Гарем моего сына

Пролог

Смена закончилась в восемь утра, но Нина Степановна задержалась до девяти. Сама. Привычка. Шестьсот шестьдесят шестой цех по производству аммиачной селитры – объект повышенной опасности, тут нельзя просто бросить пульт и убежать, даже если это твой последний рабочий день в жизни. Она лично проверила показания всех манометров, прошлась по этажерке аппаратов. Потом спустилась в бытовку, достала из шкафчика сменную робу, аккуратно сложила стопочкой: халат, брюки, берцы. Респиратор положила сверху. Всё чистенькое, выстиранное, залатанное в трёх местах, но так, что не подкопаешься.

В бытовку заглянул начальник цеха, Виктор Семёныч, её ровесник, с которым они вместе пришли на завод молодыми специалистами.

— Нин, ну ты чего копаешься? Там же в актовом зале всё готово. Стол накрыли, — сказал он мягко, как-то по-домашнему.

— Иду, — кивнула Нина Степановна, не оборачиваясь.

Она ещё раз провела ладонью по халату. Хороший халат, плотный, с длинным рукавом. В таком и зимой не замёрзнешь, когда на морозе бежишь из корпуса в корпус. Жалко оставлять. Но по правилам форму положено сдавать. Новому работнику достанется. Она вздохнула и закрыла шкафчик.

Актовый зал завода имени Пупкина представлял собой прямоугольное помещение с высокими окнами, выходящими на проходную. Вдоль стен стояли красные знамёна трудовой славы, пожелтевшие от времени, но всё ещё гордые. На сцене висел портрет директора – не того, который сейчас, а того, легендарного, при котором завод получил орден Жужликова.

Народу набилось с полсотни человек. Семьсот семьдесят седьмой цех, конечно, почти в полном составе, начальники смежных отделов, бухгалтерия, ветераны, которым тоже делать нечего, на любые посиделки придут, лишь бы за бесплатным бутербродом поговорить.

Когда Нина Степановна вошла, все захлопали. Не вставая, конечно, но хлопали искренне. Кто-то крикнул: «Спасибо за работу, Нина Степановна!». Она смущённо махнула рукой, мол, да ладно вам, и прошла в первый ряд, где для неё было приготовлено почётное место – табурет с выцветшим мягким сидением, а не обычные деревянные скамейки.

Виктор Семёныч поднялся на трибуну с микрофоном, который вечно фонил. Он постучал по нему и дождался, пока стихнет гул.

— Товарищи-коллеги! — начал он официальным голосом, но сразу сбился на человеческий. — Ладно, к чему эти церемонии. Мы сегодня провожаем на заслуженный отдых человека, без которого я лично не представляю себе наш цех. Нина Степановна Васюнькина пришла на завод сорок один год назад. Да, я помню этот год, потому что мы пришли с ней вместе. Она была молоденькая девчонка, только после техникума, а уже тогда характер был ого-го!

В зале заулыбались. Кто-то из стариков закивал.

— Она прошла путь от аппаратчика до старшего мастера смены. На её глазах менялось оборудование, рушилась страна, приходили и уходили директора, а Нина Степановна оставалась. Знаете, почему? Потому что на неё можно было положиться. Всегда. В любой аварийной ситуации, в любой запарке, когда план горел, а начальство рвало и метало – она выходила и делала. И нас заставляла.

Виктор Семёныч запнулся, видимо, эмоции перехватили горло, затем откашлялся.

— Я помню, как в девяносто восьмом, когда нам зарплату полгода не платили, а завод стоял на консервации, именно Нина Степановна ходила по цехам и собирала людей. Она говорила: «Мы не бросим, мы восстановим». И мы восстановили. Так что не будет пафоса. Просто скажу: спасибо тебе, Нин. Спасибо за сорок лет. За твои руки. За твой характер. За то, что ты была.

Он замолчал. В зале повисла тишина. А потом грянули аплодисменты, и на этот раз некоторые действительно встали.

Нина Степановна сидела, сжав руки на коленях, и смотрела прямо перед собой. Если она сейчас расплачется и всё пиши пропало. Нельзя при людях. Она мастер, она кремень. Но в горле застыл ком размером с кулак.

Первым вручать подарок вышел профсоюз. Молоденькая девчонка из бухгалтерии, которую Нина Степановна и знать не знала, протянула ей конверт.

— Это вам, Нина Степановна, материальная помощь от завода. Ну и почётная грамота, — прощебетала она.

Нина заглянула в конверт. Пять тысяч… за сорок лет. В магазине на эти деньги сейчас три килограмма мяса купишь, и всё. Она вежливо улыбнулась, поблагодарила, сунула конверт в карман.

Потом пошли цеха. Семьсот семьдесят седьмой цех подарил набор полотенец – три штуки, вафельные, с вышивкой «С юбилеем!», хотя никакого юбилея не было. Четыреста сорок четвертый – книгу «Рецепты здоровья» и коробку конфет. Ремонтники скинулись на электрический чайник, синенький, такой модный, ещё и с подсветкой.

— Чтобы чай гоняла на пенсии! — крикнул главный механик, довольный своей шуткой.

А потом вышел Петров, тот самый молодой наладчик, которого Нина Степановна когда-то спасла от увольнения. Он покрылся красными пятнами, мял в руках огромный пакет и явно волновался.

— Нина Степановна, это… мы тут с ребятами из триста тридцать третьего цеха подумали… Вы нам как мать родная были. Честно. Вы нас и ругали, и учили, и заступались. Мы вот… ну, в общем…

Он развернул пакет, и оттуда показался самовар. Настоящий, тульский, пузатый, с хохломской росписью — алые розы по чёрному фону, золотые листья. Большой, литров на пять, не меньше. Настоящий царь-самовар.

— Ох ты, господи… — выдохнула Нина Степановна.

— Это чтобы вы нас не забывали! — добавил Петров совсем уж смущённо. — Будете чай пить и вспоминать, как мы тут без вас мучаемся.

Кто-то засмеялся, кто-то захлопал. А Нина Степановна взяла в руки этот тяжеленный самовар, погладила гладкий бок и вдруг поняла, что слёзы всё-таки текут по щекам. Она быстро смахнула их, но все уже видели.

— Дураки вы, — сказала она дрогнувшим голосом. — Самовар такой мне теперь и ставить некуда. И пить не с кем.

— А вы к нам приходите! В гости! — загалдели из зала. — Мы всегда рады! В цех заходите, чай вместе попьём!

Нина Степановна кивнула, прижимая к себе самовар, как ребёнка. Она знала, что не придёт. Не принято у бывших шастать по цехам. Мешать будешь, отвлекать. Но приятно было слышать.

После официальной части всех пригласили в красный уголок – небольшую комнату рядом с актовым залом, где были накрыты столы. На столах бутерброды с колбасой и сыром, селёдка под шубой в большом тазу, оливье в таком же тазу, котлеты, компот и, конечно, что покрепче – пара бутылок коньяка и водка.

Нина Степановна налили полстакана водки. Она пить не хотела, но отказать было нельзя, иначе обидятся. Выпила залпом, закусила бутербродом и стала слушать, что говорят вокруг.

— А помнишь, Нин, как трубу прорвало, а ты полезла задвижку перекрывать, пока мужики стояли и думали? — вспоминал старый аппаратчик дядя Коля.

— Помню, — усмехнулась Нина. — А ты тогда, Коль, в курилке прятался.

— Так я ж не герой, я ж человек осторожный, — засмеялся дядя Коля. — А ты у нас герой.

Подошла молодёжь, те, кого Нина Степановна учила работать своими руками. Девчонки-лаборантки, парни-операторы. Они стеснялись, но подходили, жали руку, говорили спасибо. Один совсем зелёный паренёк, Серёжа, которого взяли полгода назад, сказал тихо:

— Нина Степановна, вы не уходите. Я без вас не справлюсь. Меня ж сожрут тут.

— Справишься, — твёрдо ответила она. — Ты парень толковый. Главное, не бойся и инструкцию читай, а не в телефоне сиди.

Серёжа шмыгнул носом и отошёл.

Часа через два народ начал расходиться. Подходили, обнимали, целовали. Кто-то сунул в карман ещё одну шоколадку, кто-то блокнот с логотипом завода. Нина Степановна собрала все подарки в пакеты, и со всей тяжестью тягловой скотины отправилась к выходу.

Виктор Семёныч догнал её уже в коридоре.

— Нин, подожди. — Он достал из кармана небольшой свёрток. — Это от меня лично. Не при людях, а то неудобно.

Она развернула свёрток. Старые командирские часы «Полет» на потёртом кожаном ремешке.

— Мои ещё с молодости, — пояснил Семёныч. — Я знаю, ты такие любишь. Носи на здоровье.

— Вить, ну ты чего… — растерялась Нина. — Это же память.

— Вот пусть у тебя и будет память. А мне уже всё равно, скоро тоже на пенсию. Вместе на скамеечке сидеть будем.

Они обнялись по-стариковски крепко. И Нина Степановна пошла к проходной, неся в одной руке пакет с тяжёлым самоваром, в другой пакеты с полотенцами и чайниками. В кармане пальто лежали часы и конверт с пятью тысячами за сорок лет жизни.

У проходной она обернулась. Завод гудел, дымил трубами, жил своей жизнью. Такой привычной, такой понятной. Там, за воротами, оставались её люди, её цех, её смысл.

Она кивнула на прощанье, сжала покрепче ручки пакетов и шагнула за ворота. Лязг металла за спиной прозвучал как выстрел.

Сорок лет… и самовар.

Она шла к автобусной остановке, и впервые за многие годы ей некуда было спешить. Впервые за многие годы она точно знала, там, куда она идёт, она никому не нужна. Там её не ждут с отчётом, там не надо проверять манометры и следить за давлением. Там пустота.

Автобус пришёл с опозданием на десять минут. Нина Степановна забилась на сиденье у окна и смотрела на проплывающие мимо трубы и корпуса. Рядом на сиденье стоял самовар. Царь-самовар. Память на всю оставшуюся жизнь.

Она погладила его по хохломскому боку и тихо сказала:

— Ну вот и всё, родимый. Отвоевались.

Глава 1

Нина Степановна проснулась в шесть утра. Сама. Будильник не звонил, но режим, въевшийся за сорок лет в организм, сказал: «Подъём, смена через час». Она полежала минуту, глядя в потолок, и только потом вспомнила: никуда не надо.

Рядом на тумбочке стоял самовар, будто ценный сувенир. Нина Степановна машинально погладила его по боку, как кота, которого больше нет, и тяжело поднялась.

В квартире пахло вчерашним перегаром и ещё чем-то приторно-сладким, чужим. Из комнаты Тимофея доносился храп – не один, а дуэтом. Нина Степановна вздохнула, накинула халат и побрела на кухню ставить чайник. Тот самый, синенький, от ремонтников. Самовар она пока не трогала. Берегла для особого случая.

На кухне её ждал сюрприз.

Раковина была забита посудой так, что казалось там мыли не тарелки, а тушу мамонта. Жирные сковородки, тарелки с остатками вчерашней еды, две грязных кружки и кастрюля с пригоревшей гречкой.

Нина Степановна постояла, посмотрела на это безобразие, набрала воздуха в грудь и… ничего не сказала. Потому что из комнаты донёсся женский смех, потом голос Тимофея: «Ща, маленькая, я мигом», и выскочил в коридор, взлохмаченный, счастливый и совершенно голый, если не считать семейных трусов с огуречным принтом.

— О, мамуль, ты уже встала? — обрадовался он, как будто встретил лучшего друга. — А мы тут это… Познакомиться надо! Ты не уходи, я сейчас!

И он умчался в ванную, грохоча по коридору, как молодой лось в период гона.

Нина Степановна медленно выдохнула. Она умела ждать. На заводе она ждала, пока дурак Петров научится закручивать вентили. Подождёт и сейчас.

Через полчаса, когда чайник вскипел в третий раз, а Нина Степановна успела незаметно вымыть половину посуды, на кухню вплыла ОНА.

Звали её, как выяснилось, Лариса. Или, как представил её Тимофей: «Ларочка, моя лапуля».

Ларочка была маленького роста, кругленькая, с румяными щечками и такими невинными голубыми глазами, что хотелось немедленно купить ей мороженое и посадить на ручки. Одета она была розовую кофточку с кружевными рукавами и короткую юбку, из-под которой выглядывали коленки, похожие на два спелых яблока.

— Здрасьте, — пропела Ларочка и присела в каком-то немыслимом книксене. — А я так рада с вами познакомиться! Тимоша столько о вас рассказывал!

Нина Степановна поджала губы. Тимоша о ней рассказывал? Сомнительно. Он вообще за последние пять лет ничего ей не рассказывал, кроме «дай денег» и «скоро буду».

— Чай будете? — спросила Нина сухо, но вежливо.

— Ой, с удовольствием! — Ларочка всплеснула ручками. — А можно я сама? Я всё-всё умею! Тимоша говорит, я просто хозяюшка!

Она проворно подскочила к плите и начала суетиться. Доставала чашки, заваривала чай, нарезала бутерброды, и всё это с таким усердием, с такими прибаутками, что Нина Степановна растерялась.

— Вы садитесь-садитесь, отдыхайте! — щебетала Ларочка. — Вы ж теперь на пенсии, вам положено! А я всё быстренько сделаю!

Нина Степановна села. Она чувствовала себя неуютно. В её собственной кухне какая-то посторонняя девица командовала парадом, а она сидела как гостья.

Вошёл Тимофей, уже одетый, причесанный, пахнущий одеколоном.

— Ну, познакомились уже? — спросил он довольно. — Мамуль, ну как тебе Ларочка? Красота же? А главное хозяйственная! Ты не представляешь, она вчера ужин приготовила! Сама!

Нина Степановна промолчала. Вчерашний ужин она видела в виде пригоревшей кастрюли в раковине, но промолчала.

Первые три дня Ларочка была идеальной.

Она вставала раньше Нины Степановны, пылесосила, протирала пыль, мыла полы, при этом напевая что-то из современной попсы. Она готовила… правда, еда выходила так себе: борщ бледный, котлеты суховатые, но старание было видно. Она стирала свои розовые кофточки и вешала их сушиться в ванной, из-за чего Нине Степановне приходилось лезть под душ, огибая это кружевное безобразие.

— Вы не волнуйтесь, я аккуратно! — кричала Ларочка, замечая недовольный взгляд будущей свекрови. — Я всё уберу потом!

Тимофей ходил довольный, как слон. Он впервые за долгое время чувствовал себя настоящим мужчиной, главой семьи, у которого есть и мама, и любимая женщина.

— Мамуль, ну правда, хорошая же девка? — спрашивал он каждый вечер, лёжа на диване с телефоном. — Не то что прошлые.

Про «прошлые» Нина Степановна старалась не думать. Прошлых было много, и всех она помнила плохо. Они мелькали, как в калейдоскопе: блондинки, брюнетки, рыжие, высокие, низкие, худые, полные. Всех объединяло одно – рано или поздно они исчезали, а Тимофей приходил к маме жаловаться на женскую неверность и просил денег на пиво, чтобы «забыться».

Но Ларочка держалась. Целых три дня.

На четвёртый день Нина Степановна заметила, что в холодильнике стало подозрительно пусто. Она точно помнила, что позавчера покупала килограмм хорошей колбасы, сыр, масло и банку красной икры. Икры не было. Колбасы не было. Сыр исчез.

— Ларочка, — осторожно начала Нина Степановна за завтраком, — а где колбаса?

— Ой, — Ларочка захлопала ресницами. — А мы вчера с Тимошей кушали! Он так любит бутерброды! Вы же не против? Я думала, это общее!

— Общее, — медленно сказала Нина Степановна. — Но икра… икра-то зачем?

— Так это... — Ларочка смутилась. — Я бутерброды хотела красивые сделать, с рыбкой. Для романтики. Вы же понимаете, да?

Нина Степановна понимала. Она вздохнула и пошла в магазин за новой колбасой. Свои пять тысяч заводские, она ещё не трогала – лежали в конверте под самоваром, на чёрный день. До чёрного дня было пока далеко, тратила пенсию.

На пятый день пропала её любимая кружка. Та старая с отбитой ручкой, из которой она пила чай двадцать лет. Нина Степановна обшарила всю кухню. Нет кружки.

— Ларочка, кружку мою не видела?

Ларочка сделала круглые глаза.

— А она старая была, разбитая. Я выкинула. Ну зачем вам хлам держать? Я же вам новую купила! Вон, с котиками! Красивая же!

В углу кухни действительно стояла новая кружка: ярко-розовая, с нарисованным котом в бантике и надписью «Best grandma». Нина Степановна посмотрела на неё, потом на Ларочку, потом на Тимофея, который сидел тут же и жевал бутерброд с её колбасой.

— Тимоша, — позвала она тихо и увела в коридор.

— А? — промычал он с набитым ртом, отряхивая крошки с футболки.

— Ты бы... поговорил с ней что ли.

— О чём? — искренне удивился Тимофей. — Мам, она же старается! Ну подумаешь, кружка. Я тебе сто таких куплю!

— На какие деньги? — спросила Нина Степановна.

Тимофей пожал плечами и вернулся в кухню.

Через два дня Нина Степановна вернулась из магазина, открыла дверь и сразу поняла: что-то не так. Было тихо. Слишком тихо. Ни пылесоса, ни пения.

В комнате Тимофея было пусто. Вещи Ларочки – розовые кофточки, кружевные юбки – исчезли. На кровати сидел Тимофей, обхватив голову руками, и раскачивался.

— Тимоша? — осторожно позвала Нина Степановна. — Ты чего? Где Ларочка?

— Ушла, — глухо сказал Тимофей, не поднимая головы.

— Как ушла? Поссорились?

— Нет. Просто... — он поднял на мать глаза, и Нина Степановна похолодела. В них была такая боль, такое отчаяние, какого она не видела даже когда он провалил экзамены в колледж. — Она сказала, что я ей не пара. Что она достойна лучшего. И ушла.

Нина Степановна вздохнула. Села рядом, погладила сына по взлохмаченной голове. Ну что ж, бывает. Переживёт. Не первая, не последняя.

— Ничего, сынок, — сказала она ласково. — Найдёшь ещё. Ты молодой, красивый…

— Мам, — перебил Тимофей и поднял на неё глаза. — Она не просто ушла. Она... ну это…

— Что?

— Она деньги взяла, — выдохнул Тимофей. — Твои. Которые в конверте лежали. Под самоваром.

Нина Степановна встала. Медленно, очень медленно, как в страшном сне, прошла на кухню. Самовар стоял на месте. Она подняла его – конверта не было. Пять тысяч рублей. Сорок лет работы. Последние деньги от завода.

— Нет, — сказала она вслух. — Не может быть.

Она обшарила весь стол, заглянула под скатерть, под сахарницу, под все кружки. Пусто.

Вернулась в комнату. Тимофей сидел в той же позе, только теперь плакал. Навзрыд, по-настоящему, размазывая слёзы по щекам.

— Мамочка, прости, — бормотал он. — Я не знал. Я думал, она хорошая. Она говорила, что любит. Она... она меня обманула. Как всех. Как все они…

И тут Нина Степановна сделала то, что делала всегда. Она подошла к сыну, обняла его, прижала к себе и начала гладить по голове, как в детстве, когда он разбивал коленку или терял игрушку.

— Тише, тише, — шептала она. — Ничего, сыночек. Прорвёмся. Мама что-нибудь придумает. Главное, что ты живой. Главное, что ты у меня есть.

Тимофей уткнулся носом ей в плечо и затих, всхлипывая.

А Нина Степановна смотрела поверх его головы на стену, где висела старая фотография: она, молодая, в каске, стоит у реактора и улыбается. И в голове у неё стучала только одна мысль: «Сорок лет. Пять тысяч рублей. И этот ребёнок, которого я всю жизнь защищаю, даже не спросил, на что мы будем жить до следующей пенсии».

Но она промолчала. Она же мать.

Вечером Тимофей ушёл к друзьям «забыться». Нина Степановна осталась одна. Она сидела на кухне, пила чай из дурацкой кружки с котом и смотрела на самовар. Тяжёлый, пузатый, бесполезный.

Она достала телефон, нашла номер Семёныча, но не нажала «позвонить». Что она ему скажет? «Вить, у меня деньги украли, одолжи до пенсии»? Позор-то какой.

Потом подумала о заявлении в полицию. И представила, как объясняет участковому: «Девушка сына, Ларочка, хозяйственная такая, в розовой кофточке, украла пять тысяч». А участковый спросит: «А фамилия? А адрес? А документы?» Нет у неё ничего. Только имя. И кружка с котом на память.

Она вздохнула, допила чай и пошла смотреть телевизор. На экране какая-то девица в свадебном платье рыдала, потому что жених не пришёл на регистрацию. Нина Степановна посмотрела на неё и подумала: «Глупая. Радуйся, что не пришёл».

За стеной загудел лифт. Тимофей вернулся. Судя по походке, «забыться» получилось не очень. Он грохнулся в коридоре, выматерился и пополз в свою комнату.

Нина Степановна выключила телевизор, легла на диван и долго смотрела в потолок. Где-то там, в шестьсот шестьдесят шестом цехе, сейчас ночная смена. Петров, наверное, опять дремлет в бытовке, а аппараты гудят, варят селитру. А она здесь. С сыном-неудачником, без пяти тысяч и с кружкой «Best grandma».

— Отвоевались, — прошептала она в темноту.

Самовар молчал. Ему нечего было сказать.

Глава 2

После Ларочки Тимофей страдал целых три дня.

Он лежал на диване лицом к стене, накрыв голову подушкой, и отказывался есть. Нина Степановна сначала переживала, носила ему бульон, уговаривала, гладила по голове. Но на четвертый день терпение лопнуло.

— Тимофей, вставай, — сказала она жёстко, срывая подушку. — Хватит разлагаться. Жизнь продолжается.

— Мам, отстань, — проныл он в подушку. — Ты не понимаешь. Это была любовь.

— Любовь, которая спёрла у меня пять тысяч и сбежала? — уточнила Нина Степановна. — Слушай, я на заводе сорок лет проработала, я таких «любовей» знаешь сколько видела? У нас в цехе каждый третий мужик от любви страдал, пока жена зарплату не приносила.

— Ты циничная, — обиделся Тимофей.

— Я реалистка, — поправила она. — Давай поднимайся. В магазин сходишь, хлеба купишь.

— У меня денег нет.

— А у меня, думаешь, есть? После твоей Ларочки?

Тимофей вздохнул, сел на диване, посмотрел на мать страдальческими глазами. Нина Степановна уже знала этот взгляд. Сейчас начнётся.

— Мам, ну может, ты у Семёныча займёшь? До пенсии же недолго…

— Нет, — отрезала она.

— Ну ма-ам…

— Я сказала — нет. Иди работай.

— Кем? — горько усмехнулся Тимофей. — У меня образования нет. Меня никуда не берут.

— А кто два колледжа бросил?

— Там скучно было.

— А грузчиком пойти — не скучно?

— Грузчиком? — Тимофей аж поперхнулся от возмущения. — Мам, ты предлагаешь своему сыну спину гнуть за копейки? Я достоин большего!

Нина Степановна тяжело вздохнула и пошла на кухню. Разговор был окончен. Тимофей остался лежать дальше, философски рассуждая о несправедливости мира, в котором такие тонкие натуры, как он, вынуждены страдать из-за денег.

Через неделю страдания закончились. Потому что появилась ОНА. В тот вечер Нина Степановна мирно смотрела сериал про участкового, который ловил бандитов и попутно решал личные проблемы односельчан. На экране как раз назревала драма: у участкового сломалась машина, а теща приехала с проверкой.

В коридоре грохнула дверь, и в комнату влетел Тимофей. Глаза горят, щеки румяные, улыбка до ушей. Сзади, чуть помедлив, вошла ОНА.

— Мамуль, знакомься! Это Виолетта!

Нина Степановна перевела взгляд с тещи участкового на Виолетту и чуть не поперхнулась чаем.

Виолетта была... впечатляющей. Высокая, статная, с формами, которые не скрывала даже короткая кожаная куртка. Грива чёрных волос, ярко-красная помада, каблуки такие, что Нина Степановна засомневалась, выдержит ли линолеум. На вид лет тридцать. Взгляд опытный, цепкий, как у акулы, которая уже пообедала, но на десерт не прочь ещё кого-нибудь скушать.

— Здрасьте, — бросила Виолетта, даже не глядя на Нину Степановну. Она окинула взглядом комнату, хмыкнула и спросила у Тимофея: — А где зеркало? Мне поправить макияж.

— В прихожей, — засуетился Тимофей. — Пойдём, покажу!

Они вышли. Нина Степановна осталась сидеть с открытым ртом. Теща участкового на экране тем временем нашла машину и теперь ругалась с зятем. Жизнь налаживалась.

Вечером выяснилось, что Виолетта остаётся ночевать. И завтракать. И обедать. И вообще, она теперь тут живёт, потому что «у неё временные трудности с жильём, а Тимоша такой понимающий».

Тимоша светился от счастья.

Нина Степановна решила действовать по-новому. С Ларочкой она пыталась быть радушной хозяйкой и чем кончилось? Правильно. Теперь она будет мудрой, терпеливой матерью. Будет наблюдать, молчать и не лезть. Авось само рассосётся.

Не рассосалось.

На второй день Виолетта освоилась окончательно. Она заняла ванную на два часа, израсходовав половину запаса горячей воды и все полотенца. Потом потребовала завтрак.

— Тимоша, милый, — проворковала она, не вставая с кровати, — принеси мне кофе в постель. И круассан. Только подогрей, чтобы тёплый был.

— Мамуля, — робко сказал Тимофей, заглядывая на кухню, где Нина Степановна варила себе кашу, — а у нас круассаны есть?

— Откуда? — сухо спросила Нина Степановна.

— Ну, может, сходишь в магазин? — Тимофей заискивающе улыбнулся. — Я бы сам, но она меня ждёт.

Нина Степановна посмотрела на сына. Потом в сторону спальни, откуда доносилось требовательное: «Тимоша, ну где кофе?». Потом на свою кашу.

— Хорошо, — сказала она. — Схожу.

Она пошла. Купила круассаны, принесла, подала. Виолетта даже спасибо не сказала – только кивнула и углубилась в телефон.

На третий день Виолетта обнаружила, что в квартире нет нормального шампуня.

— Чем вы моетесь? — брезгливо спросила она, разглядывая флакон «Дегтярного» на полочке. — Этой гадостью? Это же для собак!

— Нормальный шампунь, — вступилась Нина Степановна. — Я им сорок лет моюсь, и ничего, волосы до сих пор есть.

— Ну и видок у вас, — хмыкнула Виолетта и посмотрела на Тимофея. — Дорогой, сходи в магазин, купи мне нормальный шампунь. «Лореаль» для окрашенных. И бальзам обязательно. И маску. Я список напишу.

Тимофей покорно сходил. Нина Степановна, скрипя сердцем, дала денег.

К концу первой недели Виолетта освоила все магазины в радиусе километра. Она знала, где лучшая выпечка, где свежее мясо, и где продаётся её любимый сыр с плесенью. Последний стоил пол Нининой пенсии, но Виолетта считала, что нормальные люди должны питаться нормальной едой.

Нина Степановна питалась кашей. И макаронами. И иногда, по великим праздникам, яйцами.

Тимофей не замечал ничего. Он был счастлив. Виолетта позволяла ему себя обожать, изредка трепала по голове и называла «мой большой мальчик». За это Тимофей готов был свернуть горы. Ну, или хотя бы сходить в магазин за сыром.

— Мамуль, а почему ты Виолетте грубишь? — спросил он однажды вечером, когда «Виолетта устала и прилегла отдохнуть».

— Я грублю? — удивилась Нина Степановна.

— Ну она говорит, ты на неё косо смотришь. И молчишь всё время. Это агрессия пассивная, да? Она в ньюграме читала.

— Кто? — не поняла Нина Степановна.

— В общем, будь подобрее, — заключил Тимофей. — Она же тонкая натура. Ранимая.

Нина Степановна посмотрела на «ранимую натуру», которая в этот момент орала в телефон на какого-то «Лёшика, который козёл», и тяжело вздохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Буду добрее.

Точка кипения наступила на десятый день.

Нина Степановна вернулась из магазина и застала Виолетту на своём месте. В прямом смысле.

Виолетта сидела в её кресле, пила её чай из её дурацкой кружки с котиками и смотрела её телевизор. Ноги в уличной обуви лежали на её журнальном столике.

— О, пришли? — лениво повернула голову Виолетта. — А я тут чай пью. Вы же не против? У вас чай невкусный, кстати. Я привыкла к нормальному, цейлонскому.

— Где Тимофей? — спросила Нина Степановна, сжимая пакет с сыром.

— А он ушёл. За пивом. Сказал, через час вернётся. — Виолетта зевнула. — Слушайте, а можно я переоденусь? А то жарко. У вас есть какой-нибудь халатик полегче? А то мой весь испачкался, а стирать некогда.

— У меня есть халат, — медленно сказала Нина Степановна. — Но он старый. И я его берегу.

— Да ладно вам, жалко что ли? — Виолетта встала, потянулась и направилась в спальню Нины Степановны. — Я сама поищу.

— Стоять! — рявкнула Нина Степановна.

Голос прозвучал так, что Виолетта замерла на месте. Такой голос в шестьсот шестьдесят шестом цехе означал: «Авария, всем замереть, слушать меня». За двадцать лет никто ни разу не ослушался.

Виолетта обернулась. В глазах мелькнуло удивление, потом любопытство, потом насмешка.

— Ого, — сказала она. — А вы, оказывается, с характером. А Тимоша говорил, вы тряпка.

— Я не тряпка, — отчеканила Нина Степановна. — Я мать. Но это не значит, что по мне можно ходить ногами. В моём доме. В моём халате. Понятно?

Виолетта несколько секунд смотрела на неё, потом вдруг расхохоталась. Громко, открыто, почти по-доброму.

— Ой, не могу! — закатилась она. — Мамочка встала на тропу войны! Тимоша, ты бы видел! Жаль, не видит!

Нина Степановна стояла, сжимая пакет, и чувствовала, как внутри закипает настоящая, заводская злость. Та, с которой она в лихие года выгоняла братков из цеха.

— Выметайся, — тихо сказала она.

— Чего? — перестала смеяться Виолетта.

— Я сказала выметайся из моей квартиры. Немедленно.

Виолетта подбоченилась, открыла рот, чтобы выдать что-то язвительное, но в этот момент в коридоре грохнула дверь – вернулся Тимофей.

— Ба, какие люди! — радостно начал он, входя с пакетом пива. — А я тут пивка взял, будем…

Он осекся, увидев картину: мать стоит с пакетом сыра, сжимая его так, что вот-вот лопнет, а Виолетта замерла в театральной позе, явно готовясь к скандалу.

— А чё случилось? — насторожился Тимофей.

— Твоя мать меня выгоняет! — мгновенно переключилась Виолетта, и голос её задрожал, а глаза наполнились слезами. — Я тут пытаюсь создать уют, забочусь о тебе, а она... она меня оскорбляет! Говорит, я наглая, живу за чужой счёт, хожу в её халате... Да не нужен мне твой халат! Я вообще уйти хотела, но думала, как же ты, Тимоша, без меня…

И она разрыдалась. Правдоподобно так, с всхлипами, с дрожью в плечах. Нина Степановна ахнула. Актриса! В театре бы играть!

Но Тимофей не видел театра. Он видел только любимую женщину, которая плачет, и мать, которая стоит с пакетом сыра и злым лицом.

— Мама! — рявкнул он. — Ты что себе позволяешь? Я привёл в дом любимую девушку, а ты её выгоняешь? Тебе что, жалко халата? Я тебе сто халатов куплю!

— На какие деньги? — ледяным тоном спросила Нина Степановна.

Тимофей опешил. Вопрос был неудобный. Он посмотрел на Виолетту, на мать, снова на Виолетту. Виолетта продолжала рыдать, но сквозь пальцы уже поглядывала как развиваются события.

— В общем, так, — Тимофей набрал воздуха и выдал главный аргумент. — Или ты извиняешься перед Виолеттой, или мы уходим!

Нина Степановна молчала.

— Мы уходим! Навсегда! — добавил Тимофей для убедительности.

Виолетта перестала рыдать и с интересом уставилась на сцену. Похоже, такого поворота она не ожидала, но была не против посмотреть, чем кончится.

Нина Степановна посмотрела на сына. Потом на пакет с сыром в своей руке. Потом на халат, до которого Виолетта так и не добралась. Потом снова на сына.

— Уходите, — сказала она спокойно.

Тимофей опешил.

— Чего?

— Уходите, — повторила Нина Степановна. — Если ты готов бросить мать ради бабы, которая две недели живёт за наш счёт и жрёт сыр с плесенью, то вали. Я не держу.

Виолетта присвистнула.

— Ого, мать даёт жару, — прокомментировала она, забыв про слёзы. — Тимоша, а она у тебя бой-баба. Не то что ты.

Тимофей заметался. Ситуация выходила из-под контроля. По плану мать должна была испугаться, извиниться, и они бы дальше жили счастливо, попивая кофе за её счёт. А тут…

— Я… мы... — забормотал он.

— Собирай вещи, — приказала Виолетта, вдруг взяв командование на себя. — Мы уходим. Покажешь этой старой карге, что ты мужик.

— Но... — Тимофей посмотрел на мать. В её глазах не было ни страха, ни жалости. Только усталость и какое-то новое, незнакомое выражение.

— Соберу, — вдруг решился он. — Пойдём, Виолетта. Мы ещё вернёмся! И ты пожалеешь!

— Обязательно, — кивнула Нина Степановна. — Только халат верни, который взял. Он мой.

Тимофей хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась. Виолетта на прощание подмигнула Нине Степановне и прошептала: «Долго он без меня не протянет. Через три дня приползёт. А вы держитесь, мать. Вы мне понравились».

И ушла.

Тимофей приполз через два дня.

Нищенски, грязно, с глазами нашкодившего щенка. Виолетта, как и обещала, выставила его, когда поняла, что денег у него больше нет, а жить негде.

— Мамуль, прости, — заблеял он с порога. — Она меня бросила. Я дурак. Ты была права.

Нина Степановна стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на сына. Внутри боролись два чувства: привычная жалость и новое, только зарождающееся чувство – усталое презрение.

— Заходи, — сказала она наконец. — Есть будешь?

— Буду, — шмыгнул носом Тимофей.

Он прошёл на кухню, сел за стол. Нина Степановна поставила перед ним тарелку борща и села напротив.

— Мам, — сказал Тимофей, хлебая борщ. — А ты почему не радуешься? Я же вернулся. Ты же меня любишь.

— Люблю, — кивнула Нина Степановна. — Ешь давай.

Она смотрела, как он ест, и думала о том, что Виолетта, при всей её наглости, была права в одном: Тимофей не мужик. И кого бы он ни привёл – хорошую или плохую, умную или дуру – исход будет один. Потому что дело не в девушках. Дело в нём.

Но вслух она этого не сказала. Пока не сказала.

Вечером, когда Тимофей уснул, она достала с антресоли заначку — те деньги, что чудом уцелели после Ларочки и Виолетты – пересчитала и спрятала обратно.

Надо было как-то доживать до пенсии.

А впереди маячила новая девушка. Нина Степановна это нутром чуяла.

Глава 3

После Виолетты Тимофей продержался рекордно долго – целых три недели.

Три недели относительного покоя. Нина Степановна даже начала привыкать к мысли, что, может быть, всё обойдётся. Может, сын наконец повзрослел, понял, что к чему, и теперь будет жить тихо, работать, помогать по дому.

Тимофей не работал и не искал. Но хотя бы не приводил девок и на том спасибо.

Он лежал на диване, смотрел юбуб, ел макароны и изредка выбирался к друзьям «погулять». Нину Степановну это устраивало. Она варила борщи, смотрела свои сериалы и потихоньку привыкала к пенсионной жизни.

Иногда она ловила себя на мысли, что скучает по заводу. По гулу аппаратов, по запаху селитры, по дураку Петрову, который вечно всё путал. По ощущению, что она нужна. Что без неё всё развалится.

Здесь, дома, без неё ничего не разваливалось. Потому что разваливать было нечего.

— Мам, — позвал как-то Тимофей с дивана. — А ты на завод не хочешь сходить? В гости?

— Зачем? — удивилась Нина Степановна.

— Ну, проведать. Ты же скучаешь, я вижу.

Она посмотрела на сына. Он впервые за долгое время проявил интерес к её чувствам. Сердце дрогнуло.

— Схожу как-нибудь, — сказала она мягко. — Спасибо, сынок.

Тимофей кивнул и снова уткнулся в телефон. А Нина Степановна подумала: «Может, не всё потеряно? Может, и правда повзрослел?»

Наивная.

Она появилась в четверг вечером, когда Нина Степановна как раз собралась смотреть очередную серию про участкового. Тимофей влетел в квартиру сияющий, как начищенный самовар, и торжественно провозгласил:

— Мама! Знакомься! Это Кристина!

Из-за его плеча выплыла ОНА.

Кристина была высокой, худой, с длинными прямыми волосами цвета вороного крыла и очками в тонкой металлической оправе. Одета во всё чёрное: водолазка, длинная юбка, балетки. На шее кулон в виде египетского креста. Взгляд оценивающий, слегка презрительный.

— Здравствуйте, — произнесла Кристина низким, грудным голосом. — А вы, я полагаю, Нина Степановна? Тимофей много о вас рассказывал.

— Здрасьте, — растерялась Нина Степановна. — Проходите, будьте как дома.

— О, непременно, — усмехнулась Кристина, оглядывая комнату. — Как говорил Будда: «Ваш дом там, где ваши мысли». Интересно, где же в таком интерьере могут витать мысли?

Нина Степановна не поняла про Будду, но про интерьер уловила. В комнате было чисто, уютно, на стенах висели ковры, на полках — хрусталь. Всё как у людей.

— Чаю хотите? — предложила она на всякий случай.

— О, благодарю. Но я предпочитаю мате, — Кристина грациозно опустилась на стул, закинув ногу на ногу. — Впрочем, вряд ли в вашем арсенале найдётся такой изысканный напиток. Не беда. Я принесла свой.

Она достала из кожаного рюкзака термос и маленькую чашку. Налила себе какую-то зеленоватую жидкость и стала пить маленькими глотками, глядя куда-то в стену поверх очков.

Тимофей смотрел на неё с обожанием.

— Кристина – философ, — пояснил он матери шёпотом. — Она умная. Очень. Книги пишет.

— Какие книги? — спросила Нина Степановна, пытаясь быть вежливой.

— Эссе, — ответила Кристина, не поворачивая головы. — О кризисе субъектности в посткапиталистическом обществе. Но вам это вряд ли будет интересно.

— А, ну да, — кивнула Нина Степановна. — Я в этом не очень.

— Вот именно, — согласилась Кристина.

Первые дни Кристина вела себя тихо. Сидела в комнате Тимофея, читала книги, пила свой мате, изредка выходила на кухню, чтобы молча созерцать Нину Степановну.

Нина Степановна старалась не обращать внимания. Ну философ и философ. Бывают же странные люди. Главное, что не требует круассанов и не лезет в халат.

Но потом Кристина начала разговаривать.

— Нина Степановна, — спросила она как-то за завтраком, потягивая мате, — а вы не задумывались о том, что ваша жизнь — это симулякр?

— Чего? — не поняла Нина.

— Симулякр, — терпеливо объяснила Кристина. — Подделка. Имитация. Вы сорок лет проработали на заводе, производили удобрения, которые травят почву, способствуя экологической катастрофе. А теперь сидите в этой клетушке, смотрите ящик и варите борщ. В чём смысл?

— В чём смысл? — растерялась Нина. — Ну... я людям помогала. Удобрения нужны, чтобы урожай был. Людей кормить.

— Людей кормить, — хмыкнула Кристина. — А вы знаете, сколько людей умирает от рака, вызванного нитратами? Вашими нитратами?

Нина Степановна поперхнулась чаем.

— Я... я просто работала. Я не думала…

— В том-то и дело, — назидательно подняла палец Кристина. — Вы не думали. Вы были винтиком в системе. Функцией. А теперь система вас выплюнула, и вы остались одна. С ковром с оленями и хрусталём, который никому не нужен.

Она встала и ушла в комнату, оставив Нину Степановну в полном смятении.

Вечером Нина Степановна подошла к ковру. Ковёр как ковёр, тёплый, красивый. Олени как живые. Она его тридцать лет назад с огромным трудом достала, по блату, через знакомую завскладом. А теперь, выходит, никому не нужен?

Кристина вела методичную работу.

Она критиковала всё: еду, одежду, привычки, мебель, телевизор.

— Нина Степановна, зачем вы жарите картошку на сале? Это же холестерин чистой воды. Вы себя убиваете. Я понимаю, привычка с голодных лет, но сейчас-то другое время. Или вам пенсии не хватает на оливковое масло? — интересовалась она с приторной заботой.

— Нравится мне на сале, — бурчала Нина.

— Вкусовые рецепторы можно перестроить за три недели, — парировала Кристина. — Но для этого нужно желание развиваться. А у вас, видимо, нет.

Одежда Нины Степановны – удобные халаты, тёплые кофты, разношенные тапки – называлось «эскапизмом в телесном комфорте».

— Вы прячетесь от реальности в бесформенных тряпках, — объясняла Кристина Тимофею, который слушал разинув рот. — Это защитная реакция невостребованного организма.

Телевизор, который Нина Степановна смотрела каждый вечер, был «опиумом для народа» и «суррогатом настоящей культуры».

— Вы даже не представляете, сколько времени вы тратите на эту ментальную жвачку, — вздыхала Кристина, глядя на экран, где участковый как раз ловил очередного бандита. — А могли бы читать Буль-буля. Или хотя бы Пульку.

— У меня глаза болят от чтения, — оправдывалась Нина.

— Глаза болят от напряжения. Напряжение возникает от непонимания. Непонимание от отсутствия привычки мыслить. Замкнутый круг, — резюмировала Кристина и удалялась в комнату.

Самое страшное было в том, что Тимофей впитывал каждое слово.

— Кристина, а расскажи ещё про симулякр, — просил он вечером, лёжа на диване. — Это так круто. Я сразу чувствую себя умным.

— Ты и есть умный, — ласково говорила Кристина, гладя его по голове. — Просто тебя никто не понимает. Твоя мать, например, живёт в парадигме прошлого века. Она не способна оценить твою глубину.

— Да, — грустно соглашался Тимофей. — Она не понимает.

Нина Степановна слышала эти разговоры из кухни и молчала. Внутри закипала обида, но она не знала, как на это реагировать. Раньше, на заводе, если бы кто-то начал так умничать, она бы быстро поставила на место. А тут – девушка сына. Интеллигентная. Книжки читает. Может, она и права? Может, Нина Степановна действительно отстала от жизни, ничего не понимает, живёт неправильно?

Перелом случился на восьмой день.

Кристина попросила показать семейный альбом. Нина Степановна обрадовалась — хоть что-то, что свяжет их. Достала с антресолей тяжёлый потрёпанный альбом, стала показывать.

— Вот это я на заводе, в молодости. А это Тимоша маленький, на горшке сидит. А это мы с мужем на море, за год до развода…

Кристина листала молча, с каменным лицом. Потом остановилась на одной фотографии. Нина Степановна, молоденькая, в каске, стоит у огромного реактора, улыбается во весь рот.

— Это вы? — спросила Кристина.

— Я, — с гордостью сказала Нина. — Только пришла после техникума. Меня тогда к самому главному аппарату поставили, ответственная была. Страшно, но гордо.

— И вы этим гордитесь? — уточнила Кристина.

— А чё ж не гордиться? Работала как следует, не халявила.

Кристина вздохнула, сняла очки, протёрла их и посмотрела на Нину Степановну с выражением глубокой, вселенской скорби.

— Нина Степановна, — сказала она мягко, почти ласково. — Поймите. Вы всю жизнь провели на вредном производстве, дышали химией, портили здоровье, чтобы производить никому не нужную продукцию, которая к тому же убивает планету. Ради чего? Ради того, чтобы сейчас сидеть в хрущёвке с ковром и гордиться фотографией, где вы в каске? Это не гордость. Это стокгольмский синдром. Вы полюбили своего тюремщика.

Нина Степановна замерла.

— Какого тюремщика?

— Систему, — развела руками Кристина. — Которая вас использовала и выбросила. Как отработанный материал. Как патрон. Вы отдали ей жизнь, а она вам – пенсию, на которую нельзя прожить, и воспоминания. И вы ещё улыбаетесь на фотографии. Это трагедия. Но вы её не осознаёте.

Нина Степановна молчала. Слова Кристины били больно, потому что в них было что-то, от чего нельзя было отмахнуться. Правда? Или её кривое отражение?

— Ты не права, — сказала она наконец глухо. — Я не зря жила. У меня сын. Я его вырастила.

— Сын? — Кристина усмехнулась и посмотрела в сторону комнаты, где Тимофей лежал с телефоном. — Вы вырастили инфантильного эгоиста, который не способен ничего дать миру. Простите за прямоту. Но это не ваша вина. Это система воспитания. Вы просто транслировали ему свои установки. И теперь он такой, какой есть. Жертва обстоятельств.

Нина Степановна побелела.

— Не смей трогать моего сына.

— Я не трогаю. Я констатирую факт. Впрочем, — Кристина встала и закрыла альбом, — каждому возрасту свои иллюзии. Вам они необходимы для выживания. Я не буду их разрушать.

И ушла в комнату, оставив Нину Степановну одну с альбомом на коленях.

Вечером разразился скандал.

Тимофей вышел из комнаты красный, злой и с порога набросился на мать:

— Ты что опять Кристине сказала? Она рыдает!

— Я? — опешила Нина. — Это она мне тут полдня мозг выносила! Про систему, про тюремщиков, про то, что я зря жила!

— Она пытается до тебя достучаться! — заорал Тимофей. — Она умная, она книги пишет, она пытается тебе глаза открыть, а ты... ты как танк! Всё по-своему!

— Тимоша, — тихо сказала Нина, — она сказала, что ты неудачник. Что я тебя неправильно воспитала.

— Ну и правильно сказала! — выпалил Тимофей и вдруг осекся.

Повисла тишина.

— Что? — переспросила Нина, не веря своим ушам.

— Я... ну... — замялся Тимофей. — Она не в том смысле. Она имела в виду, что это система виновата, а не ты. И не я. Мы все жертвы. Понимаешь?

Нина Степановна смотрела на сына и не узнавала его. Перед ней стоял чужой человек. Который только что согласился с тем, что он неудачник, и обвинил в этом... систему? И мать заодно?

— Ты серьёзно? — спросила она. — Ты правда считаешь, что это я виновата, что ты работу не ищешь, деньги мои тратишь, девиц приводишь?

— Я не говорю, что ты виновата! — закричал Тимофей. — Я говорю, что Кристина помогает мне понять себя! А ты мешаешь! Ты живёшь старыми понятиями, совковыми! Тебе не понять!

— Совковыми? — Нина Степановна встала. — Я совковая? А кто, по-твоему, на этом заводе сорок лет вкалывал, чтобы ты жрал и на диване лежал? Я! И если это совок – то спасибо этому совку, что ты вообще выжил в голодные года, когда жрать было нечего!

— О, началось! — закатил глаза Тимофей. — Вечные песни про голодные года! Сколько можно?

— Ах ты щенок! — Нина Степановна шагнула к нему, но в этот момент из комнаты вышла Кристина. Спокойная, отстранённая, с чашкой мате в руке.

— Тимофей, не надо, — сказала она мягко. — Она не поймёт. Это бесполезно. Она продукт своего времени. Ей не перестроиться. Оставь её.

Тимофей сразу сник.

— Ты права, — вздохнул он. — Извини, мам. Я пойду.

Они ушли в комнату и закрыли дверь.

Нина Степановна осталась одна в коридоре. Она стояла и смотрела на закрытую дверь, за которой её сын с женщиной, которая назвала его неудачником, обсуждали, какая она отсталая и совковая.

И впервые в жизни она не пошла за ним. Не стала стучать, просить, уговаривать.

Она развернулась и ушла на кухню.

Села за стол, налила себе чаю из самовара и долго смотрела в одну точку. Потом достала телефон, нашла фотографию заводского цеха, которую прислал Петров, и долго рассматривала лица коллег.

— Продукт своего времени, — прошептала она. — Ну да. Продукт. Только без этого продукта вы бы все с голоду подохли.

Утром Кристина уехала. Сама. Не попрощалась. Оставила записку Тимофею: «Мы из разных миров. Ты тянешь меня на дно. Прощай».

Тимофей рыдал два дня.

— Она была такая умная! Такая глубокая! Я её не заслужил! — причитал он, уткнувшись в подушку.

Нина Степановна молчала. Она варила борщ, мыла посуду, смотрела телевизор. Внутри было пусто и холодно.

На третий день Тимофей выполз на кухню, поел и спросил:

— Мам, а почему ты меня не жалеешь?

— А ты хочешь, чтобы я жалела? — спросила она.

— Ну... всегда жалела.

— Всегда, — согласилась Нина Степановна. — А теперь подумай: может, в этом и была проблема?

Тимофей обиженно замолчал и ушёл в комнату.

А Нина Степановна впервые за долгое время улыбнулась. Невесело, но твёрдо.

Спасибо Кристине. Хоть чему-то научила.

Глава 4

После Кристины Тимофей провалялся неделю. Потом ещё неделю. Потом начал потихоньку выползать из комнаты, но взгляд у него был такой страдальческий, словно он не девушку потерял, а как минимум Нобелевскую премию.

— Мам, ты не понимаешь, — говорил он, глядя в стену. — Она была другой. Она заставляла меня думать.

— Думать – это полезно, — осторожно соглашалась Нина Степановна, вспоминая, как именно Кристина заставляла думать, о том, какая Нина отсталая и совковая.

— Тебе легко говорить, — вздыхал Тимофей. — У тебя вся жизнь прожита. А я ещё ищу себя.

— Ищешь – ищи, — пожимала плечами Нина. — Только, может, параллельно работу поищешь? А то искать себя на пустой желудок тяжелее.

Тимофей обижался и уходил в комнату.

Так прошёл месяц. Месяц относительного покоя. Нина Степановна даже начала привыкать к мысли, что, возможно, самое страшное позади. Что сын перебесился, перестрадал и теперь остепенится.

Она ходила в магазин, варила супы, смотрела телевизор. Иногда звонил Петров, рассказывал заводские новости: кто уволился, кто женился, кто пролил реактив и чуть не спалил цех. Нина Степановна слушала и улыбалась. Там, на заводе, жизнь кипела. А здесь, дома, замерла в ожидании. Чего – она не знала. Но нутром чуяла: это затишье перед бурей.

В тот день Нина Степановна как раз собиралась печь пирожки. Замесила тесто, достала повидло, включила духовку. Настроение было мирное, почти благостное.

В коридоре грохнула дверь.

— Мамуль! — заорал Тимофей так, что дрогнули хрустальные рюмки в серванте. — Выходи! Знакомиться!

Нина Степановна вытерла руки о фартук и вышла в коридор. И замерла.

За спиной Тимофея стояла девушка. Милая, круглолицая, с русыми косичками и огромными голубыми глазами. В руках она держала... пирог. Настоящий, румяный, с яблоками, от которого пахло так, что у Нины Степановны рот наполнился слюной.

— Здравствуйте, — сказала девушка тихим, ласковым голосом. — Я Света. А это вам. Сама пекла.

Она протянула пирог, и Нина Степановна машинально его взяла. Пирог был тёплый. Домашний. Настоящий.

— Проходите, Светлана, — только и смогла выдохнуть она.

— Ой, можно просто Света, — улыбнулась девушка, разуваясь и аккуратно ставя кеды на полочку. — А давайте я помогу? Вы, наверное, готовите что-то? А я люблю готовить! Можно я с вами? Если не прогоните, конечно.

Нина Степановна растерянно посмотрела на Тимофея. Тот стоял счастливый, как кот, объевшийся сметаны.

— Света медсестра, — пояснил он. — В больнице работает. С детками.

— С маленькими? — уточнила Нина, чувствуя, как оттаивает сердце.

— С самыми маленькими, — кивнула Света. — С грудничками. Они такие лапочки! Я их купаю, пеленаю, кормлю. Обожаю свою работу.

— Проходите на кухню, — сказала Нина Степановна уже совсем другим тоном. — Будем пирожки вместе лепить. Я как раз тесто поставила.

Вечер пролетел незаметно.

Света оказалась не просто милой – она была золотой. Она лепила пирожки быстрее Нины Степановны, при этом успевала рассказывать смешные истории из больницы, мыть посуду и следить, чтобы Тимофей случайно ничего не испортил.

— Тимоша, милый, ты отдыхай, — ласково говорила она. — Вы с мамой так редко видитесь, пообщайтесь, а я сама управлюсь.

Тимофей сидел на табуретке, пил чай и смотрел на двух женщин, которые хлопотали у плиты, с таким выражением лица, будто выиграл в лотерею миллион.

— Мам, ну как тебе Света? — спросил он шёпотом, когда Света вышла в коридор ответить на звонок.

— Хорошая, — честно сказала Нина Степановна. — Очень хорошая. Где ты такую нашёл?

— В парке, — улыбнулся Тимофей. — Она книжку читала на скамейке, а я мимо шёл. Разговорились. Она сказала, что сразу поняла – я особенный.

Нина Степановна промолчала. Про себя подумала: «Особенный – это мягко сказано». Но вслух не стала.

Света вернулась, извинилась, что долго, и спросила:

— Нина Степановна, а можно я завтра приду? Помогу вам убраться? А то Тимоша говорит, вы одна всё тянете, а вам отдыхать надо. Я выходная, так что с удовольствием!

— Да что ты, доченька, — растерялась Нина. — Я сама справлюсь.

— Я знаю, что справитесь, — мягко улыбнулась Света. — Но ведь вместе веселее. Или я навязываюсь?

— Что ты, что ты! — замахала руками Нина. — Приходи, конечно.

Следующие две недели были похожи на сон.

Света приходила каждый день после работы. Приносила продукты, помогала готовить, мыла полы, гладила бельё. Она ни разу не села отдохнуть, пока не убеждалась, что всё сделано.

— Света, да отдохни ты! — уговаривала Нина. — Молодая ещё, устанешь.

— Я на работе отдыхаю, — смеялась Света. — А здесь я для души. Мне в радость вам помогать. Вы такая хорошая, добрая. Я сразу почувствовала – родная душа.

Они сидели вечерами на кухне, пили чай с пирогами, и разговаривали. Света расспрашивала Нину о заводе, о молодости, о Тимофее маленьком. Слушала с таким искренним интересом, что Нина Степановна расцветала на глазах.

— А это что за фотография? — спросила как-то Света, указывая на снимок над столом. Там Нина, молоденькая, в каске, стояла у реактора.

— Ой, это я на заводе, — смутилась Нина. — Молодая была, глупая. Гордилась, понимаешь.

— А почему глупая? — удивилась Света. — Это же здорово! Вы такую важную работу делали! Людей кормили! Я бы тоже гордилась. Можно, я её себе перефотографирую? Хочу своей семье показать, какая у Тимоши мама героиня.

У Нины Степановны защипало в глазах.

— Бери, конечно, — сказала она дрогнувшим голосом.

В тот вечер она долго не могла уснуть. Смотрела в потолок и думала: «Неужели бывает такое счастье? Неужели мне на старости лет послали нормальную девушку для сына? И для меня дочку, о которой всегда мечтала?»

На третьей неделе случилось невероятное.

Тимофей вышел утром на кухню, где Нина и Света уже пили чай, и сказал:

— Мам, я тут подумал... Может, мне на работу устроиться?

Нина поперхнулась чаем. Света всплеснула руками:

— Тимоша! Какой ты молодец! А кем?

— Ну, не знаю, — замялся Тимофей. — Может, курьером? Или в доставку? Там много не надо, главное ноги есть.

— Есть, есть, — закивала Света. — И голова на месте. Ты справишься, я уверена.

Нина Степановна смотрела на сына и не верила своим глазам. Тот самый Тимофей, который год не мог заставить себя даже мусор вынести, вдруг сам заговорил о работе! Под влиянием хорошей девушки!

— Сынок, — сказала она осторожно, — я... я так рада.

— Мам, прости, что я дураком был, — вдруг выпалил Тимофей. — Я много чего понял за это время. Света на меня хорошо влияет. Я правда хочу измениться. Чтобы у нас семья была. Настоящая.

Он подошёл к матери и обнял её. Впервые за много лет. По-настоящему, крепко.

Нина Степановна замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это чудо. Потом осторожно погладила сына по спине, как в детстве.

— Я в тебя верю, сынок, — прошептала она. — Ты справишься.

Света улыбалась, глядя на них, и в глазах у неё блестели слёзы.

— Какая же вы замечательная семья, — сказала она тихо. — Я так счастлива, что я с вами.

В тот вечер Нина Степановна написала Семёнычу: «Вить, кажется, у моего всё налаживается. Девушка у него золото. И он сам за ум взялся. Не верю своему счастью».

Семёныч ответил: «Дай Бог. Заслужила».

На четвёртой неделе Света осталась ночевать. А наутро за завтраком сказала, как бы между прочим:

— Нина Степановна, а я вот всё думаю... Вам же тяжело одной в большой комнате? Спите вы там, а комната большая, убирать сложно. И телевизор далеко. Может, вам переселиться в маленькую комнатку? Там уютно, тихо, окна во двор. А мы бы с Тимошей в большой комнате обустроились. Для семьи.

Нина Степановна замерла с ложкой у рта.

— То есть... вы хотите мою комнату?

— Не вашу, а просто комнату, — мягко поправила Света. — Мы же семья. У нас всё общее. Просто мне кажется, вам там будет удобнее. Маленькая комнатка, она как гнёздышко. Уютно. А мы бы вам не мешали, если что.

— Но я там всю жизнь прожила, — растерянно сказала Нина. — Там мои вещи, мой шкаф…

— Мы ничего не тронем! — заверила Света. — Просто перенесём. Я помогу. Это же для общего блага. Чтобы всем хорошо было.

Нина Степановна посмотрела на Тимофея. Тот сидел, уткнувшись в телефон, и делал вид, что не слышит.

— Тимоша? — позвала она.

— А? — он поднял голову. — Ну, мам, Света дело говорит. Тебе там правда спокойнее будет. А у нас... ну, понимаешь, семья же. Нам пространство нужно.

— Пространство, — эхом повторила Нина.

Она перевела взгляд на Свету. Та смотрела на неё всё теми же огромными голубыми глазами, такими же невинными, как в первый день. Только сейчас Нина вдруг заметила, что в глубине этих глаз нет тепла. Есть только спокойная, уверенная твёрдость.

— Я подумаю, — сказала Нина и встала из-за стола.

Она думала три дня. А на четвёртый согласилась.

Потому что Света была такой милой, такой заботливой, так извинялась, так благодарила, так обещала помогать, что отказать было невозможно. И потом… Тимофей смотрел на неё с такой надеждой. Он впервые был счастлив. Неужели она, мать, разрушит это счастье из-за какой-то комнаты?

— Хорошо, — сказала Нина. — Переезжаю.

Переезд занял день. Света носила вещи, упаковывала посуду, перестилала постель. Она была сама заботливость. И только когда всё закончилось, и Нина Степановна осталась одна в маленькой комнатке, на кровати, которая еле влезла, среди коробок с вещами, которые некуда было поставить, она вдруг поняла.

Её выселили.

Из её собственной комнаты. В её собственной квартире.

А за стеной, в большой комнате, Света уже раскладывала свои вещи и говорила Тимофею:

— Видишь, как хорошо. И мама довольна, и у нас своё пространство. А то всё на глазах друг у друга, неудобно.

— Ты лучшая, — отвечал Тимофей.

Нина Степановна сидела на кровати, смотрела на коробки и молчала.

Через неделю Света зашла к ней вечером. Села на краешек кровати, взяла за руку.

— Нина Степановна, я всё хотела спросить. Вам же тяжело с магазинами, с очередями. У вас ноги болят, давление скачет. Давайте я буду всё покупать: продукты, лекарства, что надо. А вы отдыхайте. Зачем вам лишний раз напрягаться?

Нина Степановна посмотрела на неё. Та же улыбка. Те же глаза.

— Света, спасибо, но я как-то сама привыкла, — осторожно сказала она.

— Ну что вы стесняетесь! — всплеснула руками Света. — Я же для вас стараюсь! Вы же мне как мама стали. Я о вас заботиться хочу. А то ходите, сумки тяжёлые таскаете... Вам вредно. Или вы мне не доверяете?

— Дело не в доверии…

— А в чём? — Света наклонила голову, и в глазах мелькнуло что-то новое. Что-то, отчего Нине стало не по себе. — Вы думаете, я вас обмануть хочу? Я же не какая-нибудь аферистка. Я с детками работаю. Я человек простой, открытый. Просто помочь хочу.

Она вздохнула и встала.

— Ладно. Как знаете. Я только добра хотела.

И ушла, оставив Нину в смятении.

Вечером Тимофей зашёл к ней впервые за неделю. Не за деньгами, не за едой – просто зашёл. Сел на коробку, посмотрел на мать.

— Мам, ты чего Свету обижаешь?

— Я? — удивилась Нина. — Я ничего не делала.

— Она говорит, ты ей не доверяешь. Помочь не даёшь. А она старается, вон какую уборку сделала, готовит, заботится. А ты…

— Тимоша, я сорок лет сама своей пенсией распоряжалась. Я как-то привыкла, — попыталась объяснить Нина.

— Привыкла, — хмыкнул Тимофей. — А подумать, что человеку обидно? Она же к тебе с душой, а ты... Ладно, мам. Твоё дело. Но я на твоём месте задумался бы.

Он ушёл.

А Нина Степановна долго сидела в темноте, глядя в окно на двор, где играли дети. И чем дольше она сидела, тем яснее понимала одну простую вещь.

История повторяется.

Только теперь её не обворовывают нагло, как Ларочка, и не унижают интеллектом, как Кристина. Теперь её аккуратно, ласково, с улыбкой вытесняют из собственной жизни. Комната. Пенсия. Дальше что? Украшения? Квартира?

И главное — Тимофей снова на стороне девушки. Как всегда.

Утром Нина Степановна приняла решение.

Она достала с антресоли свои сбережения. Пересчитала. Спрятала обратно.

Потом вышла на кухню, где Света уже хозяйничала, и твёрдо сказала:

— Света, спасибо за заботу. Но пенсией я буду распоряжаться сама. И комната моя останется моей. Вы тут временно, а я тут навсегда.

Света замерла с чашкой в руке. Медленно обернулась.

— Что вы сказали?

— То, что слышала, — Нина выдержала взгляд. — Я рада, что ты с Тимошей. Но это мой дом. И я в нём хозяйка.

Повисла тишина. Света смотрела на неё долго, очень долго. А потом улыбнулась. Той же ласковой улыбкой, только теперь в ней читалось что-то другое.

— Понятно, — сказала она тихо. — Что ж, дело ваше.

Она поставила чашку, вышла из кухни. Через час собрала вещи и ушла. Не попрощавшись.

Тимофей метался по квартире, как зверь в клетке.

— Ты что натворила?! — кричал он на мать. — Она же лучшая, что у меня была! Она меня человеком делала! А ты... ты просто старая эгоистка!

— Может быть, — тихо ответила Нина. — Но это мой дом.

— Да пропади он пропадом, твой дом! — заорал Тимофей и хлопнул дверью так, что посыпалась штукатурка.

Он вернулся через три дня. Молчаливый, злой, голодный.

Света больше не звонила. В больнице сказали, что она уволилась и уехала в другой город.

Нина Степановна покормила сына, убрала со стола и села напротив.

— Тимоша, — сказала она. — Ты прости, если я тебе жизнь сломала.

Он промолчал, уткнувшись в тарелку.

— Но запомни одну вещь, — продолжила Нина. — Та, кто любит, не будет выгонять свекровь в маленькую комнату и отбирать пенсию. Запомни это. Хотя бы для будущего.

Тимофей поднял голову, хотел что-то сказать, но промолчал.

Встал и ушёл в свою комнату. В большую, из которой выселил мать.

А Нина Степановна осталась сидеть в маленькой комнатке, среди коробок, и гладить пузатый бок самовара.

— Ну что, царь, — прошептала она. — Отвоевались? Или как?

Самовар молчал. Ему нечего было сказать.

Глава 5

После ухода Светы в квартире воцарилась гробовая тишина.

Тимофей не разговаривал с матерью неделю. Он выходил из комнаты только в туалет и на кухню, когда Нины там не было. Еду брал молча, уносил к себе, закрывался. Если они случайно сталкивались в коридоре, он отводил глаза и ускорял шаг.

Нина Степановна не навязывалась. Она варила супы, мыла посуду, смотрела телевизор в своей маленькой комнате и ждала. Чего – она и сама не знала.

Иногда по ночам ей снился завод. Чёткий, гулкий, понятный. Там всё было ясно: вот реактор, вот манометр, вот Петров, который вечно тупит, но хороший парень. А здесь, в этой квартире, всё было зыбко, как в тумане.

Семёныч звонил, спрашивал, как дела. Она отвечала: «Нормально». Он не верил, но не лез.

— Ты держись, Нин, — говорил на прощание. — Если что, приходи. Всегда рады.

— Приду, — обещала она. И сама не верила.

На девятый день молчания Тимофей вышел на кухню и сел напротив матери. Вид у него был странный – не виноватый, нет, а какой-то… воодушевлённый, что ли.

— Мам, — начал он. — Я тут подумал.

Нина Степановна отложила вязание. Это могло означать всё что угодно, от «я нашёл работу» до «дай денег». Судя по глазам, скорее второе.

— Я решил, что хватит мне всяких простушек, — продолжил Тимофей. — Я достоин лучшего. Я мужик или где?

— Мужик, — осторожно согласилась Нина. — А к чему ты клонишь?

— К тому, что я встретил девушку, — выпалил Тимофей и засиял, как начищенный самовар. — Она не какая-нибудь. Она модель. Почти. Ну, пока не модель, но работает в модельном агентстве. Администратором. Но у неё внешность – богиня! Ты бы видела!

Нина Степановна внутренне напряглась. Модель. Администратор. Богиня. Это звучало дорого.

— И как зовут богиню? — спросила она.

— Эвелина, — с придыханием произнёс Тимофей. — Красивое имя, да? Редкое. Эве-ли-на.

— Авелина? — переспросила Нина, думая о своём.

— Эвелина! — поправил Тимофей. — Ты главное не путай. Она очень трепетно к имени относится. Сразу поправляет, если не так говорят.

Нина Степановна вздохнула. Имя, которое надо произносить правильно, с выражением – это уже плохой знак.

— И когда знакомить будешь?

— А она сегодня придёт! — обрадовался Тимофей. — Ты только, мам, это… будь поприветливей, ладно? Не как со Светой.

— Как со Светой? — удивилась Нина. — Я со Светой хорошо общалась. Это она меня в чулан выселить хотела.

— Она заботилась! — отрезал Тимофей. — Ладно, не начинай. В общем, Эвелина – девушка с запросами. Она привыкла к красивому уходу. Ты это учти.

— К какому уходу? — не поняла Нина.

— Ну, к ресторанам, цветам, подаркам, — пояснил Тимофей. — Она же модель. Почти. Ей нужно соответствовать.

Нина Степановна посмотрела на сына. Потом на пустой холодильник, который она собиралась пополнить завтра на остатки пенсии. Потом снова на сына.

— Тимоша, — сказала она медленно, — а ты чем её кормить собираешься? У нас, сам знаешь, негусто.

— Мам, ну не начинай, — отмахнулся Тимофей. — Прорвёмся. Главное – первое впечатление. А там она меня полюбит, и всё наладится.

— Наладится, — эхом повторила Нина. — Конечно.

Эвелина пришла вечером, когда Нина Степановна как раз допивала чай.

Она вошла не как все – робко, с порога, а вплыла. Медленно, величественно, словно делала одолжение этой квартире своим присутствием. Высокая, худая, на каблуках таких, что Нина засомневалась, выдержит ли линолеум. Волосы длинные, крашеные в сложный цвет, который Нина мысленно назвала «спелая вишня». Губы надутые, ярко-розовые, ресницы – как два веника.

— Здрасте, — произнесла Эвелина низким голосом, даже не взглянув на Нину. Она окинула взглядом прихожую, поморщилась, и прошла в комнату.

Тимофей суетился вокруг неё, как мотылёк вокруг лампочки.

— Эвелина, проходи, вот сюда садись, это мама, мама, это Эвелина, — тараторил он. — Ты чай будешь? Кофе? Может, вино? Мам, у нас вино есть?

— Нет, — сказала Нина.

— Эвелиночка, может, сходим в магазин? — засуетился Тимофей. — Тут рядом, быстро!

Эвелина снисходительно посмотрела на него, потом перевела взгляд на Нину. Взгляд был оценивающий, как у завхоза, который принимает склад.

— Не надо в магазин, — сказала она. — Я не пью дешёвое вино. А хорошего у вас всё равно нет. Дайте лучше воды. Без газа.

Тимофей метнулся за водой.

Эвелина села на диван и достала телефон. Пару минут молча листала, потом подняла глаза на Нину.

— А вы, я смотрю, на пенсии?

— Да, — кивнула Нина.

— И чем занимаетесь?

— Домом в основном. Вяжу вот.

Она показала на недоконченный носок.

Эвелина посмотрела на носок с выражением лица, будто ей показали дохлую крысу.

— А, рукоделие, — процедила она. — Мило. Для бабушек самое то.

Нина промолчала. Про себя отметила: «бабушка». Ну, в принципе, по возрасту подхожу. Но от этой фифы слышать обидно.

Вернулся Тимофей с водой. Эвелина сделала глоток, поморщилась.

— Водопроводная? — спросила она.

— Бутилированная, — испуганно сказал Тимофей. — В магазине брал.

— В каком магазине? — уточнила Эвелина. — Если в «Девяточке», то это та же водопроводная, только втридорога. Ладно, терпимо.

Она допила воду, встала, прошлась по комнате, заглянула в сервант.

— Хрусталь, — констатировала она с непонятной интонацией. — У всех бабушек хрусталь. Пылесборники. Сейчас это не модно.

— Это память, — тихо сказала Нина. — От мамы осталось.

— А, ну тогда ладно, — Эвелина зевнула, прикрыв рот ладошкой с идеальным маникюром. — Тимоша, я устала. Покажи, где тут у вас спальня.

— А вы... остаётесь? — растерянно спросила Нина.

— А вы против? — Эвелина приподняла идеальную бровь.

— Мам, ну чего ты, — зашипел Тимофей. — Человек с дороги устал. Пойдём, Эвелиночка, я тебе всё покажу.

Они ушли в его комнату. Бывшую Нинину комнату. Большую.

Нина осталась одна.

— Ну, здравствуй, новая жизнь, — сказала она самовару.

Самовар привычно промолчал.

Первые дни Эвелина вела себя как принцесса в изгнании. Она спала до обеда, потом долго красилась в ванной, потом требовала завтрак.

— Тимоша, дорогой, — говорила она томно, — принеси мне кофе. Только свари нормальный, не растворимый. И круассан подогрей. И чтобы масло было мягкое, не из холодильника.

Тимофей носился как угорелый. Он научился варить кофе в турке, бегал в магазин за круассанами, которые стоили как полбуханки хлеба, и греть масло на паровой бане, потому что микроволновка, по мнению Эвелины, «убивала энергетику продукта».

Нина Степановна наблюдала за этим цирком и молчала. Она вспомнила Ларочку с её кражей, Виолетту с её наглостью, Кристину с её интеллектуальным террором, Свету с её тихим вытеснением. Эта была новой породы. Эта просто потребляла. Без злобы, без расчёта, без хитрости. Просто потому что привыкла, что ей всё должны.

— А че вы смотрите? — спросила её как-то Эвелина, застав Нину на кухне. — Осуждаете?

— Нет, — честно сказала Нина. — Просто наблюдаю.

— Наблюдайте, — разрешила Эвелина. — Мне скрывать нечего. Я девушка простая: хочу красиво жить. А ваш сын обещал мне красиво жить.

— Обещал? — удивилась Нина. — А чем?

— Ну, не знаю, — Эвелина пожала плечами. — Он сказал, что у него мама с квартирой, что он не бедный. Я думала, вы бизнесмены какие-нибудь. А вы... ну, извините, пенсионерка с хрусталём.

Нина Степановна усмехнулась. Вот оно что. Тимофей наобещал с три короба, а теперь расхлёбывай.

— И долго ты тут планируешь жить? — спросила она прямо.

— А какая разница? — Эвелина посмотрела на неё с лёгким любопытством. — Я пока не решила. Если варианты появятся – уйду. А так... Тимоша старается, вы не мешаете. Меня всё устраивает.

Она встала и ушла в комнату, оставив Нину с горьким осадком.

Честная. До цинизма. Это даже подкупало.

Конфликт назревал медленно, но неумолимо.

Началось с мелочей: Эвелине не нравились Нинины халаты – старушечье тряпьё, Нинина еда – сплошной холестерин, Нинин телевизор бесполезная чернуха.

Потом пошли требования посерьёзнее. Эвелина захотела новые шторы в комнату.

— Эти уже выцвели, — заявила она, брезгливо трогая занавески, которые Нина вешала ещё с мужем. — Надо светлые, с ламбрекенами. Я уже нашла в интернете, вот смотрите.

Она сунула Нине телефон с фотографией роскошных портьер, которые стоили как половина Нининой пенсии.

— Красиво, — осторожно сказала Нина. — Но дорого.

— Тимоша сказал, вы заплатите, — отрезала Эвелина. — Это же для общего блага. Чтобы я тут не чувствовала себя как в склепе.

Нина посмотрела на сына. Тот прятал глаза.

— Тимоша, — позвала она. — Ты серьёзно?

— Мам, ну правда, шторы старые уже, — забубнил он. — Эвелиночка права, надо обновить. Мы же не в каменном веке живём. Я бы купил, но у меня пока нет…

— У тебя никогда нет, — оборвала Нина. — И шторы я покупать не буду.

Эвелина поджала губы, но промолчала. Шторы она потом купила сама, потребовав деньги у Тимофея. Тимофей занял у друзей. Нина об этом узнала позже и только покачала головой.

Через две недели Эвелина созрела для главного удара.

В тот день Нина Степановна перебирала старый комод в своей маленькой комнате. Наводила порядок, перекладывала вещи. И, конечно, достала шкатулку.

Шкатулка была старая, ещё бабушкина, деревянная, с инкрустацией. Внутри лежало то, что Нина берегла всю жизнь: бабушкины серьги с крохотными изумрудами, мамино обручальное кольцо, брошь с аметистом, которую муж подарил на рождение Тимофея, и пара золотых монет царской чеканки, доставшихся от прадеда, который работал на золотых приисках.

Нина редко открывала эту шкатулку. Просто знала, что она есть. Что там, в бархатной темноте, лежит память. Её род. Её корни.

Она как раз перебирала серёжки, когда в комнату без стука вошла Эвелина.

— О, а что это у вас? — спросила она, моментально навострив уши.

— Да так, старые вещи, — Нина попыталась прикрыть шкатулку, но не успела.

Эвелина подошла ближе и уставилась на украшения. Глаза у неё стали масляными, как у кошки при виде сметаны.

— Это же золото, — выдохнула она. — А это изумруды? Настоящие? Дайте посмотреть.

Она протянула руку, но Нина захлопнула крышку.

— Это семейное, — твёрдо сказала она. — Не для чужих рук.

— Я не чужая, — обиделась Эвелина. — Я с вашим сыном живу. Почти жена. Мне можно.

— Нет, — отрезала Нина. — Нельзя.

Эвелина поджала губы, сверкнула глазами и вышла, хлопнув дверью.

Нина спрятала шкатулку поглубже, под стопку белья. И задумалась. Надо было прятать лучше.

Вечером разразился скандал.

Тимофей влетел в маленькую комнату красный, как рак.

— Мам, ты что, Эвелине нагрубила?

— Я ничего не делала, — привычно ответила Нина.

— Она говорит, ты ей драгоценности не дала посмотреть! Она же полюбопытствовала просто, по-человечески, а ты как с воровкой!

— Тимоша, это семейные реликвии. Там вещи от прабабушки, от бабушки, от отца твоего. Я их никому не даю.

— Мне дашь? — прищурился Тимофей.

— Тебе – да, — сказала Нина. — Но ты их никогда не просил.

— Ну вот, я прошу, — Тимофей протянул руку. — Дай посмотреть. Эвелине интересно. Она хочет примерить.

— Не дам.

— Чего?

— Не дам, — повторила Нина. — Не для примерок это. Это память.

Тимофей побагровел.

— Мам, ты чего? Ты совсем с ума сошла на старости лет? Там же просто железки лежат, никому не нужны, а Эвелина – живой человек! Она мне нравится! Я её люблю! А ты из-за каких-то цацек…

— Тимофей, — перебила Нина, и голос её зазвенел. — Это не цацки. Это твоя прабабка, которая в войну эти серьги под половицей прятала, чтобы нумжуки не нашли. Это твой дед, который на золотых приисках спину гнул. Это твой отец, который эту брошку мне подарил, когда ты ещё в утробе был. Это наша семья. А ты хочешь отдать это какой-то…

Она осеклась, но было поздно.

— Какой-то? — взвился Тимофей. — Договаривай! Какой-то? Да ты просто старая жадная карга! У тебя ничего в жизни нет, кроме этих железок, и ты за них держишься! А у меня – любовь! Счастье! А ты... ты всё портишь!

— Я порчу? — Нина встала, глядя сыну в глаза. — Я тебя всю жизнь тащила. С детского сада тащила, из школ вытаскивала, из колледжей, из всех твоих передряг. Я тебе последнее отдавала, чтобы ты сыт был. И вот благодарность?

— Благодарность? — заорал Тимофей. — А я просил меня рожать? Я просил тащить? Ты сама решила, сама и мучайся! А я жить хочу! По-человечески! С красивой девушкой! И если ты мне мешаешь, то ты мне не мать!

Повисла тишина.

Нина Степановна смотрела на сына и не узнавала его. Перед ней стоял чужой, злой, незнакомый человек. С перекошенным от злобы лицом. Который только что сказал, что она ему не мать.

— Уходи, — тихо сказала она.

— Что?

— Уходи из моей комнаты, — повторила Нина. — И из моей жизни, если хочешь. Но украшений не получишь. Ни сейчас. Ни потом. Никогда.

Тимофей побагровел так, что Нина испугалась — хватит ли у него удар. Но он сдержался, только сжал кулаки до белых костяшек.

— Ты пожалеешь, — прошипел он. — Ты ещё приползёшь ко мне прощения просить. Но поздно будет.

Он вылетел из комнаты, хлопнув дверью.

Нина осталась одна. Дрожащими руками достала шкатулку, прижала к груди и долго сидела так, глядя в стену.

Где-то в глубине души, под слоями обиды, боли и горечи, впервые за долгие годы проклюнулось новое чувство. Чувство, которое она испытывала на заводе, когда браковали её партию, а она доказывала, что права.

Чувство собственной правоты.

Ночью Нина Степановна не спала. Она лежала на кровати, слушала, как за стеной перешёптываются Тимофей и Эвелина. Слышала злое шипение девушки, причитания сына. Потом хлопнула дверь – Эвелина, кажется, ушла. Или её увели. Нина не знала.

Утром Тимофей не вышел к завтраку. Нина постучала – тишина. Открыла дверь – комната была пуста. Вещи Эвелины исчезли. Тимофея тоже не было.

Она села на его кровать и обвела взглядом комнату. Беспорядок, грязные носки, пустые бутылки из-под энергетиков. И на подушке – записка, нацарапанная корявым почерком:

«Мать. Я ушёл. Буду у друзей. Не ищи. Когда поймёшь, что была не права, — позвоню. Т.».

Нина перечитала записку три раза. Потом аккуратно сложила и положила в карман халата.

Вернулась в свою маленькую комнату, достала из-под белья шкатулку, открыла. Изумруды тускло блеснули в утреннем свете. Брошка отца отразила солнечный зайчик.

— Никому не отдам, — прошептала Нина. — Только через мой труп.

Самовар на тумбочке, казалось, одобрительно сверкнул пузатым боком.

Глава 6

После ухода Тимофея в квартире стало пусто и тихо. Так тихо, что Нина Степановна слышала, как тикают ходики на кухне. Как шуршат мыши за стеной. Как стучит её собственное сердце – размеренно, тяжело, как заводской пресс.

Первые три дня она просто существовала. Вставала, пила чай, смотрела в окно, ложилась. Телевизор не включала – не хотелось. Вязание отложила – нитки путались в руках.

Она ждала звонка. Тимофей обещал позвонить, когда она «поймёт, что была не права». Но он не звонил.

На четвёртый день Нина Степановна взяла себя в руки. Убрала квартиру, сходила в магазин, сварила борщ на всякий случай. Вдруг вернётся голодный.

На пятый день позвонил Семёныч.

— Нин, ты как? — спросил он осторожно. — А то молчишь чего-то. Скучаем тут.

— Нормально, Вить, — ответила она бодрым голосом. — Отдыхаю.

— Сын как?

— Нормально. У друзей пока.

Семёныч помолчал. Потом сказал:

— Ты это... если что – приходи. Мы всегда рады. Хоть в гости, хоть насовсем. Место в цехе для тебя найдётся. Не работать, так хоть чай пить.

— Спасибо, Вить, — сказала Нина и правда растроганно. — Приду обязательно.

Она положила трубку и долго смотрела на фотографию цеха, висевшую на стене в маленькой комнате. Тридцать первый. Её люди. Её жизнь.

А здесь что? Пустота и ожидание.

Тимофей вернулся на восьмой день.

Нина Степановна как раз разогревала обед, когда в коридоре загремел замок. Сердце подпрыгнуло и забилось часто-часто, как у девчонки. Она вытерла руки о фартук, поправила халат и вышла встречать.

В коридоре стоял Тимофей. Один.

— Привет, мам, — сказал он виновато.

— Привет, сынок, — ответила она, чувствуя, как от сердца отливает тепло. — Есть будешь?

— Буду.

Он прошёл на кухню, сел за стол. Нина поставила перед ним тарелку борща, нарезала хлеба. Села напротив, смотрела, как он ест. Жадно, быстро, будто неделю не кормили.

— Эвелина где? — спросила она осторожно.

— Ушла, — буркнул Тимофей, не поднимая глаз.

— Совсем?

— Совсем.

Нина промолчала. Спросила только:

— Сильно переживаешь?

Тимофей поднял голову. Глаза у него были красные, но не от слёз – от недосыпа.

— Переживу, — сказал он. — Мам, я тут подумал... Ты была права.

Нина замерла.

— В смысле?

— Ну, насчёт украшений, — Тимофей отвёл взгляд. — Это семейное. Не для чужих. Я погорячился тогда. Прости.

Нина Степановна смотрела на сына и не верила своим ушам. Неужели? Неужели дождалась? Неужели понял?

— Сынок... — начала она.

— Я серьёзно, мам, — перебил Тимофей. — Я много думал эти дни. Понял, что дураком был. Что тебя обижал. Что пользовался тобой. Прости меня, если можешь.

Он протянул руку через стол и взял её ладонь в свою. Впервые за много лет.

У Нины защипало в глазах.

— Глупый ты, — сказала она дрогнувшим голосом. — Я же мать. Я всегда прощу.

— Спасибо, мам, — Тимофей улыбнулся, и улыбка у него была почти детская, как в те времена, когда он маленький прибегал к ней с разбитой коленкой. — Я исправлюсь. Честно. Работу найду. Помогать тебе буду. Всё будет хорошо.

Нина кивнула, смахивая слезу.

— Конечно, сынок. Всё будет хорошо.

Она и представить не могла, как страшно ошибётся.

На следующий день Нина Степановна проснулась с лёгким сердцем. Впервые за долгие месяцы. Она сварила кофе в турке, напекла блинов и ждала, когда Тимофей проснётся.

Он проснулся ближе к обеду. Вышел на кухню заспанный, взъерошенный, но довольный.

— О, блины! — обрадовался он. — Мам, ты чудо.

— Ешь давай, — улыбнулась Нина. — А вечером что делать будем? Может, в кино сходим? Давно не были вместе.

— А давай, — согласился Тимофей. — Я как раз…

Он не договорил. В коридоре грохнула дверь.

— Есть кто дома? — раздался голос, от которого у Нины похолодело внутри.

Эвелина.

Она вошла в кухню как ни в чём не бывало – красивая, накрашенная, в короткой шубке и на каблуках. За ней, чуть помедлив, вошла ещё одна девушка – незнакомая, постарше, с холодными глазами и тонкими поджатыми губами.

— О, вы тут, — сказала Эвелина, окидывая взглядом стол с блинами. — А мы по делу.

Тимофей вскочил.

— Эвелина? Ты... ты зачем?

— Не бойся, не к тебе, — усмехнулась Эвелина. — К мамочке твоей.

Нина Степановна медленно встала, чувствуя, как внутри нарастает холод.

— Чего тебе?

— Да так, разговор есть, — Эвелина уселась на стул, закинув ногу на ногу. — Это моя подруга, Лера. Она юрист. Будет свидетелем.

— Свидетелем чего? — спросила Нина.

— А того, что ты обещала мне компенсацию, — усмехнулась Эвелина. — За моральный ущерб. Я с твоим сыном жила, хозяйство вела, заботилась, а ты меня выгнала. Украшения свои пожалела. Я так не играю.

— Какая компенсация? — опешила Нина. — Ты неделю пожила и съехала!

— Неделю? — Эвелина закатила глаза. — Я с твоим сыном почти месяц! И всё это время терпела твои косые взгляды, хамство, неуважение. Я женщина видная, мне за такое платят. Так что давай по-хорошему: отдаёшь украшения – и расходимся мирно. Нет – будем судиться.

Нина посмотрела на Тимофея. Тот стоял бледный, переводил взгляд с матери на Эвелину и обратно.

— Тимоша, — позвала Нина. — Ты что-нибудь понимаешь?

— Я... — начал он и осекся.

— А он всё понимает, — перебила Эвелина. — Он, кстати, меня привёл. Сказал, что мама одумалась и готова отдать украшения добровольно. Чтобы я вернулась.

Нина замерла.

— Что?

— Ну да, — Эвелина улыбнулась сладко-сладко. — Твой сыночек вчера прибежал, умолял вернуться. Обещал, что уговорит тебя отдать драгоценности. Мол, мама теперь добрая, поняла всё. Вот я и пришла. Получать.

Нина медленно повернулась к сыну.

— Тимофей. Это правда?

Тимофей молчал, опустив глаза.

— Тимофей!

— Мам, ну прости, — выпалил он. — Я не хотел. Но она сказала, что вернётся только так. А я без неё не могу. Я люблю её! А тебе всё равно, эти железки дороже сына? Ну отдай ты их, чего тебе стоит? Они же просто лежат! А у меня жизнь решается!

Нина смотрела на него и не верила своим ушам. Вчерашнее покаяние, тёплые слова, просьбы о прощении – всё это было ложью. Всё это было ради одного: чтобы она расслабилась, поверила, а он тем временем привёл эту... эту…

— Вон, — сказала она тихо.

— Что? — переспросила Эвелина.

— Вон из моего дома, — повторила Нина громче. — Обе. И ты, — она ткнула пальцем в Тимофея, — тоже вон. Чтоб духу вашего не было.

— Мам! — закричал Тимофей.

— Я сказала – вон!

Эвелина встала, лениво поправила шубку.

— Ну и дура, — сказала она равнодушно. — Пожалеешь ещё. Пошли, Лера. Тут нечего ловить.

— Эвелина, подожди! — Тимофей бросился к ней. — Не уходи! Я сейчас, я уговорю! Мам, ну дай хоть посмотреть! Мы же не заберём, просто посмотрим! Эвелине интересно!

Он схватил мать за плечи, пытаясь заглянуть в глаза. Нина вырвалась.

— Не тронь меня!

— Мам, ну чего ты ломаешься? — голос Тимофея сорвался на визг. — Тебе же не жалко! Ты всё равно скоро... ну, сама понимаешь! А нам жить!

— Что ты сказал? — Нина замерла.

— Я сказал — тебе всё равно скоро помирать, — выпалил Тимофей, уже не контролируя себя. — А украшения пропадут! Лучше бы нам отдала, мы бы хоть помянули тебя как следует!

Нина смотрела на сына, и мир вокруг неё рушился.

Тот самый ребёнок, которого она выносила, родила, кормила грудью, таскала в ясли, водила в школу, лечила, вытаскивала из всех передряг, которому последнее отдавала, – этот ребёнок только что сказал ей: «Тебе всё равно скоро помирать».

— Пошёл вон, — прошептала она.

— Мам…

— Вон! — закричала Нина так, что, наверное, было слышно во всём подъезде. — Чтобы я тебя больше не видела! Никогда! Ты мне не сын!

Тимофей побелел.

— Не сын? — переспросил он тихо. — Это я тебе не сын? А кто тогда? Ты меня родила, ты меня и воспитала таким! Сама виновата!

— Вон! — только и могла повторять Нина.

Эвелина с подругой уже ушли, хлопнув дверью. А Тимофей стоял посреди кухни, и лицо его наливалось кровью.

— Ты... ты... — задохнулся он. — Ты всё испортила! Из-за тебя она ушла! Из-за твоей жадности! Ненавижу!

Он рванулся к матери, схватил её за плечи и с силой толкнул к стулу, на котором она сидела минуту назад.

— Сядь и замолчи!

Нина споткнулась, потеряла равновесие и, нелепо взмахнув руками, опрокинулась назад. Краем глаза она успела увидеть испуганное лицо сына, открытый рот, побелевшие губы.

А потом был удар.

Тяжёлый, глухой, страшный.

И темнота.

Нине Степановне показалось, что прошла вечность.

Она лежала на полу и смотрела в потолок. Почему-то видела каждую трещинку, каждое пятнышко на побелке, которую собиралась обновить ещё в прошлом году, да всё руки не доходили.

Голова была странно повёрнута, и шея отзывалась дикой болью при любой попытке пошевелиться. Но Нина не шевелилась. Она смотрела в потолок и думала.

Думала удивительно ясно. Как никогда в жизни.

— Мама! Мамочка! — голос Тимофея доносился откуда-то издалека, словно через толщу воды. — Мам, ты чего? Вставай! Ну вставай же!

Она не могла встать. И странное дело – не хотела.

— Я сейчас, я скорую вызову! — заметался Тимофей. — Мамочка, прости! Я не хотел! Я случайно!

Случайно, подумала Нина. Он случайно толкнул мать. А та случайно упала. И случайно сломала шею. Всё случайно.

— Ты сам, — прошептала она одними губами. — Ты сам.

— Что? — Тимофей склонился над ней, и Нина увидела его лицо близко-близко. Перекошенное, мокрое от слёз, страшное. — Мам, не молчи! Скажи что-нибудь!

Нина смотрела на него и видела впервые. Не сына. Не Тимошеньку. Чужого человека. Который только что убил её. Нечаянно, в припадке злобы, но убил.

И вдруг её наполнило удивительное, незнакомое чувство. Не боль, не страх, не обида. А спокойствие.

— Ты сам, — повторила она чуть слышно. — Сам себя.

— Мам! — закричал Тимофей. — Скорая едет! Я вызвал! Ты не умрёшь, слышишь? Не смей!

— Тише, — сказала Нина. — Не кричи. Всё уже.

Она закрыла глаза, но перед ними проплывали картинки: завод, реакторы, Петров с его вечной улыбкой, Семёныч с командирскими часами, самовар на тумбочке, маленькая комнатка с её теснотой и уютом, шкатулка с изумрудами.

Никому не отдам, подумала она. Только через мой труп.

Ирония судьбы была горькой, но Нина Степановна, даже умирая, умела ценить чёрный юмор.

— Украшения... — прошептала она. — Схороните со мной.

— Что? — не расслышал Тимофей.

Но Нина уже не ответила.

Скорая приехала через пятнадцать минут. Но было поздно.

Глава 7

Больничная палата была маленькой, светлой и пахла лекарствами. За окном шумели тополя, в коридоре изредка проезжали каталками, и этот звук въелся в подкорку так, что Нина Степановна вздрагивала каждый раз.

Она лежала на кровати и смотрела в потолок. Тоже белый, но здесь, в отличие от домашнего, не было трещин. Всё стерильно, чисто, казённо.

Шея уже не болела. Вернее, болела, но привычно, фоново. Врачи сказали: повезло. Невероятно повезло. Позвонок треснул, но не раздробил спинной мозг. Она будет жить. Ходить – возможно, не сразу, возможно, с палочкой, но будет.

— Вы, Нина Степановна, в рубашке родились, — сказал профессор на обходе. — Такие переломы редко без последствий обходятся. Молитесь своему ангелу-хранителю.

Нина Степановна кивнула. Она не молилась, но про себя подумала: может, заводские боги сберегли? Шестьсот шестьдесят шестой цех, реакторы, Петров с его вечной благодарностью – кто знает, как оно там устроено на небесах?

За эти три месяца она многое переосмыслила.

Первые две недели, когда нельзя было вставать, когда голова кружилась от обезболивающих, а по ночам снился один и тот же кошмар – лицо Тимофея, перекошенное, страшное, склоняющееся над ней – она плакала. Много, горько, бессильно.

Потом плакать перестала. Слёзы кончились. Осталась только усталость и какое-то новое, незнакомое чувство.

Свобода.

Странное слово для больничной палаты, но Нина Степановна впервые за многие годы почувствовала: она никому ничего не должна. Не должна ждать, не должна кормить, не должна переживать, не должна вытаскивать из передряг. Она просто лежит и выздоравливает. Сама для себя.

Первым пришёл Семёныч.

Он припёрся в больницу с огромным пакетом мандаринов и банкой домашнего варенья от жены. Сидел у кровати, мял в руках кепку и не знал, куда девать глаза.

— Нин, ты это... — начал он. — Ты держись. Мы все за тебя переживаем. Семьсот семьдесят седьмым цехом.

— Спасибо, Вить, — улыбнулась Нина. — Как там завод?

— Да нормально, — махнул рукой Семёныч. — Петров опять отличился. Задвижку перепутал, чуть аварию не устроил. Без тебя скучно.

— Без меня веселей, — поправила Нина.

— Не скажи, — вздохнул Семёныч. — Ты знаешь, Нин... Ты приходи, когда выпишут. Хоть в гости. Хоть чай пить. Место всегда есть.

— Приду, — пообещала Нина. И вдруг поняла, что действительно хочет прийти. На завод. К своим.

Семёныч ушёл, оставив мандарины и тепло на душе.

Потом приходили соседи. Тётя Зина с пятого этажа, которая всегда жаловалась на жизнь, но принесла куриный бульон. Баба Маня из пятьдесят четвёртой, с пирожками. Даже участковый заглянул, формально – по делу, а на самом деле — проведать, как она.

Все, кроме одного.

Тимофей не пришёл ни разу.

Он появился на пятьдесят второй день.

Нина Степановна уже сидела, ей разрешили вставать и ходить по палате с палочкой. Она как раз собиралась в коридор, размяться, когда дверь открылась и вошёл ОН.

Тимофей выглядел... никак. Похудевший, небритый, с красными глазами. Обычный. Жалкий.

— Мам, — сказал он с порога и замер.

Нина остановилась, опираясь на палочку, и посмотрела на сына. Долго, внимательно, словно видела впервые.

— Здравствуй, Тимофей, — сказала она спокойно.

— Мам, я... — он шагнул к ней, протянул руки. — Прости меня! Я не знаю, как это вышло! Я не хотел! Ты же веришь?

— Верю, — кивнула Нина. — Не хотел. Случайно. Я знаю.

— Ты простишь? — в глазах Тимофея блеснула надежда. — Я всё исправлю! Я работу нашёл! Честно! В доставке! Буду помогать, заботиться, ты только…

— Тимофей, — перебила Нина. — Зачем ты пришёл?

Он замер.

— В смысле? Ты же мать. Я соскучился. Я переживал. Я…

— Ты не приходил пятьдесят два дня, — сказала Нина. — Даже не позвонил. А сейчас пришёл. Почему?

Тимофей замялся.

— Ну... я боялся. Думал, ты злишься. Не захочешь видеть. А потом понял – надо. Мы же семья.

— Семья, — повторила Нина. — А где ты был, когда меня в реанимацию везли?

— Я... я в шоке был. Я не знал, что делать.

— Ты скорую вызвал. Спасибо. — Нина говорила ровно, без эмоций. — А потом? Пятьдесят два дня.

— Мам, ну хватит! — не выдержал Тимофей. — Я пришёл, прощения попросил! Чего тебе ещё надо? Чтобы я на колени встал?

— Не надо на колени, — сказала Нина. — Иди уже к себе домой.

— Куда «к себе»? — опешил Тимофей. — У нас один дом!

— Это не твой дом, — спокойно ответила Нина. — Мой дом. Квартира моя. Прописан ты там, но это ничего не значит. После выписки я подам на размен.

— Что? — Тимофей побелел. — Ты с ума сошла? Куда я пойду?

— Не знаю, — пожала плечами Нина. — Работа у тебя есть. Сними комнату. Живи с Эвелиной. Или с другой. Мне всё равно.

— Мам, ты не можешь так! — закричал Тимофей. — Я твой сын! Единственный! Кому ты всё оставишь?

Нина посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. И вдруг улыбнулась – той самой улыбкой, которой встречала в цехе бракованную партию, зная, что докажет свою правоту.

— А я тебе ничего не оставлю, Тимоша, — сказала она ласково. — Ни квартиры, ни украшений, ни даже самовара. Я уже всё решила.

— Что решила? — Тимофей шагнул к ней, но Нина даже не отшатнулась.

— Завещание, — ответила она. — Я оставлю всё благотворительной организации. Онкологическим больным. Детям. Пусть лучше им достанется, чем такому, как ты.

Тимофей замер. На лице его отражались разные чувства: неверие, злость, обида, страх. Потом всё схлопнулось в одну точку – ненависть.

— Ты... ты старая... — начал он.

— Ах да, — перебила Нина. — И ещё. Если ты сейчас скажешь хоть одно грубое слово – я вызову охрану и напишу заявление в полицию. О нападении. Так что подумай, прежде чем рот открывать.

Тимофей открыл рот и закрыл. Открыл снова. Закрыл.

Он смотрел на мать и не узнавал её. Перед ним стояла не та уставшая женщина, которую он привык видеть на кухне. Перед ним стоял кремень. Тот самый, который сорок лет держал цех.

— Ты не посмеешь, — выдавил он наконец.

— Уже посмела, — ответила Нина. — Нотариус был вчера. Всё подписано. Так что, сынок, иди. Живи своей жизнью. А меня в ней больше нет.

Тимофей постоял ещё минуту, глядя на неё с ненавистью и недоверием. Потом развернулся и вышел. Дверь хлопнула, но Нина даже не вздрогнула.

Она подошла к окну, опираясь на палочку, и долго смотрела на тополя. За ними, где-то далеко, гудел завод. Её завод. Её жизнь.

— Отвоевались, — прошептала она.

Впервые эти слова прозвучали не горько, а торжествующе.

Нина Степановна сидела в маленькой комнате – той самой, куда её выселила Света. Но теперь комната была её, и только её. Тимофей съехал после размена, получив свою долю – маленькую однушку на окраине, которую Нина специально выбрала подальше, чтобы не мозолил глаза.

На столе стоял самовар. Настоящий, тульский, хохломской. В нем заваривался чай – любимый, с бергамотом.

Рядом лежало письмо. От Семёныча: «Нина, приезжай. Шестьсот шестьдесят шестой цех без тебя скучает. Место в совете ветеранов для тебя найдётся. А хочешь – просто чай пить приходи. Всегда ждём».

Нина улыбнулась и отложила письмо.

В комнату заглянула женщина – социальный работник, милая девушка Лена, которую прикрепили к Нине после выписки.

— Нина Степановна, я в магазин схожу. Вам что принести?

— Сходи, Леночка, сходи, — кивнула Нина. — А я тут пока посижу, подумаю.

Лена ушла. Нина осталась одна.

Она подошла к комоду, открыла ящик, достала шкатулку. Изумруды тускло блеснули в свете вечернего солнца. Брошка отца отразила зайчик. Мамино кольцо лежало на бархате, как новенькое.

Нина погладила украшения пальцем и закрыла крышку.

— Никому не отдам, — сказала она шкатулке. — Только тем, кому правда нужно.

Она уже договорилась с фондом помощи онкологическим больным. После её смерти всё это уйдёт туда. На лекарства, на лечение, на поддержку. На жизнь.

А пока — она жива. И это главное.

За окном шумел город. Где-то далеко гудел завод. На кухне закипал чайник.

Нина Степановна села в кресло, взяла в руки вязание — тот самый носок, который начала ещё при Эвелине — и улыбнулась своим мыслям.

Сорок лет на заводе. Три месяца в больнице. Полгода новой жизни.

Она выстояла. Она выжила. Она победила.

— Ну что, самовар, — сказала она, глядя на пузатого друга. — Будем жить?

Самовар согласно блеснул начищенным боком.