечал. Просто смотрел, как по её щекам текут слёзы, оставляя дорожки слёз, как тряслись её плечи, как падали волосы ей на глаза. Она снова врала. Самой себе.